Свет в броне

Утро началось не как обычно. Оно не ворвалось в фургон криком Майки и не заскрежетало генератором. Вместо этого оно просочилось сквозь щели в жалюзи тихо, почти благоговейно — особенная предрассветная тишина, какая бывает только в пустыне в конце лета, когда сама земля, кажется, затаила дыхание перед рассветом. Воздух в фургоне был густым, многослойным: нижний слой — прохладный, ещё хранящий ночную свежесть, верхний — уже чуть тёплый, обещающий скорую жару. И запахи… Они смешивались в сложный, почти осязаемый коктейль: нагретая за вчерашний день пыль, осевшая на приборной панели, сухие травы, чей горьковатый аромат залетел в приоткрытое окно, старое дерево обшивки, машинное масло от генератора и едва уловимый, благородный дух чая, который всегда витал вокруг кабины Сплинтера. Ника вынырнула из сна не резко, а медленно, словно всплывала со дна глубокого, чёрного озера. Сначала пришло осознание тепла — её щека лежала на старой вельветовой подушке, и та приятно грела. Потом — тишина, непривычная, звенящая. А потом — чувство, которое она не сразу смогла распознать. Оно пульсировало где-то под сердцем, тёплое и густое. Решимость. Но не та липкая, животная тревога, что гнала её прочь из Лабиринта, заставляя вздрагивать от каждого шороха, прятаться в тенях и ждать удара. Нет, это была совершенно иная решимость — спокойная, уверенная, похожая на растопленный на водяной бане мёд, что медленно, но верно заполняет всё внутри. Вчерашний день переплавил что-то в её душе. Голос Сплинтера, его мудрые, тёплые слова, простое, но такое важное «оставайся» от Лео, и этот тяжёлый, обжигающий взгляд Рафаэля, который она чувствовала на себе даже сейчас, в полудрёме — всё это отозвалось в ней звенящей нотой. Она больше не хотела быть просто гостьей, приживалкой, воровкой, которую приютили из жалости. Она хотела стать неотъемлемой частью их странной, потрёпанной, но такой настоящей семьи. Въесться в их быт, как запах кофе по утрам, как рисунок трещин на лобовом стекле. И она знала способ. Простой, древний как мир. Через еду. Через запах дома. Она сползла с дивана осторожно, затаив дыхание. Старая половица под босой пяткой всё равно предательски скрипнула, и Ника замерла, прислушиваясь. Сердце бухнуло где-то в горле. Из спальной зоны доносилось только мерное, глубокое дыхание — братья спали крепко. Из кабины слышалось лёгкое, почти кошачье посапывание Сплинтера. Генератор мурлыкал свою бесконечную колыбельную, убаюкивая сам себя. За окном небо только начинало светлеть. Через жалюзи пробивались узкие полоски света, и она видела, как они медленно меняют цвет с тёмно-синего на нежнейший оттенок разбавленного гранатового сока с тонкими золотистыми прожилками. Идеальное время для сюрприза. Она на цыпочках прошла на крошечную кухню, чувствуя, как прохладный, чуть шершавый линолеум приятно холодит босые ступни. Открыла холодильник — он всхлипнул резиновым уплотнителем, пахнуло холодом и лёгким запахом вчерашнего ужина, чего-то тушёного с травами. Внутри было негусто, но её взгляд, как у опытного мародёра, сразу выцепил нужное: мука в бумажном пакете, пара яиц, немного молока в стеклянной бутылке, залежавшийся кусок сыра с чуть заветренным краешком, вяленое мясо в промасленной бумаге, истекающее пряным ароматом, сладкий перец, крупная луковица, плотные, мясистые помидоры. «Сегодня будет пицца, — подумала она, и внутри разлилось тёплое, золотистое предвкушение. — Настоящая, с пышным, живым тестом и сочной начинкой. Я сражу их наповал». Она достала большую керамическую миску — ту самую, с маленьким сколом на ободке, который всегда цеплялся за тряпку. Насыпала муку горкой. Белая пыль взметнулась в воздух, закружилась в узком луче фонарика, который она предусмотрительно включила, чтобы не разбудить остальных ярким светом. Каждая пылинка, казалось, танцевала в этом луче свой собственный танец. Сделала в центре углубление, как когда-то, сто лет назад, показывал Майки, смешно нашептывая ей на ухо: «Колодец для волшебства, детка!». Налила тёплую воду — она коснулась пальцев мягко, обволакивающе, — добавила дрожжи, соль, щепотку сахара. И начала месить. Это оказалось сложнее, чем она думала. Тесто сначала было предательски липким — оно прилипало к пальцам, тянулось за ними длинными, эластичными нитями, забивалось под ногти, и она тихо, сквозь зубы, ругалась, вспоминая все известные ей ругательства. Добавила муки — масса стала сухой, крошилась, отказываясь собираться в шар. Пришлось добавлять воду по капле, снова и снова вдавливать основание ладони в упрямую массу, чувствуя, как она медленно поддаётся, становится податливой. Руки заныли от напряжения, в запястьях заломило, мышцы предплечий налились тяжестью, но она продолжала, упрямо сжав зубы. — Ну же, — шептала она, сражаясь с тестом, которое, казалось, обладало своим собственным характером. — Ты должно быть идеальным. Как у Майки. Ну, почти идеальным. Хотя бы не комком. Не подведи меня, малыш. Через двадцать минут упорной борьбы тесто наконец сдалось. Оно стало гладким, эластичным, послушным и чуть блестящим от масла. При прикосновении оно было удивительно приятным — прохладным и бархатистым на ощупь. Она скатала его в идеальный шар, смазала растительным маслом, чтобы не сохло, и накрыла чистым полотенцем, которое пахло солнцем и ветром. Теперь начинка. Кухня наполнилась новыми звуками: мерным, ритмичным стуком ножа по деревянной доске. Лук она резала тонкими, почти прозрачными полукольцами — он хрустел под лезвием, выделяя сок, и вскоре глаза начало щипать, защипало в носу, потекли слёзы. Она отворачивалась, смаргивая их, и тихо смеялась над собой, шмыгая носом. Сладкий перец резала соломкой, вдыхая его свежий, травянистый аромат, такой зелёный и сочный. Помидоры — кружочками, и они были такими спелыми, что сок брызнул на доску. Вяленое мясо она порезала на маленькие кусочки, и его пряный, копчёный, насыщенный дух смешался с запахом овощей, создавая симфонию. Всё это она разложила по мисочкам, отступая на шаг, чтобы полюбоваться натюрмортом — красные, зелёные, бордовые, золотистые цвета. Для соуса она взяла банку томатной пасты, добавила соль, перец, сушёные травы — орегано, базилик, чуть-чуть