На грани

Хейнрикс, будучи дознавателем, мог убедиться: у любого человека есть свой предел прочности. Он неоднократно видел со стороны, как люди, самые крепкие и стойкие, надёжные и верные, не уступающие прочности адамантию, ломаются под давлением обстоятельств или целенаправленных действий – в том числе и его собственных. Были и такие, как ртуть: неуловимые, принимающие форму любого подходящего сосуда; они в погоне за приспособляемостью теряли себя под влиянием многократных изменений, и даже не замечали этого. Он – не мог себе позволить подобного. Также Хейнрикс знал, что любой псайкер – в том числе и выдержавший санкционирование – рано или поздно станет ходячей угрозой как для себя, так и для окружающих. Знал – и всё же, всего на мгновение утратив контроль – уже не смог его вернуть. Стоило однажды оступиться, допустить единственную неконтролируемую реакцию – и лавина накрыла его с головой, вытесняя из памяти лицо несчастного офицера. Он не смог даже закричать. Хейнрикс не думал, куда именно шёл: просто позволил почти негнущимся ногам нести его. Тихий, почти неслышимый скрежет механизмов подьёмника – состояние техники было идеальным – иного от корабля Вольного Торгоца странно было ожидать. Знакомое кресло и незаконченная партия создавали иллюзию покоя. Значит, именно это он искал? Он с трудом осмотрелся. Встать с кресла сил не было. Знакомые подлокотники скрывались под коркой льда. На доске замерли фигуры в ожидании игроков. В тот раз был его черёд играть белыми. Цугцванг, в который он сам себя загнал. Оставленная партия никогда не будет завершена. Хейнрикс не помнил, когда его воля начала разрушаться. Происшествие с молодым офицером – всего лишь следствие. Малейший изъян, как точка напряжения стекла, мог стать тому причиной. Потусторонний голос – искажённое отражение его собственного – шептал всё громче, подтачивал остатки воли, мягко направлял к падению в бездну. Ледяное онемение поднималось от кончиков пальцев к запястьям и дальше – вверх по предплечьям, обещая соблазнительное забвение. Тяжеловатый шлейф пряно-сладких духов и тихий звон многочисленных тонких серебряных браслетов предвосхитил её появление. Этот запах настоящей терранской гвоздики – одному Императору известно, как он просочился в Коронус – всё время опережал её. Быстрее, чем представление сенешаля. Не сестра Арджента – увы. Она бы не стала тратить время на сомнения или попытки разобраться в происходящем. "Император узнает своих", – так она всегда говорила, и слова её не расходились с делом. Выстрел её тяжёлого болтера стал бы наивысшим благом. Его Делирия. Его бредовое наваждение. Он знал, что имя ненастоящее, и осталось от её криминального прошлого – ему было всё равно. – Хейн? Я тебя искала, а ты здесь... Что с тобой? "Хейн". От кого-нибудь другого такое обращение прозвучало бы фамильярно и неуместно, но из её уст звучало успокоительной музыкой. Разумеется – рано или поздно именно она нашла бы его. Это же именно её кабинет, поэтому ничто не оградило её от совершения первой ошибки. Может – он так и остался в анатомической опере Тервантьяса. Может – чудесное спасение руками этой женщины было частью жестокого кошмара, призванного причинить как можно больше боли, выпотрошить душу, ни один её закоулок не оставив нетронутым. Простая в своей извращённости идея: замкнуть в круг кошмары и надежды, заставляя их подпитывать друг друга. Превратить человека в перпетуум мобиле для воспроизводства мучений. – Не подходи ближе! – голос предательски дрожал, заставляя ещё сильнее стыдиться собственной слабости. – Я пытаюсь предотвратить прорыв, и могу тебе навредить. Один шаг, второй. Без признаков страха или отвращения. Она не собиралась слушать. Всегда поступала, как считала нужным. – Как ты можешь говорить подобное? Я не боюсь: ни тебя, ни твоих сил. Хейнрикс старался удержать её от необдуманных действий – и страстно желал, чтобы она их совершила. Пытаться предотвратить случившееся – поздно. Мысли путались всё сильнее. Лишь знакомая фигура и светлое пятно преждевременно поседевших волос заставляло сосредоточиться. Она никогда не стеснялась седины, необычной для такой молодой женщины; и никогда не считала нужным рассказывать о её причинах. Хейнрикс, впрочем, увидев её шрамы и обладая знаниями о методах дознавателей – догадывался. Она не стыдилась шрамов; напротив – словно гордилась ими, и легко позволяла прикасаться к ним. До сих пор ей удавалось лавировать между силами, грозящими разорвать Простор Коронус на части; она наверняка не отступится и будет до последнего искать решение. Без сомнения, полезное качество для Вольного Торговца, но сейчас не место и не время для упорства. Её оптимизм поражал. Проклятие обошло её стороной, поэтому она не знала, что в битве с ним невозможно победить. В человеческих силах лишь отсрочить поражение. Или – в крайнем случае – уйти на собственных условиях. Хейнрикс чувствовал, что уже лишился подобной роскоши. Что окончательно его сломило – истязания в Коморре или неожиданное убеждение в том, что ему не обязательно постоянно изображать неуязвимость? Делирия продолжала приближаться. Хейнрикс теперь мог рассмотреть выражение её бледного лица: синеющие от холода губы, постукивающие зубы – и широко раскрытые глаза, свидетельство страха. Страха за него, – запоздало понял он. Именной стаб-револьвер – так спасительно близко. Она и не подумала потянуться к своему оружию – вторая ошибка. Малейшее усилие, всего один выстрел – и милосердие настигнет его. Дотянуться и избавить Делирию от угрозы самостоятельно Хейнрикс не мог. Любое усилие – физическое или волевое – приближало неизбежное. Узкая ладонь осторожно, чтобы случайно не причинить лишней боли, коснулась скулы, обожгла знакомым теплом. Колючая щетина – Хейнрикс давно себе этого не позволял. Уголок рта непроизвольно дёрнулся вверх – последствия давнего пареза, должно быть. Лёд с тихим угрожающим хрустом разрастался, поглощая тонкие пальцы. Делирия отняла руку, стряхивая ледяную корку. У неё ещё оставалась возможность отступить. Вместо этого она наклонилась ближе. Третья ошибка. – Проснись, – её руки обхватили плечи дознавателя. Он мог видеть, как лёд на полу хищно расползается и поднимается по её ногам, отрезая ей путь к отступлению. – Нет. Не надо... Так привычно было извлекать слова из других. Извлекать их из себя – намного мучительнее. – Я здесь. С тобой, – любимый голос подарил мгновение покоя. Воли бороться больше не осталось. Сдаться, раствориться в забвении, позволить остаткам боли обвалиться в ничто – оказалось невероятно легко. Потусторонний холод – молчаливый и безжалостный – быстро поглощал их. Притуплял боль, пока она не исчезла совсем. Прорыв закрылся, но ни Хейнрикс, ни Делирия этого уже не узнали. Так Абеляр и нашёл их: навечно застывших в глыбе кристально прозрачного льда, молчаливых и вечно прекрасных.