Интеграл желания

Если бы существовала премия за самый идиотский, но при этом гениальный план в истории человечества, Осаму Дазай уже мысленно репетировал благодарственную речь с искренними слезами гордости на хитрых глазках. Сценарий был прост до неприличия и надёжен, как швейцарские часы, собранные пьяным мастером в пятницу вечером после зимних праздников. Завтра контрольная по математике, и Осаму знал об этом факте с той же степенью уверенности, с какой знал, что вода мокрая, небо голубое, а Куникида Доппо ещё голубее, ходячий комплекс отличника в сочетании с подавленной сексуальностью. Математика была врагом Осаму, Куникида был дружеским ресурсом, а ресурсы, как известно в широком мире, нужно эксплуатировать. План состоял из трёх этапов. Этап первый: создание ситуации безвыходности. Этап второй: попадание на территорию дружественной "страны". Этап третий: тактическое соблазнение с последующей капитуляцией объекта и получением кубка с золотыми ответами. Чистый прагматизм, замаскированный под роковой эротизм. Осаму даже не считал это аморальным, ведь наоборот, он дарил Куникиде уникальный жизненный опыт, который тот никогда в своей жизни не почувствует больше. Разве не этого хочет каждый восемнадцатилетний юноша с моральными принципами, выкованными из твёрдого чугуна? Реализация первого этапа началась сразу после последнего звонка. Класс опустел с быстротой тонущего корабля около ледника, оставляя за собой лишь запах мела и счастья от возможности ретироваться домой. Куникида, разумеется, остался. Он всегда оставался, чтобы проверить, закрыты ли окна, вымыта ли доска и не забыл ли кто-нибудь свою совесть на парте в виде тетрадки, сумки или грубых рисунков учителя. Осаму подошёл к нему с выражением лица, которое тренировал перед зеркалом три вечера подряд. Это было лицо трагически непонятого гения, балансирующего на грани академической катастрофы. — Кукарекуда-кун, — произнёс он, вкладывая в голос ровно столько бархата, чтобы это звучало как обещание, а не как просьба с специальным насилием над именем — У нас проблема! Куникида поднял глаза от своего конспекта. В его взгляде читалось всё: усталость, ответственность и то самое скрытое напряжение, которое Осаму планировал использовать как рычаг. — Если ты опять утопил учебник, Дазай, я не буду делиться своим. — Хуже, — Осаму позволил себе паузу для драматического эффекта, даже всхлипнул, чуть не подавившись слюной. — Завтра контрольная, а мой бедный и перегруженный информацией мозг отказывается сотрудничать. Мне нужна экстренная помощь, но не лекция, практикум. Он видел, как староста мгновенно среагировал на слово «контрольная». В мире Куникиды это понятие было священным, и просьба о помощи накануне испытания могла означать только одно: спасение заблудшей души через приобщение к знаниям в Чистилище. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе подготовиться? — уточнил Куникида, и в его голосе прозвучала та самая нотка надежды, на которую Осаму и рассчитывал. — Именно, — подтвердил Осаму, позволяя улыбке стать чуть более личной, чем того требовали уставные отношения одноклассников. — Дома невозможно сосредоточиться, там отвлекающие факторы. А у тебя... У тебя атмосфера знаний. Думаю, в таких стенах проникновение глубже. Информации. Это был ключевой момент. Приглашение домой. Для двух совершеннолетних парней, один из которых имел репутацию человека, способного соблазнить даже шкаф, а другой репутацию человека, который сжигает даже порно-журналы, это звучало как начало скандала или конец света. Но Осаму знал: педагогический долг Куникиды сильнее страха. К тому же формулировка была настолько безупречно двусмысленной, что отказ выглядел бы как личное оскорбление. Куникида замер. Его пальцы сжались на ремешке портфеля так, что костяшки побелели. Осаму наблюдал за этим с интересом энтомолога, изучающего редкий вид жуков. Он добавил финальный штрих: слегка наклонился вперёд, позволив воротнику рубашки расстегнуться на одну пуговицу больше положенного. Жест был рассчитан с точностью до