Курьер

В Kuroi Kiba свет был другим. Не белым и холодным, как в медицинской зоне Гриммджоу. Не резким, не честным до жестокости, не вырезающим из камня кровь, трещины и чужие руки на горле. Здесь свет был человеческим. Тёплым от ламп над верстаками. Рваным от фар, которые кто-то проверял у открытых ворот. Синим от экрана старого ноутбука у дальнего стола. Жёлтым от автомата с кофе, который давно пора было заменить, но он всё ещё работал — а значит, по логике клуба, имел право жить. Гараж пах маслом, резиной, металлом, дешёвым кофе и старой кожей. Где-то в глубине работал компрессор. На улице, за поднятыми воротами, моросил мелкий дождь, и мокрый асфальт отражал вывеску клуба так, будто сам хотел вступить в Kuroi Kiba, но не прошёл бы по характеру. Рин вошла через боковую дверь без стука. Не как гость. Как своя. Короткие платиновые волосы были чуть растрёпаны после шлема. Чёрная куртка с нашивками Kuroi Kiba сидела плотно, практично, без лишней красоты. На спине — крупная эмблема клуба: череп зверя, клыки, цепи, круглая печать, вытертая стилизация под старую нашивку. На рукаве — вертикальные японские знаки. На груди — маленький клубный патч, уже притёртый к ткани так, будто был там всегда. Она держала шлем в руке, перчатки — в другой. Тяжёлые ботинки оставили на бетонном полу влажные следы. — Широ! — крикнул кто-то от верстака. — Ты жива? Рин даже не повернула головы. — Статистически. — Это да или нет? — Это “не трогай аптечку грязными руками”. Харуто Номура, который как раз стоял у открытого ящика с инструментами, замер с виноватым видом человека, ещё не понявшего, за что его поймали, но уже согласного, что поймали правильно. Каори сидела на перевёрнутом пластиковом ящике рядом с байком, чинила застёжку на мотоперчатке и подняла глаза. — Рин. В её голосе было мягче, чем в клубном окрике. Рин коротко кивнула ей и прошла дальше, автоматически замечая всё, что в гараже было не на месте. Аптечка открыта. На полу у третьего верстака пятно масла. Чей-то байк стоит слишком близко к проходу. Харуто держит металлический кожух без перчаток. Масару Игараси у дальнего стола делает вид, что читает каталог, а на самом деле смотрит на то, как она вошла: ровно ли идёт, не бережёт ли бок, не скрывает ли хромоту. Такэо Мори, огромный, широкоплечий, с седыми прядями в коротких волосах и лицом человека, который мог ругаться на тебя десять минут, а потом молча отвезти домой через половину города, поднял кружку кофе. — Саэки, ты опять пропала на четыре дня. — Три с половиной. — Полдня ты не считаешь? — Если я их не помню — нет. — Плохая бухгалтерия. — Рабочая. Она положила шлем на свободный край стола, сняла куртку не сразу. Сначала проверила, кто именно оставил аптечку открытой. Харуто медленно попытался закрыть ящик бедром. Рин посмотрела на него. Он перестал. — Руку покажи. — Да я просто— — Руку. Харуто вздохнул и вытянул ладонь. На ребре ладони, ближе к основанию большого пальца, тянулся свежий порез. Неглубокий, но длинный. Края ровные, кровь уже смешалась с металлической пылью и маслом. На костяшках второй руки — содранная кожа. Тоже свежая. Рин посмотрела на кожух, потом на него. — Перчатки где? — Жарко было. — Теперь будет антисептик. Он холодный. Баланс восстановлен. Такэо хохотнул. — Широ вернулась. Можно закрывать травмпункт. — Открой раковину, — сказала Рин Харуто. — И не размазывай это по джинсам. Я вижу. — Я не— — Вижу. Он пошёл к раковине послушнее, чем ходили многие пациенты с нормальной страховкой и двумя рабочими ногами. Рин взяла из аптечки перчатки, проверила срок на антисептике, нашла стерильные салфетки и пластырь. Аптечка была собрана почти правильно. Почти. Она