Червиния: Гапчаки

Ночь опустилась на лесной лагерь повстанцев, укрыв его плотной шалью тьмы и тумана. В глубине чащи, скрытые густыми кронами и раскидистыми ветками, робко дрожали отсветы костра. Огонь был разведён в глубокой яме, чтобы пламя не выдало беглецов, и лишь тусклые багровые блики плясали на суровых, уставших лицах крестьян. Вдали, на самой границе темноты, едва заметными тенями проносились часовые, зорко вглядывающиеся в ночной лес. Илеана сидела у самого огня, обняв колени. Её звонкий, но мягкий голос тихо лился над лагерем, выводя старинную, печальную песню червинцев. Это был напев тех далёких времён, когда их предки — уставшие, обессилевшие изгнанники, потерявшие родные очаги, — под предводительством сурового князя Бронислава вышли к берегам Синего моря. Песня вела повествование дальше, сквозь года, напоминая о жестокой сече с беспощадным Кара-ханом, предводителем печенегов и дарузов. Тогда князь Бронислав наголову разгромил кочевников, а в знак примирения и нерушимого союза взял в жёны красавицу Гёкче, дочь побежденного хана. На этих словах многие у костра невольно обернулись. На брёвнах, чуть в стороне от остальных, сидели Булат и его молодая жена Айнура. Они были дарузами и исповедовали ислам, но сидели здесь, плечом к плечу с христианскими повстанцами. Им, гордым степнякам, претило жестокое засилье османов и неподъёмные налоги султана. При Червинском деспотате их народ веками жил в сытой автономии: дарузы разводили лучших на побережье лошадей, кочевали по степям и лишь формально подчинялись деспотам, сохраняя свои суды и обычаи. Османы же растоптали эту свободу, лишив дарузов прав и превратив в бесправных подданных. Булат и Айнура были незаменимыми разведчиками — они знали степи, дороги и турецкие заставы лучше любого другого повстанца. Среди османов они почти не привлекали внимания.. И всё же в лагере на них порой косились с подозрением: вековая настороженность вытравливалась из крестьянских душ неохотно. Когда Илеана вывела последнюю, протяжную ноту, песня затихла, и над лагерем повисла густая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как изредка с сухим треском лопаются и стреляют искрами прогоревшие поленья. Илеана поднялась с бревна, поправила на плечах платок и тихими шагами направилась вглубь лагеря, мимо наспех сооружённых из лапника шалашей. Старый партизан Славко проводил её долгим, тяжёлым, нечитаемым взглядом. Этот взгляд не укрылся от зорких глаз Айнуры. Она слегка придвинулась к мужу и тихо, едва шевеля губами, произнесла на родном дарузском языке: — У него недобрый взгляд. Берегись его, Булат. Мужчина едва заметно кивнул, не сводя глаз с угасающих углей: — Вижу. Он смотрит так, словно прячет змею за пазухой. Будем начеку. Тем временем Илеана скользнула в полумрак самого дальнего шалаша, где горел лишь слабый масляный каганец. Здесь, на подстилке из сухой травы и овечьих шкур, лежал Василь. Он не спал — думы о грядущей мести санджакбея и о судьбе Червинии не давали ему сомкнуть глаз. В проёме шалаша показался силуэт девушки. Лунный свет, пробившийся сквозь ветви, серебряным саваном лёг на её плечи. Василь приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо: — Илеана? Что случилось? Нападение? Девушка не ответила. Она молча развязала и сбросила на землю головной платок. Затем её тонкие пальцы расстегнули ворот, и простая холщовая рубаха соскользнула с её плеч, обнажая девичье тело, казавшееся в лунном сиянии выточенным из мрамора. — Жизнь слишком коротка, Василь, чтобы терять время на страх и сомнения, — тихо, но с абсолютной уверенностью в голосе произнесла она. Илеана опустилась перед ним на колени. Василь замер, не смея дышать, подсознательно пряча свою покалеченную, иссохшую руку. Но она словно не замечала его изъяна. Девушка наклонилась к его лицу и мягко, но властно прижалась своими губами к его губам. Василь не отстранился. Всё его существо, истосковавшееся по теплу и свету в эти тёмные времена, отозвалось на этот поцелуй с неистовой силой. Он крепко прижал её к себе здоровой правой рукой, вдыхая запах её волос, пахнущих костровым дымом и ночной свежестью. В его груди разлилось щемящее, сладкое чувство, и в голове мелькнула единственная ясная, как этот лунный свет, мысль: "Завтра же... Завтра же попрошу отца Константина обвенчать нас перед лицом Бога. Чему быть, того не миновать".