миллиметра. Достаточно, чтобы заметить. Недостаточно, чтобы обвинить в непристойности. — Я обещаю быть тихим и внимательным, — промурлыкал он. — Ты же не бросишь товарища в беде? Это было бы совсем не по-старостовски. Аргумент сработал безотказно. Куникида вздохнул, поправляя очки жестом человека, принимающего судьбоносное решение. — Хорошо. Но только ради учёбы. Никаких глупостей, Дазай. Строго по расписанию. Без опозданий. — Разумеется, — согласился Осаму, пряча торжествующую ухмылку — Строго по расписанию. Второй этап плана прошёл безупречно. Дорога до квартиры Куникиды была наполнена молчанием, которое Осаму использовал как холст для своих многозначительных взглядов. Он представлял, как будет разворачиваться вечер. Сначала прелюдия в виде интеллектуальной беседы, затем плавный переход к телесной. Куникида был крепостью, осаждённой армией гормонов и любопытства, штурмовать такую цитадель в лоб было бесполезно. Нужна была дипломатия, игра на противоречиях, искусство превращения "НЕТ!" в "ну, может быть, один раз". Квартира оказалась именно такой, какой Осаму её воображал. Стерильной, как больница, упорядоченной, как список пациентов, пахнущей мылом и старой бумагой, как кабинет главврача. Здесь не было места случайностям, а значит, не было места и случайным случайностям случайных случаев. Всё должно было выглядеть как неизбежность, как логическое завершение учебного процесса, как высшая форма познания игры на стеклянном баяне. Неслучайная неслучайность. — Проходи, — сказал Куникида, снимая обувь и аккуратно ставя её рядом с другими парами, строго на одной линии — Тапочки для гостей в нижнем ящике. Осаму послушно сменил ботинки на мягкие тапочки. Ритуал перехода работал на него. Комната Куникиды была храмом дисциплины и чистоты во всех смыслах. Книги стояли ровными рядами, на столе ни пылинки, лампа давала тёплый направленный свет, шторки не закрывали свет. Куникида достал толстую тетрадь и ручку, усаживаясь напротив. Его движения были чёткими, лишёнными суеты. Он выглядел как учитель, готовый к уроку. Но Осаму видел другое: как учащённо бьётся жилка на шее старосты, как слегка порознели кончики ушей. Куникида нервничал. Он понимал, что ситуация выходит за рамки обычного репетиторства, но продолжал цепляться за спасительную фикцию "учебного занятия". Третий этап начался. Тактическое соблазнение. Осаму дал ему минуту. Пусть привыкнет к близости. Пусть расслабится в ложном чувстве безопасности. Затем медленно потянулся через стол и накрыл ладонью руку Куникиды, лежащую на тетради. Кожа старосты была горячей. Куникида не отдёрнул руку. Лишь замер, словно пораженный током, резко отводя взгляд от тетради, где записывал число. — Дазай? — выдохнул он, и в этом звуке было больше вопроса, чем укора. — Ты умный мальчик, — тихо произнёс Осаму, большим пальцем очерчивая костяшки пальцев Куникиды. — Ты должен понимать, что некоторые вещи важнее любых контрольных. Особенно когда мы одни. Он видел, как рушится защита. Как моральные принципы сталкиваются с живой человеческой потребностью, которую Куникида подавлял годами. Осаму не торопил события. Он давал старосте время осознать, что происходит, и принять это. Не как падение, а как выбор. Как осознанное решение взрослого человека, имеющего право на ошибку, на Осаму. Куникида опустил голову, глядя на их соединённые руки. Тишина в комнате стала плотной, насыщенной электричеством. Где-то далеко тикали часы, отмеряя секунды до точки невозврата. План работал безупречно. Объект был готов к капитуляции. Осталось совсем немного, чтобы превратить этот стерильный кабинет в место, где правила пишутся заново. И где ответы на завтрашнюю контрольную станут самой незначительной деталью этого вечера. По крайней мере, так думал Осаму Дазай, человек, чья уверенность в собственной правоте была столь же непоколебима, сколь и преждевременна. Дазай выпрямился, потянув Куникиду за галстук высшего качества, заставляя того встать. Староста поднялся на негнущихся ногах, высокий, широкоплечий, но абсолютно потерянный. Вся его квадратная, несокрушимая уверенность рассыпалась в прах. Осаму стянул с него очки, усмехнувшись. — Так-то лучше, — мурлыкнул Осаму, откладывая очки на стол. — А теперь поцелуй меня. — Чего? — Ты слышал. Поцелуй. Меня. Я не буду делать всё сам. Это не мой стиль. Куникида нервно сглотнул, сжимая руки в кулаки до побеления. Его кадык дернулся вверх-вниз. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только их дыханием: его, сбивчивым, рваным, и Дазая, спокойным, почти медитативным. Он впился в губы Дазая неумело, жадно, с восемнадцатилетней голодной неловкостью, сгреб в кулак ткань чужой рубашки и потянул вверх. Дазай только хмыкнул в поцелуй, позволяя и не закрывая глаза, смотря, как осыпается камень. Он не сопротивлялся, его план работал даже лучше, чем предполагалось, крепость не просто пала, крепость сама открыла ворота и выкатила красную дорожку. Поцелуй получился неуклюжим, сухим, почти формальным. Куникида понятия не имел, что делать со своим ртом в такой ситуации, а Дазаю было плевать. Он торжествовал и по-паучье запустил пальцы в светлые волосы старосты, расплетая хвост, углубляя поцелуй, показывая, как надо. Его язык скользнул внутрь, и Куникида издал сдавленный стон, то ли протеста, то ли удовольствия, то ли от нежелания. Дазай рухнул их обоих на кровать, и Куникида правда попытался что-то сказать про правила, про то, что нельзя в уличной одежде на постельное бельё, тем более на так хорошо заправленное и им стоило бы вообще прекратить эту содомию, но Дазай заткнул его новым поцелуем. Он был везде, его руки, его губы, его колено, вжимающееся в пах старосты, расстегивал пуговицы одну за другой, стаскивал рубашку, оголяя, а через минуту наглые ручища пропали, как и штаны, и трусы, как будто цыгане обворовали. Дазай лежал под ним, раскинувшись на смятых простынях. Худой, бледный, со странными бинтами, темной дорожкой волос, убегающей от пупка вниз. Его член стоял, прижимаясь к животу, влажно поблескивая головкой. Он не торопил, не подгонял, просто смотрел снизу вверх с той самой ленивой, кошачьей ухмылкой, от которой у Куникиды сводило зубы. Даже здесь он умудрялся раздражать, сводя челюсть. Теперь его благородные руки действовали сами: стаскивали оставшуюся одежду, скользили по чужим бедрам, разводили их в стороны. Собственный член ныл, истекая смазкой на внутреннюю сторону бледного бедра Дазая, почти доходя до единичного обхвата бинта. Происходящее напоминало горячечный бред, ведь провести восемнадцать лет праведной жизни, восемнадцать лет планов на идеальную жену и свадебную ночь, и просто через мгновение всё летело в тартарары под тихий смех главного хулигана школы. Его пальцы нашарили тюбик смазки, услужливо и очень неожиданно подсунутый Осаму откуда-то из складок покрывала, от неожиданности получить такого Доппо даже удивлённо вздрогнул. — Ты запланировал это, — прохрипел Куникида, выдавливая гель на ладонь. — Я планировал всё, кроме одного, — отозвался Дазай, чуть приподнимая бедра — Что ты окажешься сверху. Это приятный сюрприз, неожиданный. Куникида приставил головку к растянутому отверстию и замер. Его трясло от напряжения и переизбытка ощущений, от того, как туго и горячо сжимались мышцы Дазая вокруг его пальцев мгновением ранее. Он вошел на несколько дюймов одним долгим, медленным движением, и Дазай выгнулся под ним, застонав сквозь стиснутые зубы. Внутри было тесно, жарко, влажно. Куникида зажмурился, боясь пошевелиться, боясь кончить прямо сейчас от одного только ощущения чужого тела, обхватившего его член. Это было бы просто позорно, нет, даже хуже позорного. Дазай дышал часто, поверхностно, но продолжал улыбаться, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. Доппо начинал сначала робко, неуверенно, прислушиваясь к каждому всхлипу Дазая, затем быстрее, затем совсем потерял ритм, вбиваясь в горячее нутро с той отчаянной, неуклюжей силой, пару раз случайно вытаскивая от переизбытка смазки, ни разу не попав по простате и наверное даже не зная о ней так таковой, на скорость, на какую способен только тот, кто