бросила взгляд на Каори. — Кто переложил бинты к обезболивающему? Каори подняла обе руки. — Не я. Масару, не отрываясь от каталога, сказал: — Новички. Харуто от раковины возмутился: — Я не знал, что у них есть политическая позиция. — У бинтов нет, — ответила Рин. — У порядка есть. Она подошла к нему и взяла руку. Осторожно, но без лишней нежности. Осмотрела порез, заставила пошевелить пальцами, проверить сгибание, чувствительность, боль. — Пальцы чувствуешь? — Чувствую. — Жаль. Значит, будешь помнить. Харуто поморщился. — Это медицинская поддержка? — Это бесплатная версия. — А платная? — Там я ругаюсь тише. — Сомнительная услуга. — Тогда терпи стандарт. Она промыла рану, вытерла масло с кожи, обработала антисептиком. Харуто зашипел сквозь зубы. — Не умираешь, — сказала Рин. — Ты так уверенно говоришь. — Я видела людей, которые умирали. Ты драматизируешь. Такэо у верстака поднял бровь. На секунду в гараже стало чуть тише. Не слишком. Но достаточно, чтобы Рин поняла: фраза прозвучала глубже, чем должна была. Она не исправилась. Просто наложила салфетку, закрепила пластырь и проверила, не мешает ли он сгибать ладонь. — Если к вечеру распухнет, покраснеет или перестанешь нормально сгибать — в травмпункт. Не ко мне с героическим лицом. К врачу. — Ты же тоже— — Я не травмпункт. Я злая женщина с пластырем. Каори тихо фыркнула. — Это можно на нашивку. — Не смей. — Поздно. Я уже представила. Харуто посмотрел на забинтованную ладонь. — Спасибо, Широ. — Перчатки надень. — Это “пожалуйста”? — Это “в следующий раз сам будешь держать салфетку зубами”. Он быстро кивнул и пошёл искать перчатки. Рин наконец сняла куртку. Движение было коротким, почти незаметно осторожным. Она привыкла раздеваться так, чтобы ткань не цепляла места, которые болят. Но Каори смотрела слишком давно и слишком близко, чтобы не заметить. — Рин. Рин повесила куртку на спинку стула. — Не начинай голосом “я сейчас буду заботиться”. Каори отложила перчатку. — Спина? — Куртка неудачно встретилась со стеной. — Сама? — С посредником. Такэо медленно опустил кружку. Масару наконец закрыл каталог. — Логистика у тебя всё веселее, — сказала Каори. — Я тоже не в восторге от расширения услуг. Каори подошла ближе, но не полезла руками. За это Рин была ей благодарна. В клубе знали: у Широ можно спросить. Нельзя хватать, разворачивать, заглядывать под ворот и делать вид, что забота отменяет границы. — Покажешь? — Нет. — Значит, синяк. — Значит, не перелом. — Рин. — Каори. Они посмотрели друг на друга. Каори первая отвела взгляд, но не потому, что уступила. Потому что поняла, где стена. Рин редко ставила её резко. Но если ставила — лучше было не проверять, из чего она сделана. — Хотя бы обезболивающее пила? — Да. Такэо прищурился. — Сама? — Нет, за меня его выпил Харуто. — Очень смешно. — Мне понравилось. Масару подошёл ближе и остановился на нормальной человеческой дистанции. Не вторгся. Просто встал так, чтобы Рин не могла сделать вид, что он не заметил. — Ты держишь левое плечо осторожнее. — У тебя скучная наблюдательность. — У тебя скучная привычка возвращаться побитой. Рин посмотрела на него сухо. — Я не побитая. Я экономически активная. — Тебя стена экономически активировала? — Через посредника. Такэо с силой поставил кружку на стол. — Широ. В этом “Широ” уже не было шутки. Рин вздохнула. Не устало. Скорее смирившись, что клубная забота всё равно пройдёт минимальную проверку на прочность. — Я в порядке. Спина ноет, горло саднило утром. Сейчас нормально. Если бы было серьёзно, я бы не пришла. — Ты пришла бы, — сказал Масару. — Да, — добавила Каори. — Просто злее. — Тогда уточню: если бы я умирала, я бы прислала