Иная реальность.

Свобода — это иллюзия. Лживая, опасная сказка, которую мы рассказываем себе, чтобы не сойти с ума от отчаяния. Я осознала эту горькую истину в ту самую секунду, когда подписала контракт № 317. Моя дрожащая рука вывела корявую подпись на последней странице, пока я даже не удосужилась прочитать мелкий шрифт. Глупо. По-детски глупо. Я тогда еще верила, что у меня вообще есть выбор. Мне едва стукнуло восемнадцать. В моей жизни не было ни гроша, ни образования, ни единой родственной души, способной прикрыть мою спину. Кроме моего младшего брата Ноа, который ждет меня в казенном детском доме уже четвертый, бесконечно долгий год. Я поклялась ему, что скоро заберу его. Что я, черт возьми, сильная. Что я выстою и справлюсь. Я не знала, что за слащавым названием «Второй шанс» скрывается самая настоящая сделка с дьяволом. День, когда моя нога переступила порог особняка Джулиана Монтклира, навсегда въелся в мою память, выжженный там каленым железом. Черный, как ночь, автомобиль вез меня несколько часов, словно в пасть к неизвестности. За тонированным стеклом мелькали деревья, которые быстро сменились глухими, неприступными заборами, а затем — коваными воротами с хищными камерами наблюдения по всему периметру. Охрана, похожая на наемников, тщательно проверила документы водителя, и только тогда мы въехали на частную территорию. Я понятия не имела, куда меня везут. Дэнни из агентства лишь беспечно бросил: «Заказчик живет за городом. Не ссы, тебя встретят». Он предусмотрительно умолчал, что заказчик — сам Джулиан Монтклир. Я узнала это имя позже, когда автомобиль замер у крыльца огромного, величественного особняка. И тогда я увидела его. Он стоял на мраморных ступенях, лениво прислонившись плечом к античной колонне, и смотрел на меня так, будто я была не живым человеком, а долгожданной посылкой, которую, наконец, доставили курьером. Белоснежная рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, обнажая острые ключицы и гладкую бледную кожу. Рукава небрежно закатаны до локтей, открывая сильные жилистые запястья. Светлые волосы растрепаны, будто он либо только что встал с постели, либо вообще не ложился. Но больше всего меня поразили его глаза — холодные, болотные, пронизывающие насквозь. В них мерцала ленивая сталь, полное безразличие ко всему миру, и в то же время — хищное внимание, словно он уже видел каждую мою косточку и каждый страх. — Ну что, — протянул он с низкой, бархатистой хрипотцой, когда я, запинаясь, выбралась из машины. — Приехала. Я застыла на месте, вкопанная его тяжелым взглядом. Он бесцеремонно скользнул по моему лицу, по дешевому платью, по тому, как я судорожно вцепилась в ручку старой сумки, будто она могла стать моим щитом. Сердце пропустило удар, в горле пересохло. Я открыла рот, собираясь представиться, выдать хоть что-то вежливое, но слова застряли в горле, превратившись в жалкий ком. Он усмехнулся. В его ухмылке было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Не бойся, — бросил он, и его голос сочился ядовитой насмешкой. — Я не кусаюсь. Пока что. Он развернулся и направился в дом, даже не удостоверившись, следую ли я за ним. Это был не жест доверия. Это был приказ. Я пошла. Потому что, как я уже поняла, выбора у меня не было и не будет. Внутри особняк оказался еще более роскошным и давящим, чем снаружи. Огромные, уходящие ввысь потолки, полированный мраморный пол, в котором отражался свет гигантской хрустальной люстры, разбрасывавшей по стенам тысячи мерцающих бликов. В гостиной стоял огромный белый кожаный диван, который стоил больше, чем вся моя прошлая жизнь, а у стены красовался бар с десятками дорогих бутылок. Джулиан грациозно опустился в кожаное кресло, закинул ногу на ногу и уставился на меня с нескрываемым интересом хищника, изучающего добычу. — Садись, — приказал он, кивнув на диван. Я подчинилась, присев на самый краешек, чувствуя себя чужой в этом ледяном дворце. Он не сводил с меня глаз — буравил, оценивал, взвешивал, словно я была новой вещью, которую он только что приобрел. — Адель Харт, — медленно, смакуя, произнес он мое имя, пробуя его на вкус. — Восемнадцать лет. Беспризорница. Брат-калека в приюте. По моей коже побежали противные мурашки. Откуда он знает? Досье. Ну конечно. Агентство продало меня ему с потрохами, как дешевый товар. — Зачем я вам? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем дрожащие колени. Внутри меня все перевернулось от страха и злости. Он усмехнулся. Медленно, почти лениво, но глаза его остались холодными и жесткими. — Затем, что мне нужна личная помощница, — процедил он. — У меня сеть казино. Огромный поток дерьма: бумаги, графики, встречи. Ты будешь делать все, что я скажу. В любое время дня и ночи. Я кивнула, ощущая, как ледяной холод разливается по венам. «Помощница». Слово звучало безобидно, но его взгляд говорил об обратном. Я чувствовала подвох, липкое предчувствие опасности, но не могла понять, где таится ловушка. — И еще, — добавил он, и голос его стал тише, глубже, пробирая до костей, — здесь не задают лишних вопросов. Ты поняла, Адель? — Да, — прошептала я, сглатывая. Он задержал на мне взгляд еще на несколько томительных секунд, словно наслаждался моей покорностью. Затем плавно поднялся, направился к бару и плеснул себе виски. Он сделал долгий глоток, даже не предложив мне. Я была недостойна его напитков. — Твоя комната на втором этаже, — бросил он через плечо, холодно и безразлично. — Слева, первая дверь. Завтра в восемь утра ты будешь на кухне, готовая к работе. Я пью черный кофе. Без сахара. Лучше запомни это с первого раза. Он говорил так, будто я была не живым человеком, а частью интерьера, которую можно перемещать и использовать по необходимости. Его властность давила на плечи неподъемной плитой. Я поднялась, чувствуя, как ноги наливаются свинцом и дрожат. — Спокойной ночи, — выдавила я, направляясь к лестнице. Он не ответил. Только хмыкнул и сделал еще один глоток виски, наблюдая за мной сквозь стеклянную стену бокала. Комната оказалась роскошнее всей моей бывшей квартиры. Огромная кровать с белоснежным бельем, панорамное окно, выходящее в мрачный, ухоженный сад, и шкаф, доверху забитый новой одеждой. На аккуратно заправленной подушке лежала записка, написанная твердым, мужским почерком: «Одежда — в шкафу. Размер угадал с первого взгляда. Джулиан». Я сжала записку в кулаке, чувствуя, как внутри все переворачивается от этого откровенного заявления. Он знал мои параметры. Он лично выбирал для меня наряды. Он уже решил, что я принадлежу ему. Я распахнула дверцы шкафа. Платья, блузки, юбки — все из дорогих тканей, все идеально подходящие. Я провела кончиками пальцев по прохладному шелку, и мне стало по-настоящему страшно. Не от красоты вещей. А от того, что их выбрал для меня этот мужчина. Он проник в мое личное пространство, даже не спросив. Я рухнула на огромную кровать, уставившись в лепной потолок, и думала о Ноа. О его счастливых глазах, о том, как он ждет меня. О том, что я просто обязана вернуться. «Я справлюсь, — твердила я себе, как мантру. — Это просто работа. Я сделаю все, что нужно, и мы уйдем. Навсегда». Я не знала тогда, что уйти от Джулиана Монтклира будет невозможно. Он никогда не отпускает то, что считает своим. Ночью мне не спалось. В доме стояла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных напольных часов, разносящимся эхом по мраморным залам. Я лежала, вглядываясь в черноту потолка, прокручивая в голове свою прошлую жизнь: комнату с ободранными обоями, вечный холод, голодный панцирь и Ноа. Я почти провалилась в забытье, когда услышала шаги в коридоре. Медленные, тяжелые, уверенные. Шаги хищника, который крадется к своей жертве. Кто-то шел по коридору. Неспешно, будто у него была целая вечность. Шаги затихли прямо у моей двери. У самой ручки. Я замерла, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра, готовое вырваться из груди. Моя рука непроизвольно потянулась к дверной ручке, чтобы проверить, заперта ли дверь. Я сама не помнила, закрывала ли я ее. Дверная ручка дрогнула — раз, второй, словно за ней кто-то невидимый пробовал замок на прочность. Затаив дыхание, я смотрела на темную деревянную дверь, боясь