слишком долго себя сдерживал. Кровать ходила ходуном. Спинка ритмично билась о стену, грозясь оставить четкую царапину на стене. Куникида кончил первым, его тело содрогнулось, спина выгнулась дугой, и он, успев вытащить, излился на живот и грудь Осаму, хрипло простонав что-то нечленораздельное. Этого хватило, чтобы Дазай тоже переступил черту, с тихим, сдавленным вздохом, забрызгав собственный живот и грудь Куникиды горячими белыми каплями. Спустя несколько мгновений, Доппо, наплевав на чистоту своей постели, вытерся об одеяло и откатился на спину. Его член, все еще не опустившийся, но уже расслабленный, безвольно лежал на бедре. Он смотрел в потолок, пытаясь восстановить дыхание, и в голове билась только одна связная мысль: "Я только что переспал с мужчиной. С Осаму Дазаем. На своей кровати, за ответы, в своём доме..." — Ну так что, — раздался ленивый голос рядом. Дазай потянулся, как кот, даже не пытаясь прикрыться, даже не стесняясь и не выглядя отраханным. Максимум жизнью — А теперь можно и об ответах поговорить. Ты обещал, Оппи. Контрольная завтра, забыл? Куникида сел. Его тело ломило, в мышцах разливалась приятная, тягучая усталость. Он бросил взгляд на пол, где валялся листок с ответами, затем на Дазая, развалившегося на его подушке с видом победителя. Вздохнул, потянулся за бумагой, получил хлопок по заднице. Это было унизительно. Он продал свои принципы за... за что? За секс? За то, чтобы кто-то сдал? Но слово есть слово, он обещал ответы и он их даст. А завтра, на контрольной, будет сидеть с осознанием, что Осаму Дазай сдаёт только благодаря ему. — Держи, — сказал Куникида, протягивая листок. — Тут всё. Только, не завали. После такого... это было бы просто отвратительно. Осаму от счастья просто схватил, ни разу не просмотрев. Отлично, просто шикарно. План работает на все 100% ____________ Контрольная по математике началась ровно в девять утра. Учитель, сухой как палка старик с вечно поджатыми губами, раздал бланки и засек время. Класс наполнился шорохом бумаги и нервным постукиванием ручек. Дазай потянулся, хрустнул шеей и с видом победителя выудил из кармана сложенный вчетверо листок. Куникида через ряд от него сидел с каменным лицом и даже не смотрел в его сторону. Осаму развернул шпаргалку. Первая строка гласила: "Кокуго Хёгэн — это особая форма языкового выражения, характерная для литературы эпохи Тайсё..." Дазай моргнул, резко повращал головой головой, перечитал, раскрыл, перевернул листок, там было продолжение: "Автор использует данный прием для создания эффекта отстранения в новелле "Нанкинский Христос"..." Ни одной формулы. Ни одного интеграла. Только литература. Классическая японская литература с разбором стилистических приемов. Дазай поднял глаза, вскинув брови. Куникида сидел через два ряда, идеально прямой, и сосредоточенно выводил что-то в своем бланке. Его профиль был безупречен, его челюсть была тверда, его ответы по математике, Осаму теперь это понял с кристальной ясностью, как сковородкой по голове, лежали где-то в его собственной голове и предназначались исключительно для его собственного бланка. Дазай фыркнул, и звук получился неожиданно громким в тишине класса. Учитель обернулся, но ничего не сказал. Осаму скомкал листок в кулаке и лениво, без всякого уважения швырнул его в спину учителю. Бумажный шарик ударился о пиджак и отскочил на пол. Учитель дернулся, обвел класс подозрительным взглядом, но Дазай уже подпер щеку рукой и уставился в свой пустой бланк. Ну и ладно. Подумаешь. Не очень-то и хотелось. Он вздохнул. Взял ручку. Нацарапал что-то наугад в первом задании, что-то вроде морды учителя с рогами и квадратными усами. И только тогда до него дошло, что литература шла следующим уроком. Дазай медленно перевел взгляд на смятый шарик на полу, затем на свой бланк по математике, затем на идеальный затылок Куникиды Доппо. Его губы беззвучно прошептали короткое, но очень емкое ругательство. Дазай переспал со старостой за ответы, оказалось не тот предмет. А потом всё же тот, но уже не достать. Случайно неслучайно.