сообщение. Такэо поднял палец. — Вот это, между прочим, не успокоило. — Зато честно. Он хотел сказать ещё что-то, но в этот момент Харуто уронил гаечный ключ. Звон прошёл по гаражу, как спасительный сигнал. Рин повернула голову. — Перчатки? Харуто поднял забинтованную руку. — Надел! — На вторую тоже. Он посмотрел на левую руку так, будто она подвела его лично. Такэо тяжело вздохнул. — Молодёжь. — Старики тоже режутся, — сказала Рин. — Но с достоинством. — Кровь не знает про достоинство. Каори усмехнулась и вернулась к своей перчатке. Гараж снова зашевелился. Инструменты, голоса, двигатель у ворот. Кто-то спорил о цепи. Кто-то искал ключ на десять, который лежал у него же в кармане. Человеческий шум заполнил пространство там, где на секунду успела появиться тревога. Рин села на край стола, не на стул. Так было удобнее для спины. Взяла кофе, который Каори молча поставила рядом. Слишком сладкий. Значит, Каори делала специально. — Ты опять решила меня подкормить сиропом? — Ты выглядишь как человек, который ел кофе и ненависть. — Ненависть калорийнее. — Но хуже сочетается с молоком. Рин сделала глоток. Кофе был плохой. Сладкий. Тёплый. Человеческий. Она не сказала спасибо сразу. Каори и так поняла. У дальнего верстака Такэо снова поднял голос: — Широ, тебе когда-нибудь надоест ездить так, будто весь мир — плохой второй номер? Рин закрыла стакан крышкой. — Когда мир научится держаться и не дёргаться в поворотах. Масару, проверяя цепь на чужом байке, не поднял головы. — То есть никогда. — Видишь? Ты сам всё понял. Харуто, уже в перчатках, заинтересованно повернулся. — А Широ правда никого не возит? Сразу несколько человек одновременно сказали: — Нет. Рин посмотрела на них. — Трогательно, что вы хотя бы это запомнили. Такэо опёрся бедром о верстак. — Это не правило. Это религия. Широ не возит вторых номеров, не даёт трогать свой руль и смотрит на пассажирские подножки так, будто они личное оскорбление. — Пассажирские подножки иногда полезны. — Для чего? — Чтобы понимать, чего нельзя делать. Каори рассмеялась тихо. Харуто всё ещё смотрел с любопытством. — Но почему? Рин ответила не сразу. Пока вопрос был молодым и простым, на него можно было отшутиться. Но в гараже уже стало тише, чем нужно. Такэо задал тему шуткой, но Масару не зря молчал. Каори тоже больше не улыбалась так широко. Рин покрутила стакан в пальцах. — Потому что второй номер должен доверять тебе жизнь. А ты — ему спину. Слишком много взаимной глупости в одной поездке. Такэо фыркнул. — Сказала женщина, которая ездит ночью в одиночку неизвестно куда. — В одиночку меньше свидетелей моего плохого характера. — Серьёзно, Широ. Вот теперь голос Такэо стал ниже. Грубее. Теплее. — Нельзя всё время держать спину одной. Рин посмотрела на его байк. На царапину у бака, которую он никогда не закрашивал. На старую нашивку на его жилете. На руки, большие, грубые, с давно зажившими переломами пальцев. — Можно. Масару поднял глаза. — Это не ответ. — Ответ. Просто не тот, который тебе нравится. Каори молчала. Харуто, видимо, понял, что попал на взрослую часть разговора, и очень старательно начал возиться с инструментами, стараясь не слушать слишком явно. Рин сделала ещё один глоток кофе. Сладость прилипла к языку. — Сложно доверить кому-то спину, если ты привыкла, что за ней следишь только ты. После этой фразы никто не пошутил. Даже Такэо. Особенность клуба была не в том, что здесь не давили. Давили. Спорили. Орали через весь гараж. Могли полчаса ругаться из-за чужого цепного масла и потом вместе ехать за запчастями. Но иногда они понимали, когда не надо добивать вопрос. Каори подошла ближе и села рядом на край стола. Не касаясь. — Ты