даже моргнуть. Затем шаги двинулись дальше — к лестнице, вниз, и растворились в тишине. Я не знала, кто это был. Но в глубине души я знала точно: он проверял, заперта ли я. Проверял, насколько я послушна. Я не сомкнула глаз до самого утра. Утром я спустилась на кухню ровно в восемь. Джулиан уже сидел за массивным столом с чашкой дымящегося кофе. На нем была черная рубашка, расстегнутая почти до груди, и выглядел он так, будто не спал всю ночь, терзаемый собственными демонами. — Ты пунктуальна, — холодно отметил он, даже не поднимая на меня глаз. — Кофе сварила? — Нет, — ответила я, чувствуя, как в груди закипает раздражение. — Вы сказали, что я должна просто быть здесь в восемь. Он медленно поднял на меня взгляд. В его болотных глазах сверкнула опасная искра — смесь удивления и ледяного гнева. — Я сказал, что ты должна быть на кухне в восемь, — произнес он с расстановкой, вкладывая в каждое слово угрозу. — И я сказал, что пью черный кофе. Неужели твоих серых клеток не хватило, чтобы догадаться приготовить его заранее, не дожидаясь приказа? Я застыла, чувствуя, как внутри все сжимается от его уничтожающего тона. Внутри меня боролись два желания: броситься вон и дать ему пощечину. — Я не знала, — ответила я, сглатывая ком в горле и пытаясь держать голос ровным. Он усмехнулся, но усмешка вышла злой. Он поднялся из-за стола, не спеша подошел к кофемашине и нажал пару кнопок. Агрегат зашумел, наполняя кухню терпким ароматом, в котором мне чудился запах пороха. — Запомни, Адель, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Я не терплю ошибок и не люблю повторять. Ты должна предугадывать мои желания. В следующий раз ты будешь знать. Он взял свежую чашку, сделал глоток и, наконец, удостоил меня своим долгим, тяжелым взглядом поверх фарфорового края. От его прикосновения взгляда по коже побежали мурашки, и я ненавидела себя за эту реакцию. — Ты не завтракала, — сказал он, и это прозвучало как констатация факта, а не как вопрос. Будто он знал все обо мне, включая пустоту в моем желудке. — Я не голодна, — отрезала я, хотя живот предательски скрутило. Его глаза потемнели, став почти черными. — Ты будешь есть, когда я приказываю, — спокойно, но с ледяной сталью в голосе произнес он. — Я сказал, что мы завтракаем. Я смотрела на него, чувствуя, как в груди поднимается обжигающая волна. Это был не страх. Это была ярость. Я не хотела быть его марионеткой, его ручной собачкой. Я не хотела, чтобы он решал, когда мне дышать, когда есть и когда пить. Но я кивнула. Подавила свою гордость. Ради Ноа. Он улыбнулся, и от этой холодной, собственнической улыбки меня пробрал озноб. Мы завтракали в давящей, звенящей тишине. Я механически жевала яичницу, которую он приготовил, и совершенно не чувствовала вкуса. Только его неотрывный, изучающий взгляд на себе. Его глаза блуждали по моим губам, по тому, как я сжимаю вилку, и в них читалось откровенное, почти животное удовлетворение. — Сегодня у меня деловая встреча, — бросил он, когда я с трудом проглотила последний кусок. — Ты едешь со мной. — Я не готова, — сорвалось с губ раньше, чем я успела подумать. Он лениво приподнял одну бровь, и в этом жесте было столько высокомерия, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Я не спрашивал, готова ли ты, Адель, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — Я сказал, что ты поедешь. Запомни это раз и навсегда: я не спрашиваю. Я говорю. Я опустила глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от бессилия. Первый день. А я уже с ужасом понимаю: он никогда не спросит, хочу ли я. Он всегда будет решать за меня, перекраивать мою волю под свои желания. — Хорошо, — выдохнула я. — Я поеду. Он усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный, дикий огонь. — Хорошая девочка, — протянул он тихо, ласково, но от этой ласки кровь стыла в жилах. Машина была белой, низкой, как хищный зверь, притаившийся перед прыжком, с тонированными стеклами, скрывающими его нутро. Я скользнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как дорогая кожа обволакивает мое тело, как капкан. Джулиан