Адливун

Смерть — небытие. Ненависть делает людей умнее, и по этой причине Блэйд выдворяет из задворок своего подсознания её выточенный холодный образ. Его расщепляет от омерзения к ней. Но ревность — истинное проявление нелепицы по той причине, что страдать из-за уязвленного самолюбия и живого воображения характеризуется смертоносным танцем на острие лезвия и заведомому проигрышу. Каждый грёбаный раз, когда он замечал смазанный гранат на её тонких губах, всё чего он отчаянно жаждал, — впечатать её тощее тело в заблёванный кафель и выглотать сиплый крик в собственные лёгкие. Он её ненавидит, и в этом заключается истина. Он жаждет сравниться с богами, но ни это ли несомненное безумие? Это настоящая, блять, трагедия. Она начинается с момента его прозрения и осознания того, что он не способен найти покоя. Ни в жизни, ни в смерти. Ни прежде всего в ней. Только лишь отсутствие отпущения и извечная борьба за гибель. Но, какая жалость, вкусить её сладострастного поцелуя он не способен. Всё, что ему доступно в текущий момент, — направлять собственное понимание правосудия в каменное изваяние её образа и задыхаться от бессилия по той причине, что это блядство — начало и конец её существования. Мертвецы не знают страха. — Что ты хочешь от меня? Понятие античной эстетики скалится ему в перекошенное лицо, и к его ужасу он осознаёт, что не способен расцепить собственные пальцы. Она хрипит, но не задыхается. К его кадыку подступает кислая блевотина, когда он ощущает покорёженной ладонью её лезвийный кадык. Блэйд смеётся, потому что правда разбивает ему лицо. — Зачем ты пришла? Корнелия… Он вздёргивает её за волосы. Измазанный в крови и слюне меч внедряется сквозь её приоткрытые в насмешке губы, но в текущий момент ему было неудобно держать лезвие в своих пальцах. Кровь окропляет грязные бинты. Блэйд трясется от околелого гнева, потому что его возбуждает держать в руках чью-то жизнь. Её жизнь. — Ты ведь знаешь, что я не могу по-другому. Вдавливая лезвие ей глубже в глотку, он расстёгивает ширинку грязных брюк. Она не может по-другому? Но способна ли она на что-то сейчас, когда кошениль выливается из её рта, а он борется с жаждой вырезать ей язык? Сейчас Блэйд слышит чавкающий звук собственной победы. — Ты безумная шлюха. Блэйд трахает её на сухую, соскребая членом со слизистой концентрат чистого яда. Она достойна насилия. Ненависти и спермы на лицо. Корнелия — не жертва. С каждым внедрением в тощее тело смеющееся лезвие вырезает на её языке его собственные инициалы. Блэйд останется в ней штаммом. Опухолью мирового масштаба. Искушением. В ней он обрёл знание о проклятии тела и памяти времени. Вылизывая вкрапления крови с её выточенного подбородка, Блэйд ощущает бесконечное разложение на ланцете собственного языка. — Ты никогда не освободишься. Корнелия скулит сквозь ощерившееся лезвие, и он едва осознаёт ею сказанное. Никто не вспомнит её. Она не останется пределом чужих мечтаний. Трахать это тело –апогей неразумности. Тёмный эрос. Блуд. Это не смертоносная сила поэзии. Ненастоящая страсть. Блэйд жалеет, что соприкоснулся с этой грязью. — От тебя? Он скалится. Его криваяусмешка отскакивает от лезвия и впечатывается ей в подкорку разума левиофановым стремлением и самоотверженностью. Корнелия — сточная канава, и в момент, когда Блэйд кончает в неё с глухим выдохом, он фиксирует в собственных пальцах лезвие и вдавливает ей в глотку ещё сильнее. Мертвецы не знают страха. Трясущимися пальцами свободной руки он впечатывается ей в язык и вытягивает его на себя. Её святое сопротивление наполняют утробу голодной земли, но Блэйд всегда был сильнее неё. …но по какой причине она боится? Треск. Треск. Вопль. Чистейший глокеншпиль внедряется ему в разум, и Блэйд отчаянно жаждет утратить собственную вечность. Перестать слышать её. Она выбрала быть ничем, так пусть же останется безмолвной. Отрезая язык и отшвыривая его в заблёванный угол комнаты, чужое имя больше не подобно клейму для него. Он наслаждается её агоничным воплем и заходящимся в конвульсиях телом. Засовывая ей в заполненный кровью рот завядший цветок с Адливуна, Блэйд искупляет последнее сожаление. Моральное уродство и её вечное молчание — его победа.