не обязана всё время быть бронёй. Рин покосилась на неё. — Я не броня. Я инструкция по эксплуатации с плохим характером. — Инструкции тоже иногда читают. — В этом клубе? Каори посмотрела на Харуто. Тот быстро спрятал незабинтованную руку в перчатку. — Редко, — признала она. Рин почти улыбнулась. Почти. — Вот поэтому я и не доверяю человечеству. Такэо поднял кружку. — А нам? Рин посмотрела на всех: на Каори рядом, на Масару у байка, на Харуто с виноватым лицом, на Такэо с его грубой заботой, на нашивки Kuroi Kiba, на чёрный байк у ворот, на шлем с эмблемой клуба. Здесь она не была Курьером. Не совсем. Здесь её знали по походке, по голосу, по тому, как она ругается на открытую аптечку, по привычке пить слишком сладкую матчу, по тому, что не возит пассажиров, по тому, что исчезает на странную работу и возвращается с глазами человека, который видел больше, чем расскажет. Здесь её знали. Но не до конца. И, возможно, именно поэтому здесь было легче дышать. — Вам, — сказала она, — я доверяю не трогать мой байк. Такэо разочарованно покачал головой. — Ужасная женщина. — Зато честная. Каори улыбнулась. — И живая. Рин не ответила. Но стакан с кофе не отставила. В Уэко Мундо свет погас на четвёртый день. Не сразу. Сначала одна кассета начала мигать. Сора заметил первым, как и должен был. Выключил блок, поменял кассету, сложил разряженную в правый отсек. Всё по инструкции. Даже Наэль, который в тот момент сидел рядом с платформой и изображал, что ему не интересно, не нашёл повода съязвить. Потом мигнула вторая. Потом третья. Потом кто-то оставил боковую лампу включённой на полдня, потому что “под ней было лучше видно край треснувшего клинка”. Потом двое притащили к медицинской зоне трофейный кусок маски и начали спорить, есть ли в нём трещина, которую можно выгодно обменять. При обычном фонаре трещину не было видно. Под белым светом — было. Потом у склада кто-то сказал, что с таким светом удобнее проверять крепления на ящиках. Потом Наэль, мрачно глядя на свою повязку, признал, что под белой лампой он хотя бы видит, когда край съехал. На четвёртый день блок мигнул красным и выключился. Медицинская зона снова стала полутёмной. Старый фонарь на стене горел с обидным жёлтым дрожанием, будто хотел сказать: “Я же был здесь всегда”. Гриммджоу стоял перед погасшими лампами и смотрел на них так, будто лампы могли умереть из страха и тут же воскреснуть. Не воскресли. — Четыре дня назад, — сказал он очень тихо, — вам эта человеческая дрянь нахрен не была нужна. В помещении никто не ответил сразу. Это было разумно. У стены стоял Сора. Рядом с ним — закрытый ящик с разряженными кассетами. На платформе сидел Наэль, хотя должен был лежать. Ещё трое арранкаров собрались у входа, не признавая, что пришли именно из-за света. Один из них всё же сказал: — Четыре дня назад мы не знали, что под ней видно трещину на кромке. Гриммджоу медленно повернул голову. Арранкар замолчал. Другой, менее умный или более уставший от темноты, буркнул: — В медзоне снова ничего не видно. Третий добавил: — У склада тоже нужен свет. Гриммджоу посмотрел на него. — У склада тебе ещё что нужно? Подушка? — Если под ней будет видно— — Заткнись. Третий заткнулся. Наэль хрипло усмехнулся. — Не ори. От этого свет не зарядится. Гриммджоу перевёл взгляд на него. — И ты туда же? Наэль поморщился, поправляя бок. — Я не сказал, что человек мне нравится. Я сказал, что в темноте хуже. — Охуенно. Теперь у меня фракция боится темноты. — Не боится, — сказал Сора. Гриммджоу резко посмотрел на него. Сора стоял спокойно. Как обычно, говорил ровно, без попытки сгладить. — Привыкла видеть. Пауза вышла неприятной. Потому что слово попало