сел за руль, и двигатель зарычал низко и угрожающе, словно живой зверь. — Не бойся, — бросил он, нажимая на газ. — Я не выношу медленной езды. Он вдавил педаль в пол, и машина рванула с места, вжимая меня в сиденье. Я вцепилась в подлокотник, чувствуя, как ветер со свистом проносится за окном, а деревья сливаются в одну сплошную, размытую зеленую полосу. — Вы безумец! — вырвалось у меня, когда мы влетели в крутой поворот. И он рассмеялся. Впервые за все время я услышала его смех — низкий, почти звериный, полный дикой, необузданной радости. — Держись крепче, — рявкнул он, и прибавил скорость. Я закрыла глаза, ощущая, как внутри все переворачивается. Не от страха. От адреналина, от бешеной волны жизни, которую он влил в мои вены. Я чувствовала себя… живой. В казино царил хаос. Грохот музыки, звон монет, переливающийся свет, и пьяные голоса. Я шла за Джулианом, чувствуя, как толпа расступается перед ним, как морские волны перед носом корабля. Он проходил сквозь них, не замечая никого, и люди склоняли головы. Он остановился у барной стойки и заказал два бокала ледяного шампанского, не спрашивая моего согласия. — Пей, — приказал он, протягивая мне бокал. — Я не хочу, — ответила я, скрестив руки на груди. Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом. Его глаза потемнели, став почти черными, и в них отразилось нечто такое, от чего по моей спине побежали ледяные мурашки. — Я не предлагаю тебе выбора, Адель, — прошипел он тихо, наклоняясь к моему уху. Его горячее дыхание обожгло кожу. — Я говорю, что ты пьешь. И ты выпьешь, если не хочешь, чтобы вечер испортился. Я взяла бокал дрожащей рукой. Шампанское обжигало холодом, пузырьки щекотали нос. Я сделала глоток, чувствуя, как его взгляд тяжелеет, становится почти осязаемым. — Ты чертовски красива, когда подчиняешься, — прошептал он, и в его голосе проскользнула едва заметная, собственническая ласка, от которой у меня подкосились ноги. — Запомни это накрепко. Я сжала бокал так, что побелели костяшки, чувствуя, как внутри закипает темное, яростное пламя. Я не хотела быть красивой для него. Я не хотела ему нравиться. Но я не могла остановить то, как мое сердце предательски билось быстрее, когда он смотрел на меня своим диким, собственническим взглядом. Через бесконечный час мы наконец уехали. Я шла за ним к машине, чувствуя, как ноги дрожат, а перед глазами все плывет. Шампанское ударило в голову, превращая реальность в зыбкий туман. Или это был просто он? Он галантно, но властно открыл мне дверь, и я, спотыкаясь, села внутрь. Он сел рядом, завел мотор, и мы сорвались с места, увозя меня из шумного ада в ад персональный. — Ты устала, — сказал он, и это был не вопрос, а приговор. — Немного, — прошептала я, чувствуя себя разбитой. — У нас еще есть дела. Я кивнула, ощущая, как внутри все сжимается от тоски. Я мечтала, чтобы этот день рухнул в небытие. Я хотела только одного: заползти в свою комнату, закрыть глаза и забыть весь этот кошмар. Но я знала одно: он не позволит мне забыть. Он всегда будет напоминать, кто я и чья я. Когда мы вернулись в холодный, пустой особняк, я молча, не оборачиваясь, направилась к лестнице. Джулиан не остановил меня. Он лишь смотрел мне вслед, и я кожей чувствовала его тяжелый взгляд на своей спине. Вбежав в комнату, я с грохотом захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое разорваться на части. «Это просто работа, — твердила я себе, вцепившись ногтями в ладони. — Просто работа. Я справлюсь. Я чертовски обязана справиться». Но в глубине души, в самой черной ее глубине, я уже понимала: эта «работа» — моя золотая клетка. А Джулиан Монтклир — мой жестокий, холодный тюремщик. Я рухнула на кровать, глядя в ледяной потолок, и чувствовала, как по венам разливается липкий, всепоглощающий холод. «Я не позволю ему сломать меня», — мысленно поклялась я, сжимая кулаки. Но я уже чувствовала, как его темная тень накрывает мою жизнь, пропитывая ее собой, оставляя несмываемый, горький след. Он сделает все, чтобы я принадлежала ему. И, к своему ужасу, я начинала догадываться, что, возможно, он уже победил.