сухого чеснока, и тщательно перемешала, чувствуя, как густеет и темнеет смесь. Получилось густо, ароматно, почти как у Майки. Почти. Когда тесто подошло, став пышным и воздушным, как кучевое облако, она начала его раскатывать. Оно пружинило, сжималось под скалкой, сопротивляясь, и ей приходилось бороться с ним снова и снова, пока, наконец, не получился почти идеальный круг — чуть неровный по краям, но живой, не фабричный, с характером. Она переложила его на противень, смазала соусом, наслаждаясь его пряным запахом, и принялась выкладывать начинку — лук, перец, помидоры, мясо, а сверху — щедрый, обильный слой тёртого сыра, который ложился как снег. Пицца выглядела великолепно. Она поставила её в духовку и выдохнула, чувствуя, как приятно ноет спина. Прислонилась к столешнице, закрыв глаза на пару секунд. Через двадцать минут фургон наполнился умопомрачительным, божественным, всепоглощающим запахом печёного теста, расплавленного сыра и пряных трав. Этот запах был настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Он проникал во все щели, щекотал ноздри, заставлял желудок сжиматься в сладком спазме. У Ники самой потекли слюнки, а в животе заурчало так громко, что она испугалась, не разбудила ли кого. Когда пицца была готова — румяная, золотистая, с пузырящимся сыром, чьи пузыри лопались с тихим шипением, — она вытащила её и, подождав пару минут, чтобы не обжечься, принялась нарезать. Нож скользил легко, с аппетитным хрустом разрезая хрустящую корочку, и этот звук — хруст, за которым следовал мягкий скрип ножа о дерево — был лучшей музыкой. Она напевала мелодию, которую они пели вчера у костра, — ту самую, что застряла в голове, — и двигала бёдрами в такт. Волосы, собранные в небрежный хвост, метались из стороны в сторону пушистым маятником. В луче утреннего солнца, пробивающемся сквозь лобовое стекло, они сияли медью, и вокруг головы словно образовался ореол. Она была так увлечена, что не заметила, как в проходе появилась фигура. Рафаэль стоял в дверях спальной зоны и смотрел. Он проснулся от запаха — такого тёплого, домашнего, немыслимого для их грубого, спартанского быта. Сначала он просто лежал с закрытыми глазами, и этот аромат проникал в него, пробуждая что-то давно забытое, что-то из далёкого детства, когда мир ещё не был полон опасностей. Потом любопытство пересилило. Он вышел проверить и замер. Застыл каменным изваянием, боясь спугнуть момент. Ника стояла у стола, чуть согнувшись над пиццей. Тонкая домашняя футболка, которая была ей на пару размеров больше, сползла с одного плеча, открывая изящный изгиб ключицы и шеи. Солнечный свет обрисовывал плавные, мягкие линии её фигуры, и ткань футболки просвечивала насквозь, делая её силуэт почти призрачным. Она двигалась легко и свободно, не зная, что за ней наблюдают. Её бёдра мерно покачивались в такт мелодии, и это движение было завораживающим, гипнотическим. В воздухе витал запах её шампуня — чего-то травяного, похожего на ромашку и мяту, — смешанный с ароматом выпечки. Она была прекрасна. Не просто красива — прекрасна в своей живой, настоящей, тёплой женственности. Он видел, как под тонкой тканью движутся мышцы спины, видел, как она сосредоточенно хмурит брови, как её губы чуть приоткрыты, пока она напевала. В этот момент она была самой собой — без масок, без страха. И он пропал. Он хотел подойти. Обнять её со спины, зарыться лицом в её волосы, туда, где шея переходит в плечо, вдохнуть её запах, почувствовать тепло её тела. Он уже сделал шаг вперёд, его рука сама, инстинктивно, потянулась к её талии, пальцы уже почти коснулись мягкой ткани футболки, когда... — ДОБРОЕ УТРО! — взорвался голос Майки, который вылетел из спальной зоны, как пробка из бутылки шампанского. — О! МОЙ! БОГ! ЭТО ПИЦЦА! НАСТОЯЩАЯ! СВЕЖАЯ! ГОРЯЧАЯ! ТЫ СДЕЛАЛА ПИЦЦУ! Рафаэль дёрнулся как от удара током, отдёрнул руку и сделал шаг назад. Внутри всё заскрежетало от досады. Майки. Конечно, Майки. Он привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, напуская на себя скучающий вид, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Ника вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, прижав испачканную мукой ладонь к груди. — Майки! — выдохнула она, и её сердце, пропустившее удар от испуга, тут же забилось в бешеном ритме. — Ты меня до смерти напугал! Майки подскочил к столу и уставился на пиццу с таким благоговением, будто перед ним было нечто божественное. Он замер на мгновение, вдыхая аромат так глубоко, что его грудь раздулась, а потом выдохнул с шумным, почти неприличным стоном наслаждения. Схватившись за край стола, он наклонился над пиццей, изучая её с выражением священного трепета на лице. — Ты сделала это! Сама! — он всплеснул руками, и его глаза наполнились восторгом. — Без меня! Без моих подсказок! Без моего волшебного прикосновения! Это... это... — он на мгновение замолчал, подбирая слова, а потом его лицо озарила широченная улыбка, — я даже не знаю, что сказать! Я горжусь тобой! Я плачу! Честное слово, у меня слеза! — он ткнул пальцем в уголок глаза. — Ну, не совсем слеза, но если бы мой организм умел плакать, я бы разрыдался! Вот здесь, видишь? Солёное! Ника засмеялась, и её смех был лёгким, звенящим, каким-то девчачьим. Она мягко, но настойчиво отодвинула его рукой, пока он пытался стащить кусочек расплавленного сыра с края. — Дай хоть дорезать, а потом хватай, — сказала она, качая головой. От его щенячьего восторга у неё внутри всё переворачивалось от умиления и нежности. — Дорезай! Дорезай! — Майки затанцевал вокруг стола, не в силах устоять на месте. Его переполняла энергия. — Я не мешаю! Я просто смотрю и вдохновляюсь! Это как... как если бы твой ученик превзошёл тебя! Это больно и радостно одновременно! Больно, потому что я больше не лучший! — он прижал ладонь ко лбу в драматическом жесте. — Радостно, потому что мой ученик стал мастером! Я и горд, и немного обижен, что меня обошли! Но в основном горд! Очень горд! И голоден! Очень голоден! — Майки, ты разбудишь всех, — вздохнула она, хотя улыбка не сходила с её лица. — Я уже всех разбудил! Смотри! — он указал на заспанного Донателло, который, щурясь и зевая, выползал из спальной зоны, и на Лео, который