точнее, чем всем хотелось. Привыкла. За четыре дня. Не к комфорту даже. К возможности не угадывать. К тому, что край раны видно сразу. Что кровь отличается от тени. Что трещина на металле не прячется до следующей драки. Что руки у ящика видны издалека. Что лицо того, кто врёт, освещено ровно. Гриммджоу сжал челюсть. — Курьер сказала неделю. — Да, — сказал Сора. — Прошло четыре дня. — Да. — Батареи сдохли. — Разрядились. Гриммджоу оскалился. — Ещё один. Сора не отступил. — Она сказала: если разрядится раньше, значит, использовали больше и дольше, чем рассчитано. Один из арранкаров у входа недовольно фыркнул. — Значит, расчёт хреновый. Сора посмотрел на него. — Расчёт был для медицинской зоны. — А свет всё равно здесь. — Был. Гриммджоу выдохнул через зубы. — Где кассеты? Сора кивнул на правый отсек ящика. — Все там. — Заряженных нет? — Нет. — Почему? Сора на секунду посмотрел на него так, будто вопрос был лишним. — Потому что Курьер сказала: замена через неделю. В этот раз Гриммджоу действительно захотел что-нибудь сломать. Лучше не лампы. Лампы уже и так не работали. — Блядь, — сказал он спокойно. Арранкары у входа дружно сделали вид, что не слышали. Наэль опустил взгляд, но угол его рта дрогнул. Сора молчал. У стены, чуть дальше от света, лежала кучка материалов. Не одна. Несколько. Мутные кристаллы, обломки масок, куски духовной породы, сухая тёмная крошка, пара трофейных фрагментов, которые кто-то явно счёл достаточно ценными, чтобы не пинать ногой по коридору. Гриммджоу заметил их не сразу. А когда заметил, лицо стало ещё хуже. — Это что? Сора посмотрел туда же. — Оплата. — За что? — Ещё не решили. Тишина после этой фразы была почти смешной. Почти. Один из арранкаров у входа зло сказал: — Если она привезёт ещё такие панели, я дам кость с северной границы. — Я нашёл кристалл глубже, — бросил другой. — Он чище. — Чище не значит лучше. — Ты что в этом понимаешь? — Больше тебя. — Заткнулись оба, — сказал Гриммджоу. Они заткнулись. Но материалы у стены никуда не исчезли. И смысл тоже. Гриммджоу смотрел на кучу у стены и чувствовал, как раздражение поднимается медленно, тяжело, почти лениво. Кристаллы. Обломки масок. Куски духовной породы. Трофейная дрянь, которую ещё неделю назад кто-нибудь пнул бы в проходе, если бы она мешалась под ногами. Теперь её складывали. Не по приказу. Не после драки. Не потому что он сказал. Сами. Вот это бесило сильнее всего. Какая-то курьерша из мира живых приехала на своём чёртовом байке, привезла ящики, лампы, батареи, поставила условия, наговорила правил так, будто дрессирует не арранкаров, а тупых человеческих щенков, — и через четыре дня его фракция уже собирала оплату за то, чего ещё даже не попросила. Они не называли это ожиданием. Конечно. Арранкары вообще редко называли вещи правильно, если правильное название выглядело слабостью. Они говорили: “тут трещину видно”. “В медзоне хуже”. “У склада тоже надо”. “Под этим светом удобнее”. Удобнее. Гриммджоу сжал челюсть. Удобство — мерзкое слово. С него всё и начиналось. Сначала “видно лучше”. Потом “оставь включённым”. Потом “привези ещё”. Потом каждый второй идиот в его базе начнёт смотреть в темноту так, будто она внезапно стала личным оскорблением. Четыре дня. Четыре грёбаных дня им хватило, чтобы привыкнуть. Рин сказала: неделя. Не раньше. Сказала спокойно, сухо, как будто это не она бросила в его фракцию новую потребность и уехала, оставив его разбираться с последствиями. Как будто можно просто поставить свет, посчитать кассеты, закрыть ящик и решить, что всё останется в границах медицинской зоны. Хрен там. Уэко Мундо всё жрало. Кровь. Слабость. Силу. Новую пользу — тоже. Если что-то работало, его начинали хотеть. Если его начинали хотеть, за него начинали драться. Если за него можно было платить, кто-нибудь обязательно решал, что цена должна быть ниже, а доступ — ближе. И теперь эта полезная, наглая, рваная курьерша стала не просто человеком с грузом. Она стала причиной, по которой его арранкары начали смотреть на погасшие лампы так, будто у них отняли кусок территории. — Блядь, — сказал Гриммджоу тихо. Не на лампы. Не на Сору. Не на тех, кто стоял у входа и делал вид, что не ждёт ответа. На неё. На Курьера, которая сейчас была где-то в своём человеческом мире, наверняка среди нормального света, нормальных стен и людей, которые не пытались вскрыть аккумулятор когтями. Гриммджоу ненавидел ждать. Особенно когда ждать приходилось человека. Особенно когда этот человек сам назначил срок и был достаточно полезен, чтобы его нельзя было просто притащить за шкирку. Рин изменила не свет. Поведение. Гриммджоу посмотрел на Сору. — Они ждут батареи. Сора выдержал его взгляд. — Они ждут её. — Они ждут батареи. — Разница есть? Гриммджоу шагнул ближе. Сора не отступил. Наэль тихо, почти устало сказал: — Не сожри его. Он просто сказал раньше тебя. Гриммджоу повернулся к нему. — Тебе не надоело быть живым? — Под светом было терпимее. — Он погас. — Поэтому я и злой. Гриммджоу смерил его взглядом, потом отвернулся. Старый фонарь на стене снова дрогнул. Жёлтый свет на мгновение провалился. Наэль сказал: — Видишь? — Ещё слово — и я тебя сам под ним заштопаю. — Ты не умеешь. — Зато больно. Наэль замолчал. Сора наклонился, проверяя печать на ящике. Она была цела. Никто не вскрывал. Никто не перепутал отсеки. В этом была своя ирония: арранкары нарушили расчёт, но не нарушили правила. Не полезли в корпус. Не били блок. Не проверяли печати когтями. Послушались человека. Гриммджоу это тоже понял. И это бесило сильнее разряженных кассет. Нелл пришла ближе к вечной ночи. В Уэко Мундо время не двигалось нормально, но были часы, когда песок казался холоднее, тени — глубже, а чужие слухи — быстрее. Именно тогда на территории Гриммджоу появилась Неллиэль. Не как просительница. Не как нарушитель. Как лидер, которая уже знала, что её присутствие заметили, и не считала нужным притворяться иначе. Гриммджоу встретил её у входа в медицинскую зону. — Чего тебе? Нелл посмотрела мимо него, на погасшие панели. — Говорят, у тебя появился свет из мира живых. — Говорят много. Она перевела на него спокойный взгляд. — Значит, правда. — Был. Сдох. Нелл прошла внутрь. Не торопясь. Сора у стены чуть склонил голову в знак приветствия. Наэль, лежавший теперь всё-таки на платформе, сделал вид, что ему не интересно, но глаз не закрыл. Нелл остановилась перед одной из ламп. — Не сдох, — сказала она. — Разрядился. — Какая разница? — То, что сдохло, выбрасывают. То, что разрядилось, ждёт Курьера. Гриммджоу не ответил сразу. Именно это ему не понравилось. Не слово “разрядилось”. Слово “ждёт”. Нелл посмотрела на кабели, крепления, аккуратные метки на корпусах. На старый фонарь у стены. На следы того, как здесь уже успели двигать лампу, переносить угол света, использовать систему не только для раны. — Раньше Курьер приезжала, обменивалась и уходила, — сказала она. Гриммджоу скрестил руки на груди. — И? — Даже у меня. — У тебя ей было проще. — Именно. Пауза легла мягко. Слишком мягко, чтобы быть случайной. Нелл повернулась к нему. — И всё равно она не меняла мою базу. Гриммджоу оскалился. — Она увидела выгоду. — Она всегда видит выгоду. — Тогда какого хрена ты говоришь так, будто это что-то значит? — Потому что она не всегда возвращается с решением. Сора молчал у стены. Наэль перестал притворяться