уже стоял в дверях кабины, скрестив руки на груди. — Донни! Лео! У нас пицца! Настоящая! Ника сделала! Сама! Без меня! — он сделал ударение на последнем слове, и в его голосе звучала неприкрытая гордость за неё. — Я слышал, — пробормотал Лео, и на его лице появилась мягкая, почти отцовская улыбка. Он вдохнул поглубже, и его глаза слегка прикрылись от удовольствия. — Пахнет божественно. Гораздо лучше, чем мой обычный завтрак из концентратов. — Гораздо лучше, чем всё, что мы ели на прошлой неделе! — вставил Майки. — Кроме моей стряпни, конечно! Донателло подошёл к столу, поправил очки и с интересом наклонился над пиццей. Ника видела, как он сканирует её взглядом, словно это был не продукт питания, а лабораторный образец. — Равномерное распределение начинки, — констатировал он тоном лектора. — Оптимальная толщина коржа. Качественная карамелизация сыра. Вижу, ты использовала томатную пасту с добавлением сушёных трав. Правильный выбор. — Ты говоришь о пицце, как о научном эксперименте! — возмутился Майки, и в его голосе звучала почти физическая боль от такого святотатства. — Пицца — это искусство! Это магия! Это выражение души! — И науки, — спокойно добавил Донни, поправляя очки. — Химия выпечки, биология ферментации, физика теплопередачи. Майки закатил глаза и драматично вздохнул, всем своим видом показывая, что этот спор безнадёжен. — Фу, зануда! Пицца — это любовь! И Ника сделала её с любовью! Я чувствую! У меня есть шестое чувство на любовь в еде! Это моя суперспособность! Сплинтер вышел из кабины последним. Он опирался на свою неизменную трость, но шаги его были уверенны, хоть и медленны. Он подошёл к столу, вдохнул аромат — долго, с явным наслаждением, прикрыв глаза, — и улыбнулся. Той самой мудрой, тёплой улыбкой, от которой у Ники всегда теплело в груди. — Запах дома, — сказал он, и его голос звучал как шелест старых страниц. — Когда-то, очень давно, в Киото, моя мать пекла похожие пироги. Правда, они были с рыбой и водорослями, но дух был тот же. Этот запах прогоняет тьму. Спасибо тебе, дитя. У Ники перехватило дыхание. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от лука, а от переполнявшей её благодарности. Слишком много хороших слов. Слишком много внимания. Она не привыкла к этому. В Лабиринте её либо игнорировали, либо унижали. А здесь... здесь её видели. По-настоящему. Она прижала ладонь к щеке, чувствуя, как та пылает. Они сели за стол — тесно, плечом к плечу, панцирями и локтями друг к другу — и пицца была разделена на равные части. Все хвалили её, и каждый по-своему. Майки громче всех, с набитым ртом, жестикулируя куском пиццы так, что крошки летели во все стороны. Донни вдумчиво, анализируя текстуру, пережёвывая медленно и кивая головой. Лео сдержанно, но с явным удовольствием, закрывая глаза при каждом укусе. Даже Сплинтер одобрительно кивал, откусывая маленькие кусочки и причмокивая. Рафаэль сидел напротив Ники и ел молча, сосредоточенно. Когда все почти закончили, он поднял на неё глаза и сказал: — Было вкусно. Ника замерла. Два простых слова ударили её в самое сердце. Комплимент от Рафаэля был редкостью, артефактом, который он не раздавал никому и никогда. Она даже не ожидала, что он что-то скажет. Она почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, разгоняя по телу тепло. — Что?! — Майки подскочил на стуле с такой силой, что едва не опрокинул кружку с чаем. Его глаза расширились до размера блюдец. — Раф сказал «вкусно»?! ОН СКАЗАЛ «ВКУСНО»! — его голос сорвался на визг. — Это исторический момент! Я был свидетелем! Я должен записать это! Кто-нибудь дайте мне пергамент! Или хотя бы бумагу! Я должен увековечить этот момент для потомков! «День, когда Рафаэль сказал комплимент еде, приготовленной не им самим»! Это же сенсация! — Заткнись, — буркнул Раф, но без злобы, скорее с усталой обречённостью. Он даже не поднял глаз, но Ника заметила, как напряглись мышцы на его челюсти. — Я не заткнусь! Я требую справедливости! — Майки повернулся к брату, драматично прижав трёхпалую ладонь к груди. В его голосе звучала неподдельная обида. — Ты мою стряпню никогда так не хвалишь! Я тебе готовлю омлеты, пиццу, супы, печенье, всё что угодно — а ты говоришь «съедобно» или «нормально»! А тут — «вкусно»! Она твоя фаворитка! Я теряю позиции! Меня свергли с кулинарного трона! — Ты никогда не был на троне, — заметил Донни, протирая очки и даже не глядя на него. — Был! — Майки топнул ногой. — У меня был трон! Из коробок из-под пиццы! Я сидел на нём, пока готовил! Я был королём кухни! И теперь меня свергли! Моя корона упала в муку! Рафаэль посмотрел на Майки, и уголок его рта чуть дрогнул — то ли в усмешке, то ли в попытке её подавить. — Ты жаришь хорошо, — сказал он. — Жареное мясо. У тебя получается. Иногда. Майки схватился за голову, словно его только что ударили молотком. Его глаза наполнились искренним отчаянием. — ИН-ОГ-ДА?! — взвыл он. — Он говорит «иногда»! Я готовлю каждый день! Каждый божий день! А он говорит «иногда»! Это жестоко! Это бесчеловечно! — он замолчал, прищурился и посмотрел на Рафаэля с хитринкой. — А теперь скажи что-нибудь хорошее про меня, любимого братика! Ну пожалуйста, Рафи! Рафаэль вздохнул, потирая переносицу пальцами. Повисла пауза, во время которой Майки затаил дыхание и подался вперёд, как гончая, почуявшая след. — Ты... — он задумался на мгновение, — умеешь поддерживать разговор. Когда никто другой не может. И с тобой не скучно. Майки замер. Его глаза расширились, а потом наполнились слезами. Настоящими, искренними слезами. Он почувствовал, как внутри всё взорвалось фейерверком радости и недоверия. Эти слова значили для него больше, чем все сокровища мира. — ОН МЕНЯ ПОХВАЛИЛ! — заорал он и вскочил, закружившись по фургону. — РАФ МЕНЯ ПОХВАЛИЛ! СЛЫШАЛИ? «УМЕЕШЬ ПОДДЕРЖИВАТЬ РАЗГОВОР»! И «НЕ СКУЧНО»! ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ! — Ты же вчера говорил, что лучший день был, когда мы нашли ту коробку с пиццей, — заметил Лео, с улыбкой наблюдая за этим представлением. — Это был второй лучший день! — Майки остановился и поднял палец вверх. — А этот — первый! Потому что Раф сказал обо мне что-то хорошее! Целых две вещи! Это стоит всех коробок пиццы в мире! — он бросился к Рафаэлю с распростёртыми объятиями, но был тут же остановлен ладонью, упёршейся в его лоб. После завтрака они снова тронулись в путь. Фургон мерно катился по пустынному шоссе, урча мотором, и солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг золотистым, почти сиропным светом. Майки порылся в своих закромах и с торжествующим видом вытащил старую, потрёпанную флешку. — Я нашёл! — объявил он, держа её как величайшее сокровище. — Там целый сериал! Называется «Волчонок»! Я уже пару серий посмотрел! Давайте устроим семейный просмотр! — Что за дурацкое название? — буркнул Рафаэль, усаживаясь в углу. — Волчонок. Звучит как детский мультик. — Это не мультик! — Майки всплеснул руками, и его лицо выражало оскорблённую невинность. — Это серьёзный сериал! Там драма, любовь, битвы! Ника села на диван, и Майки, сражаясь с проводами, подключил флешку к маленькому экрану. — Иди сюда, — позвала она Рафаэля, похлопав по дивану рядом с собой. — Я с пола посмотрю, — сказал он, скрестив руки и глядя в сторону. — Здесь есть место. Давай. Хватит строить из себя гордого одиночку, — она посмотрела на него с мягкой укоризной, и этот взгляд действовал лучше любых уговоров. Он нехотя перебрался на диван. Места было мало, его массивное тело занимало почти всё пространство, и Ника оказалась прижатой к его боку. Она почувствовала прохладу его пластрона через тонкую футболку, и по телу пробежала приятная дрожь. Майки тут же попытался втиснуться рядом, вызвав недовольное ворчание Рафа. — Майки, ты мешаешь, — сказал Раф, глядя на него сверху вниз. — Я не мешаю! — запротестовал Майки, размахивая флешкой. — Я просто хочу смотреть с вами! — Ты наступаешь на мою ногу. — Я не наступаю! Это просто панцирь! Он не наступает! Он... прикасается с любовью! — Майки попытался прижаться ещё сильнее, но Раф выставил локоть. — Майки, иди на пол, — вздохнул Раф, и в его голосе зазвенела сталь. — На пол?! — возмутился Майки, драматично хватаясь за сердце. — Я буду сидеть на полу, пока вы будете смотреть сериал на диване, как король и королева? Это дискриминация! Это неравенство! — Сиди на полу, или выключу сериал, — отрезал Раф. — Ты не выключишь! — Майки прищурился и ткнул в него пальцем. — Ты тоже хочешь смотреть! Я видел, как ты заинтересовался! У тебя глаза загорелись, когда там был тот парень с волчьими глазами! — Мне показалось, ты говорил, что он главный герой, а не просто парень с волчьими глазами, — подал голос Донни из лаборатории, и в его тоне слышалась усмешка. — Неважно! Раф заинтересовался! — Майки, ворча, сполз на пол и сел, опираясь спиной о диван. — Ладно, я буду вести прямую трансляцию с первого ряда! Сериал оказался... странным. Но захватывающим. Майки комментировал каждую сцену, как заправский кинокритик, перебивая диалоги. Но Ника почти не слушала его, как и Раф. Ей было просто хорошо от его тепла, от его близости, и она знала, что он чувствует то же самое. Через пару часов, когда солнце стояло в зените, дорога вывела их к озеру. — Здесь красиво, — сказал Лео, выключая двигатель. — Может, останемся на обед? Искупаемся? — ОТЛИЧНАЯ ИДЕЯ! — Майки пулей вылетел из фургона. — Я ПЕРВЫЙ! Рафаэль, выходя, повернулся к Нике. — Ты идёшь? — Я... — она замялась, переминаясь с ноги на ногу. — Я не уверена. У меня нет купальника. — Нет купальника? — он приподнял бровную дугу. — А тот, тёмно-зелёный, который ты взяла в магазине? Она покраснела до корней волос. Сердце пропустило удар. Он запомнил. Он действительно запомнил. — Да, есть, — её голос дрогнул. — Но я не уверена... — Ты должна отдохнуть, — его голос стал мягче, почти интимным. — Искупаться. Это приятно. И жарко. И мы будем рядом. Она посмотрела на озеро, на сверкающую бирюзовую воду, и решилась. — Ладно, — сказала она и улыбнулась. — Я пойду переоденусь. Она прошла в крошечную ванную комнату фургона. Здесь пахло старым деревом, влажным металлом и тем самым мылом, которое Майки всегда покупал с запахом «Тропический бриз». Плотно закрыв за собой складную дверь-гармошку, Ника стянула футболку и шорты. В тесном пространстве она повернулась к мутноватому зеркалу, висевшему над раковиной. И замерла. Тусклый свет лампочки обрисовывал на её теле каждую неровность, каждую тень. Она смотрела на своё отражение не так, как вчера ночью, украдкой, а прямо, въедливо, с той же беспощадной честностью, с какой смотрят на список потерь. Живот. Далеко не тот плоский и подтянутый, что у девушек из журналов. Мягкий, округлый, с нежной, податливой кожей, он хранил память о месяцах голода и последующих, лихорадочных попытках наесться. Ниже, где кожа была особенно бледной, виднелась пара серебристых растяжек — старых, выцветших, словно дорожки от давно упавших звёзд. Бёдра — пухлые, с плавным, тяжёлым изгибом, который переходил в крепкие икры. Она скользнула ладонью по бедру, чувствуя под пальцами знакомую неровность другой растяжки, почти незаметной глазу, но памятной на ощупь. Она повернулась, чтобы посмотреть на спину через плечо, и её дыхание сбилось. Шрамы. Длинные, пересекающиеся линии, словно карта жестокости, вычерченная на живой коже. Некоторые были старыми, почти белыми — память о первых днях в Лабиринте, когда она ещё не умела прятаться. Другие — более свежие, розоватые, всё ещё хранившие тепло той боли. Самый длинный тянулся от левой лопатки до поясницы — след от хлыста, сделанного из обрезка арматуры. Она до сих пор помнила свист этого хлыста в воздухе перед ударом. А под правой грудью, вдоль рёбер, тонкий, но глубокий шрам — память о ноже. Она провела по нему пальцем. Холодная сталь тогда скользнула по кости, и она долго заживляла эту рану, сжимая зубы, в темноте и сырости, боясь, что её найдут раненой и добьют. Её лицо в зеркале отражало целую бурю чувств. Страх. Стыд. И что-то ещё, что пульсировало под сердцем. Она была не идеальна. Её тело было собрано из разных кусочков — из ран и заживлений, из мягкости и силы, из страха и нежности. Оно было некрасивым по меркам того мира, что остался за бортом фургона. Но оно было её. И он... он сказал, что она должна отдохнуть. Что они будут рядом. Ника глубоко вдохнула, встретилась со своим отражением взглядом и кивнула ему, как старому другу. Затем