спящим окончательно. Гриммджоу смотрел на Нелл так, будто она медленно подносила к нему зеркало, а он уже решил, что зеркало раздражает. — Я заплатил. — После того, как она предложила. — Сделка есть сделка. — Я не спорю. — Звучит как будто споришь. — Я уточняю порядок. Она снова посмотрела на лампы. — Сначала она увидела проблему. Потом придумала решение. Потом взяла оплату. — И что? — Обычно Курьер берёт оплату за то, что у неё уже попросили. Гриммджоу молчал. Вот это было хуже. Нелл не давила на романтику. Не говорила о чувствах, привязанности, интересе. Не делала дешёвых выводов. Она говорила о поведении. О маршрутах. О том, что Курьер изменила привычный порядок. Раньше Рин приезжала, выполняла заказ и уходила. Теперь она увидела чужую слабую точку и принесла систему. — Ты пришла поговорить о ней? — спросил Гриммджоу. — О свете. — Пиздишь. Нелл спокойно выдержала грубость. — О том, что следует за светом. Гриммджоу усмехнулся. — Философия? — Слухи. Это слово сработало. Гриммджоу стал тише. — Какие? — Если я услышала, значит, слышали не только у меня. — Пусть слышат. — Они услышат не только про свет. Пауза. — Они услышат про человека, который может его привезти. Старый фонарь на стене дрогнул, будто подчеркнул сказанное. Гриммджоу посмотрел на Нелл холодно. — Кто сунется сюда — сдохнет. — Если сунется сюда — да. Она не отступила. — А если к ней? В медицинской зоне стало очень тихо. Сора опустил взгляд на ящик с кассетами. Наэль медленно повернул голову к Гриммджоу. Гриммджоу не ответил. Не потому что не мог. Потому что любой ответ сказал бы слишком много. Если он скажет “пусть попробуют” — это будет звучать как безразличие к Курьеру, которая теперь держит в руках ресурс его фракции. Если скажет “не доберутся” — признает, что думает о её маршрутах и безопасности за пределами своей территории. Оба варианта были отвратительны. Поэтому он сменил тему самым грубым способом. — Тебе что надо, Нелл? Она приняла смену без улыбки. — Я тоже поговорю с Курьером. — С чего ты решила, что она привезёт? — Потому что я заплачу. Гриммджоу хмыкнул. — Все теперь внезапно платят. — И потому что я не буду хватать её за куртку в собственной медицинской зоне. Наэль тихо сказал: — О. Сора даже не посмотрел на него. Гриммджоу шагнул ближе к Нелл. — Следи за языком. Нелл не изменилась в лице. — Я и слежу. Поэтому сказала мягко. Наэль прикрыл глаза с таким видом, будто день стал лучше. Гриммджоу не ударил. Это уже было почти дипломатией. — Кьера получила своё, — сказал он. — Я не спрашивала о Кьере. — Но сказала о ней. — Я сказала о последствиях. Нелл посмотрела на погасший блок. — Свет — не просто свет, если после него все начинают понимать, что раньше жили неудобно. — Мы жили нормально. — Вы жили привычно. — Разницы нет. — Есть. Она подошла к старому фонарю, посмотрела на его слабое жёлтое дрожание. — Привычка не равна силе, Гриммджоу. Он оскалился. — Ты пришла учить меня силе? — Нет. Силе тебя учить поздно. — Умная стала? — Наблюдательная. Нелл вернулась к центральной лампе и коснулась корпуса взглядом, не рукой. — Мы не можем просто пойти в мир живых и посмотреть, что ещё там может быть полезно. Гриммджоу фыркнул. — Можем. — Прийти — да. Смотреть — нет. — Разница? — После первого же шинигами это станет дракой. — И? — После драки никто не купит тебе батареи. Сора тихо выдохнул. Наэль открыл глаза. Гриммджоу посмотрел на Нелл так, будто она сказала что-то очевидное и именно поэтому заслуживала быть выброшенной из помещения. Проблема была не в том, чтобы попасть в мир живых. Проблема была в том, чтобы там не устроить бойню через пять минут. Не спровоцировать шинигами. Не разнести магазин. Не напугать продавца до обморока. Не посмотреть на аккумуляторный блок как на чужой слабый орган, который надо вскрыть, чтобы понять, почему он работает. Арранкары могли прийти. Но не могли покупать. Не могли выбирать. Не могли спокойно смотреть. Им нужен был тот, кто мог. Человек. Курьер. Гриммджоу ненавидел, когда выводы складывались сами. — Она приедет через неделю, — сказал он. — К тебе. — К моему свету. — Сейчас это почти одно и то же. Его взгляд стал острым. Нелл не улыбнулась. Она не пыталась его задеть ради удовольствия. От этого её слова были хуже. — Я поговорю с ней после. — Если она согласится. — Если согласится. — А если нет? — Значит, найду, чем заплатить лучше. Гриммджоу усмехнулся. — Она дорого берёт. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. Сора поднял взгляд. Нелл заметила это, но не стала сразу смотреть на него. — Возможно, — сказала она. Пауза. — Но если человек начинает менять Уэко Мундо не силой, а обслуживанием, лучше понимать цену раньше, чем позже. Гриммджоу молчал. За пределами медицинской зоны ветер гнал песок вдоль камня. Старый фонарь снова дрогнул. Погасшие панели висели над платформой, как чужие глаза, которые закрылись и теперь заставляли всех ждать, когда их снова откроют. Нелл прошла к выходу. У прохода остановилась. — Не ломай то, что разрядилось. — Я не идиот. — Я говорила не о лампах. Она ушла прежде, чем он ответил. Гриммджоу смотрел ей вслед несколько секунд. Потом повернулся к Соре. — Она всегда была такой занудной? — Спокойной? — Занудной. — Да. Наэль тихо хмыкнул. — Это ты сейчас назвал её правой? Гриммджоу медленно повернул к нему голову. — Хочешь лечь обратно под старый фонарь? Наэль закрыл глаза. — Я молчу. — Вот и молчи. Сора подошёл к ящику с разряженными кассетами и проверил замок. Бесполезно. Он уже проверял. Но руки иногда делают то, что помогает голове не сказать лишнего. — Когда она появится, — сказал Гриммджоу, — тащи её сюда. Сора не обернулся. — Она сказала, что раньше не будет. — Я слышал. — Значит, через неделю. Гриммджоу посмотрел на погасшие панели. Рин сказала: неделя. Тогда это звучало как условие. Сейчас — как издевательство. Четыре дня назад эта человеческая дрянь была просто светом. Медицинским инструментом. Разовой полезной штукой, которую можно было принять, оплатить и поставить под контроль. Теперь у стены лежали материалы для будущей оплаты. Арранкары спорили, куда нужен свет. Наэль признавал пользу. Сора называл ожидание своим именем. Нелл приходила по слуху и видела слишком много. А Гриммджоу стоял в собственной базе перед погасшими лампами и понимал, что злится не только на них. На своих — потому что начали ныть. На Нелл — потому что пришла и спокойно разложила всё по костям. На Курьера — потому что привезла полезную вещь, сказала “не раньше недели” и уехала в свой человеческий мир, где свет, наверное, горел просто так, без драки за каждую кассету. И на себя. Потому что теперь он тоже ждал её рейса. — Когда появится, — сказал он, не глядя на Сору, — не дай ей уехать сразу. Сора повернул голову. — Это приказ? — А похоже на просьбу? — Нет. — Значит, не задавай тупых вопросов. Сора помолчал. — Она спросит причину. Гриммджоу оскалился. — Свет сдох. — Разрядился. — Сора. — Да? — Ещё раз поправишь — будешь светить сам. Наэль открыл один глаз. — Он не такой яркий. Гриммджоу посмотрел на него. Наэль закрыл глаз обратно. — Молчу. Старый фонарь снова мигнул. На этот раз никто не пошутил. В полутьме медицинская зона снова стала похожа на прежнюю: камень, тени, песок, кровь в трещинах. Только теперь все знали, что она могла быть другой. И это знание уже не получалось выключить вместе с батареями.