взяла тёмно-зелёный купальник и решительно натянула его на себя. Ткань мягко обхватила бёдра и грудь, словно говоря: «Ты в порядке. Ты справишься». Она вышла из фургона босиком, чувствуя, как горячая земля припекает пятки, а лёгкий ветерок с озера тут же остужает кожу, покрывая её мурашками. Солнце жадно лизнуло её плечи и спину, и она инстинктивно повела плечами, расправляя их. Она направилась к воде, чувствуя на себе взгляды. Взгляд Донни — быстрый, полный научного любопытства, он тут же уткнулся обратно в какую-то свою микросхему. Взгляд Майки — громкий, сопровождаемый одобрительным свистом и криком: «Вау, детка, ты звезда!», от чего она невольно улыбнулась. Но самым обжигающим, самым пронизывающим был взгляд Рафаэля. Ника вышла из фургона, и мир вокруг неё мгновенно изменился. Воздух, которым она дышала, стал другим — не спёртым, пропитанным бензином и деревом, а невесомым, пронизанным искрящейся влагой озера. Босые ступни утонули в мягком, горячем песке, и она на секунду зажмурилась, чувствуя, как тысячи крошечных песчинок щекочут кожу. Ветер, летевший с воды, пах одновременно сладкой тиной, нагретыми на солнце водорослями, мокрой древесиной старого причала и той особенной, терпкой свежестью, какая бывает только у спрятанных в скалах озёр. Он подхватил её волосы и бросил их за спину пушистым облаком, заставив её кожу покрыться мурашками, хотя солнце и припекало плечи, словно огромная ласковая ладонь. Рафаэль стоял у самой кромки воды, где песок был уже тёмным, влажным и плотным. В одной руке он комкал полотенце. Он как раз собирался швырнуть его на землю и войти в воду первым, чтобы размять затёкшие после долгой дороги мышцы, но замер. Застыл, будто налетел на невидимую стену. Он увидел её. Сначала его сознание просто отказалось воспринимать происходящее, как отказывается работать затвор фотоаппарата, направленный на слишком яркое солнце. Перед ним была не просто девушка. Перед ним была Ника. Его Ника. И она шла к воде, и весь мир, казалось, расступался перед ней. Всё, что он чувствовал раньше — глухое раздражение, ревность, страх за неё, — всё это смешалось сейчас в один тугой, горячий комок, засевший где-то под кадыком и мешавший дышать. Тёмно-зелёная ткань купальника так мягко, так доверчиво обнимала её тело, и он видел его — не украдкой, не в полумраке фургона, а целиком, в потоках безжалостного, честного солнечного света. Его взгляд проследовал по плавному, крутому изгибу её бёдер, и ладони зачесались от желания ощутить под пальцами эту тяжесть, эту податливую, живую плоть. Её живот, мягкий и округлый, казался ему самым уютным местом на земле; ему до дрожи захотелось прижаться к нему щекой, обнять её поперёк талии и забыть обо всём на свете. Порыв ветра донёс до него запах её шампуня — ромашка и мята, смешанные с её собственным, ни на что не похожим ароматом, — и этот запах ударил в голову похлеще самого крепкого пойла. Когда она повернулась чуть боком, он увидел на её боках серебристые, тонкие линии растяжек. И внутри у него что-то дрогнуло. Это были не недостатки. Это был шёпот её прошлой жизни, знаки на шкуре воина, который пережил голод, рост, изменение. Они были прекрасны, как следы от молний на песке, как трещинки на глазури старой, драгоценной вазы. А потом она повернулась к воде спиной, чтобы войти в неё, и солнце осветило её спину. И Рафаэль перестал дышать. Шрамы. Длинные, пересекающиеся линии. Белые, розовые, бугристые, словно карта жестокости, начертанная на живой, тёплой коже. Внутри у него будто лопнула какая-то раскалённая артерия. Жажда — грубая, мужская, первобытная, — толкнулась в пах, заставила кровь застучать в висках. Но вместе с ней, перекрывая её, накрыла волна такой чудовищной, почти болезненной нежности, что у него защемило сердце и защипало в глазах. Ему захотелось подойти к ней, закрыть её спину собой, своим панцирем, своими руками, и стоять так вечно, прикрывая от всего мира. Ему захотелось упасть перед ней на колени и целовать каждый шрам — медленно, благоговейно, прижимаясь губами к каждой белой полосе, шепча без слов: «Я здесь. Я больше никому не дам тебя в обиду. Ты прекрасна». Её тело было не телом с обложки журнала, которое он когда-то мельком видел у Майки. Оно было телом воина. Женщины-воина, которая знала, что такое боль, и не сломалась. И именно это делало её в его глазах абсолютным, ослепительным идеалом. Пальцы сжали полотенце с такой силой, что ткань жалобно хрустнула, и он услышал этот звук словно со стороны. Внутри него разрастался жар, ему стало тесно в собственном панцире, и каждый мускул напрягся от желания — не просто обладать ею, но поклоняться, защищать, любить. Ника обернулась, почувствовав этот взгляд кожей. Он прожигал её насквозь, оставляя на теле невидимые, но обжигающие метки. Она встретилась с его глазами и замерла. В его взгляде не было ни капли жалости, ни грамма брезгливости. Там была только тьма и свет одновременно, голод и обожание, желание, от которого у неё подкосились ноги. Она вдруг поняла: он видит её. Всю, целиком. Её живот, её бёдра, её шрамы — он видит и не отворачивается. Наоборот, он смотрит так, будто она — самое драгоценное, что он когда-либо держал в руках. И от этого осознания по её телу разлилось такое тепло, что она, забыв о всяком смущении, улыбнулась ему — чуть растерянно, но смело, одними уголками губ. И пошла в воду. Она вошла в озеро по щиколотку, и прохлада обожгла разгорячённую солнцем кожу. Вода была прозрачной, бирюзовой у берега и тёмно-синей в глубине, и когда она сделала ещё шаг, со дна взметнулась стайка серебристых мальков. Ника ахнула, засмеялась и, закусив губу, пошла дальше, чувствуя, как вода мягко, ласково обнимает её колени, потом бёдра, потом талию. — Эй! — раздался сзади низкий голос, и в следующую секунду ей в спину ударила стена ледяных брызг. Она взвизгнула и резко обернулась, хватая ртом воздух. Рафаэль стоял в паре метров от неё, вода доходила ему до пояса, и на его лице играла та самая редкая, кривоватая усмешка, которую она так любила. — Зачем ты это сделал?! — выпалила она, отфыркиваясь и отбрасывая с лица мокрые пряди волос, но губы уже предательски расползались в улыбке. — Ты слишком долго стояла, — ответил он, пожимая плечами и не отводя от неё взгляда. Его глаза смеялись. — Я решил тебя растормошить. А то так и будешь стоять, как цапля на одной ноге, пока не обгоришь. — Я привыкала к температуре, если ты не заметил! — она уже почти смеялась. — К температуре привыкают быстро. Вот так. И он плеснул снова. Вода попала ей прямо в лицо, заставив зажмуриться и закашляться. На этот раз она не стала ждать. Низко присев, она зачерпнула воду двумя руками и с боевым кличем обрушила её на Рафаэля. Он ожидал этого, но всё равно получил хорошую порцию прямо в морду. Удивлённо моргнул, стряхнул с бровей капли, и на его лице на мгновение отразилась такая по-детски растерянная гримаса, что Ника, не выдержав, рассмеялась в голос. — Ты посмела?! — прорычал он с наигранной угрозой, и его голос прозвучал ниже, заставив вибрировать воздух вокруг неё. — Я защищалась! — гордо заявила она, пятясь назад и выставив руки вперёд. — Это была самооборона! У меня есть свидетели! — Эй, Майки! — крикнула она, обернувшись к берегу. — Ты видел? Он напал первым! Майки, который в этот момент с разбегу влетел в воду, подняв тучу брызг и радужных капель, замер и с готовностью закивал головой, едва не потеряв бандану. — Всё видел! — заорал он, тыча пальцем в Рафаэля. — Нападение на безоружную девушку! Это низко, Раф! Я записываю! Ещё один пункт в твоё досье! «Плескание в Нику холодной водой без предупреждения»! Позор! — Не лезь, Майки, — рыкнул Раф, даже не оборачиваясь, и двинулся на Нику. Вода расступалась перед его массивной фигурой, образуя волны. Уголки его губ всё ещё дрожали в усмешке, но в глазах горел тот самый, тёплый, голодный огонёк. — Я тебя предупредил, — сказал он низким голосом, приближаясь. — Ты сама напросилась. Ника взвизгнула и бросилась наутёк. Они носились друг за другом по мелководью, поднимая тучи брызг, фонтаны сверкающих на солнце капель, и их смех эхом разносился над озером, пугая стрекоз. В какой-то момент Ника поскользнулась на скользком камне, поросшем мхом, и с громким плеском ушла под воду с головой. Мир на секунду заполнился зелёной, прохладной тишиной, а чьи-то сильные руки тут же выдернули её обратно, в воздух и свет. — Аккуратнее, — выдохнул Рафаэль, держа её за плечи. Их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. С его мокрой банданы на её щёку упала прохладная капля и медленно потекла вниз, к уголку губ. Она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала жар, исходящий от него, даже сквозь холодную воду, чувствовала, как его пальцы чуть подрагивают на её плечах. Их глаза встретились, и весь шум вокруг — крики Майки, плеск воды, далёкие голоса Донни и Лео на берегу — всё стихло. Остался только стук её сердца, отдающийся в висках. — Ты цела? — прошептал он. Его голос был хриплым и нежным одновременно. — Да, — выдохнула она, и её ладонь сама, словно по своей воле, легла на его влажную грудь, туда, где гулко и часто билось его сердце. — Я в порядке. Под водой её колено случайно коснулось его бедра, и она почувствовала, как мышцы на его руках мгновенно окаменели. Он смотрел на неё, а в его взгляде плескалось обещание. Обещание защиты, нежности, желания и чего-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия. Он поднял руку и большим пальцем медленно, очень осторожно стёр каплю воды с её виска. От этого простого, почти невесомого прикосновения по всему её телу, от макушки до кончиков пальцев ног, пробежала горячая дрожь. — ЭЙ, ГОЛУБКИ! — донёсся до них громкий, ехидный голос Майки. Он стоял в нескольких метрах от них, вода доходила ему до пояса, и он лукаво подмигивал, сложив руки рупором. — Я, конечно, понимаю, вода, романтика, но вы там не тонете случайно, а? Потому что если вы там целуетесь под водой, то имейте совесть! Я тоже хочу обниматься! Можно мне тоже? У меня есть отличные обнимательные техники! Рафаэль и Ника одновременно вздрогнули и отпрянули друг от друга, словно их застукали за чем-то запретным. Ника почувствовала, как краска заливает щёки до самой шеи, а Рафаэль прочистил горло и бросил на брата испепеляющий взгляд, способный, казалось, вскипятить воду вокруг них. — Майки, ты специально? — прорычал он. — Специально что? — Майки сделал невинные глаза и картинно развёл руками. — Я просто купаюсь! А вы там застыли, как две статуи! Я решил проверить, не отключились ли вы от переизбытка чувств! И вообще, Донни сказал, что в этом озере водится редкий вид водорослей, и я хочу их найти! Не обращайте на меня внимания! Продолжайте! — Мы просто... — начал было Раф, но осёкся, понимая, что любые оправдания будут звучать глупо. — Мы играли, — закончила за него Ника, пряча улыбку и убирая за ухо мокрую прядь волос. — И я почти выиграла. — Ага, «играли», — фыркнул Майки, скептически задрав голову. — Так я вам и поверил. Вы «играли», как в том сериале про волчонка, когда они смотрели друг на друга, а потом... — он сделал выразительный жест тремя пальцами, изображая поцелуй. — Майки! — рявкнул Раф и плеснул в него водой. На этот раз прицельно и сильно. Майки с хохотом отпрыгнул в сторону, подняв тучу брызг. — Ладно-ладно, молчу! — закричал он, уплывая в сторону берега мощными гребками. — Я вас оставляю! Продолжайте свои «игры»! Я ушёл искать водоросли! Но если что, я всё видел! Они нехотя разошлись на пару шагов, но напряжение между ними не исчезло. Оно лишь ушло под воду, затаилось, пульсируя в висках и кончиках пальцев. Ника опустилась в воду по плечи, чувствуя, как прохладная гладь успокаивает горящую кожу, но не может остудить тот пожар, что разгорался где-то глубоко внутри. Рафаэль запустил три пальца в свою бандану, отжимая воду, и украдкой смотрел на неё. Ему хотелось коснуться её снова. Хотелось поймать её смех в ладони и спрятать у себя в сердце. Искра между ними осталась. Она повисла в воздухе, смешавшись с запахом озера, водорослей и разогретого солнцем песка, и каждый из них знал: это только начало. *** День у озера таял, словно кусочек сахара в горячем чае, — медленно, но неумолимо. Солнце, весь день висевшее в зените раскалённой монетой, теперь клонилось к горизонту, и его лучи стали мягче, золотистее, превращая водную гладь в расплавленное зеркало. От воды больше не веяло обжигающим жаром — теперь она источала приятную, влажную прохладу, смешанную с запахами мокрого дерева, речных ракушек и густого, сладковатого аромата каких-то ночных цветов, что начинали распускаться на берегу. Небо на востоке уже налилось густой синевой, и где-то вдалеке зажглась первая, ещё робкая звезда. Братья и Ника выбрались на берег, когда их кожа уже стала совсем сморщенной от долгого купания, а волосы — тяжёлыми и скользкими, пахнущими озерной водой. Майки с громким кряхтением выбрался на песок и тут же рухнул на спину, раскинув руки и ноги, словно морская звезда. С его панциря стекали ручейки, а лицо выражало полное, абсолютное блаженство. — Всё! — объявил он, обращаясь к вечернему небу. — Я умер. И попал в рай. Рай — это озеро с тёплой водой и бесконечным запасом пиццы. Кстати, о пицце! Ника, можно тебя попросить?.. Лео, который в этот момент методично выжимал свою бандану, стоя чуть поодаль, усмехнулся. Его взгляд скользнул по всем членам их странной семьи, задержавшись на Нике и Рафаэле, которые шли бок о бок, но соблюдая какую-то новую, появившуюся между ними дистанцию — не отчуждённую, а напротив, пронизанную общим секретом, — и он хлопнул в ладоши. Звук получился резким, командирским, разнёсшимся над берегом и спугнувшим пару чаек, дремавших на старом причале. — Так, — сказал он, и его голос, хоть и спокойный, не терпел возражений. — Мы слишком долго отдыхали. Этот день был отличным, но завтра мы снова в пути, и неизвестно, что нас ждёт. Мышцы должны быть в тонусе. Проведём короткую тренировку. Даже Ника, — он повернулся к ней и чуть заметно улыбнулся, — должна тренироваться. Особенно после того, что ты пережила. Ты должна уметь себя защитить. — О, да! — Майки тут же вскочил с песка, мгновенно забыв о своей «смерти». — Тренировка! Я покажу тебе свой коронный приём! Называется «Вертушка счастливого ниндзя»! Противник падает от смеха, а потом я делаю ему подсечку! Донни, ты будешь моим манекеном? — Если ты ко мне приблизишься, я применю к тебе электрошокер собственной разработки, — донёсся спокойный голос Донни, который, прислонившись спиной к колесу фургона, уже уткнулся в свой портативный компьютер, и свет от экрана зелёными бликами играл на его лице. Рафаэль остановился и повернулся к Нике. Весь день он пробыл рядом с ней, и напряжение, что копилось между ними с самого утра, никуда не ушло — оно лишь ушло под кожу, в мышцы, в кончики пальцев. Он шагнул к ней, и в сгущающихся сумерках его фигура казалась ещё больше, ещё монументальнее. От него пахло озерной водой, нагретой кожей и всё тем же, его собственным, ни с чем не сравнимым запахом — запахом силы и надёжности. — Иди сюда, — сказал он, останавливаясь на небольшой поляне, поросшей мягкой, низкой травой. — Сегодня отрабатываем базовые захваты. Самое простое. Если противник схватил тебя за запястье, у тебя есть два варианта: либо запаниковать и проиграть, либо сделать то, что я скажу, и освободиться. Он протянул руку и взял её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её коже — крепко, почти жёстко, так, что она почувствовала каждый сустав его трёхпалой ладони. Но под этой крепостью скрывалась удивительная, почти неощутимая бережность. Он не хотел сделать ей больно. Совсем. И от этого осознания её кожу начало покалывать, и волна горячих мурашек побежала от запястья вверх, к плечу, к шее. — Давай, — тихо скомандовал он, глядя ей прямо в глаза. — Покажи, как освободишься. Ника рванула руку на себя. Бесполезно. Его хватка была как стальной капкан. Она попыталась вывернуть кисть — без толку. Его пальцы лишь сжались чуть плотнее, и она почувствовала, как под его подушечками бьётся её собственный, испуганный пульс. — Слабее, — прошептал он, чуть-чуть ослабляя хватку. Его голос был низким и глубоким, и от него у неё что-то дрогнуло внутри. — Не вырывайся силой. Ты слабее почти любого противника. Используй его силу против него. Смотри сюда. Он шагнул ближе, почти касаясь её грудью, и она ощутила исходящее от него тепло, солнце нагрело его за весь день. Его свободная рука легла на её запястье, направляя движение. Прикосновение было деловым, инструкторским, но от него у неё перехватило дыхание. — Видишь? — он аккуратно провернул её кисть в запястье, используя собственную руку как рычаг. — Ты не тянешь назад. Ты идёшь вперёд, в слабую точку хвата. Туда, где большой палец встречается с указательным. Резко. Сюда. Он повторил движение, и на этот раз её рука легко, словно по маслу, выскользнула из его пальцев. От неожиданности Ника покачнулась вперёд и ткнулась ладонью в его пластрон, чтобы не упасть. Твёрдый, прохладный панцирь под её пальцами дрогнул от его дыхания. Она подняла глаза и увидела, что он улыбается. Не кривой усмешкой, нет. Настоящей, мягкой улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались лучики-морщинки. — Молодец, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. Искренняя, неприкрытая гордость за неё. — У тебя отличная реакция. Ты схватываешь на лету. От этого маленького знака признания у неё внутри всё запело. Она почувствовала, как кровь быстрее побежала по жилам, а на лице сама собой расплылась широкая, гордая улыбка. — Эй! — раздался возмущённый голос Майки, который в этот момент пытался провести захват на Донни, но тот ловко уворачивался, не отрываясь от экрана. — Я вообще-то тоже стараюсь! Где мои похвалы?! Раф, ты меня никогда не хвалишь! Я тоже хочу быть молодцом! — Ты «молодец», когда не подрываешь мой лабораторный стол, — отозвался Донни, не поднимая глаз, и ловко перехватил его руку, заведя за спину. Майки взвыл. — Ладно, на сегодня хватит, — объявил Лео, хлопнув в ладоши и возвращая всех к реальности. — Все молодцы. Ужин через час. У нас есть вяленое мясо, консервированная фасоль и остатки утренней пиццы. — Пицца! — взревел Майки, моментально забыв о тренировке и бросаясь к фургону. — Дисклеймер! Я доем остатки! Они мои! Никто не смеет их трогать! Остальные, посмеиваясь, потянулись к фургону. Остались только Рафаэль и Ника. Тишина, наступившая после ухода остальных, была густой и звенящей. Сумерки сгустились, и трава под ногами стала влажной от вечерней росы. Где-то в лесу застрекотал первый сверчок, а от воды донёсся тихий, умиротворяющий плеск. — Ты хорошо справилась, — повторил он тихо. Теперь, когда они были одни, его голос звучал иначе — интимнее, глубже. — Спасибо, — ответила она, и её голос дрогнул. Она не отводила взгляд от его глаз. — Ты хороший учитель. Терпеливый. — Я не терпеливый, — хмыкнул он. — А я говорю, терпеливый. Внутри неё всё вибрировало от напряжения, которое копилось весь этот бесконечно длинный, прекрасный день. С самого утра, когда она месила тесто и чувствовала его взгляд на своей спине. В фургоне, когда они сидели, прижавшись друг к другу. В озере, когда он держал её в воде, и весь мир сузился до его глаз. Это напряжение требовало выхода. Она больше не могла ждать. Не могла дышать. Она сделала шаг вперёд, схватила его за края пластрона, приподнялась на цыпочки и притянула его к себе, впиваясь в его губы поцелуем. Этот поцелуй был как взрыв. Как молния, ударившая в сухое дерево. Сначала — мягкое, почти робкое касание, вопрос, на который она так боялась получить ответ. А потом он ответил. Жадно, голодно, со сдержанным, но мощным рычанием, родившимся где-то глубоко в его груди. Его руки взметнулись и сжали её талию с такой силой, будто она была единственной реальной вещью в этом распадающемся мире. Она чувствовала прохладу его губ и тепло его дыхания, и этот контракт сводил с ума. Его язык был шершавым и настойчивым, и от его вкуса — вкуса озёрной воды и чего-то острого, пряного, похожего на мяту, — у неё закружилась голова. Она чувствовала твёрдость его пластрона, вжимающегося в её грудь, сильные руки, скользнувшие с талии на спину, прижимающие её всё ближе, ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Она запустила пальцы ему в затылок, под мокрую бандану, и услышала его прерывистое дыхание на своих губах. Мир перестал существовать. Не было ни озера, ни фургона, ни Лабиринта. Только он. Только его запах, его вкус, его тепло. — Ты уверена? — прошептал он, отрываясь от неё на одно мучительное, бесконечно долгое мгновение. Его лоб прислонился к её лбу. Она видела его глаза так близко, что могла сосчитать все золотые искорки в его радужках. В них боролись желание и нежность, страсть и страх. — Я... я не хочу сделать тебе больно. Не хочу, чтобы ты потом жалела. — Да, — выдохнула она, зарываясь пальцами в его бандану сильнее и чуть оттягивая её назад. — Я никогда не была так уверена. Ни в чём и никогда. Они поцеловались снова. На этот раз ещё отчаяннее, ещё глубже. Его рука скользнула под подол её футболки, и от прикосновения его холодных пальцев к обнажённой коже спины она тихо всхлипнула ему в губы. Но именно этот звук заставил его замереть. Она почувствовала, как напряглись все мышцы его тела, как он с огромным усилием воли заставил себя отстраниться. Его дыхание было тяжёлым, рваным, он весь дрожал, и в свете восходящей луны она видела, как блестят его глаза. — Мне нужно остановиться, — прошептал он хрипло, касаясь губами её виска. — Прости. Я хочу быть с тобой. Больше всего на свете хочу. Но не сейчас. Не здесь, в траве, пока остальные в ста метрах от нас. Не так. Ты заслуживаешь большего. Гораздо большего. Я хочу, чтобы это было... правильно. Для тебя. По-особенному. Она улыбнулась, и от его слов, от его дрожи, от этого невероятного, трепетного самоконтроля её сердце разбухло от любви и нежности. Она подняла руку и медленно, кончиком указательного пальца, провела по его скуле, стирая след от капли воды. Этот грозный, опасный воин, который мог сломать хребет врагу голыми руками, сейчас дрожал, боясь сделать ей больно. Это было самым трогательным, что она когда-либо видела. — Ты такой нежный, когда хочешь, — сказала она тихо, и её голос был полон любви. — Не говори никому, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая, смущённая улыбка. Он взял её ладонь и прижал к своей щеке, закрыв глаза. Они легли прямо на траву, которая уже была влажной от росы. Она пахла летом, ночной свежестью и чем-то сладким, похожим на луговые цветы. Рафаэль притянул её к себе, укладывая так, чтобы её голова покоилась на его плече, в уютной ложбинке между шеей и панцирем. Она положила голову ему на грудь и услышала мощный, ровный, убаюкивающий стук его сердца. Этот звук был лучше любой колыбельной. С ним она была в полной безопасности. Где-то вдалеке, у фургона, Майки громко спорил с Донни о том, сколько фасоли можно съесть за один присест. Их голоса доносились как сквозь вату, далёкие и неважные. Здесь, на поляне под звёздами, был свой, отдельный мир. — Как прошёл день? — спросила она сонным, довольным голосом, водя пальцем по его пластрону. — Неплохо, — ответил он, и его голос приятной вибрацией отдавался у неё под ухом. — Ты хорошо готовишь. Хорошо танцуешь. Хорошо целуешься. — Это комплимент? — она улыбнулась, и от его слов по телу снова разлилось приятное, тягучее тепло. — Да. Может, лучший из всех, что я делал. Она тихо засмеялась и, приподняв голову, чмокнула его в губы — легко, почти невесомо. — Ты милый. — Я не милый, — возмутился он, но его голос звучал скорее устало и довольно, чем сердито. — Я грозный. Я — кошмар для врагов. — Ты милый и грозный, — поправила она, и снова положила голову ему на грудь. — Это противоречие, но оно мне нравится Она почувствовала, как его руки сжали её крепче, притягивая к себе так бережно, словно она была хрупкой драгоценностью. Он не ответил словами. Ему и не нужно было. Объятия, в которых чувствовалась вся его сила и вся его нежность, сказали ей больше любых слов. Она закрыла глаза, чувствуя, как сон мягко, ласково накрывает её своим крылом. Мерный стук его сердца, стрекот сверчков, его запах — всё смешалось в идеальную, умиротворяющую симфонию. Она уснула. А когда она проснулась — на секунду, в полудрёме, — то почувствовала, что плывёт по воздуху. Он нёс её к фургону на руках, осторожно ступая по траве, а она, не открывая глаз, прижалась щекой к его плечу и улыбнулась. От него пахло озером, ночной свежестью и домом. Этот день был хорошим. Но завтра, она знала с абсолютной, непоколебимой уверенностью, будет ещё лучше. Потому что завтра они снова проснутся вместе, в их странном, дребезжащем, но таком родном фургоне, который пахнет пылью, чаем и пиццей.