В сетях криминального мира

Дождь в этом сером, прокопченном городе никогда ничего не смывал. Он был не очищением, а лишь огранкой — он заставлял вездесущую грязь блестеть, переливаясь жирными, ядовитыми разводами в свете неоновых вывесок круглосуточных казино, баров и сомнительных массажных салонов. Косые струи барабанили по жестяным козырькам подворотен, стекали по ржавым пожарным лестницам и разбивались об асфальт, превращая узкие переулки в черные зеркала, отражающие кислотную радугу ночного района. Ким Докча очнулся на огромной, промокшей насквозь куче спрессованных картонных коробок за круглосуточным супермаркетом. Холод пробирал до самых костей, просачиваясь сквозь отсыревший картон. Во рту стоял омерзительный привкус, напоминающий смесь железа, дешевого пойла и пепла, а затылок пульсировал тупой, размеренной болью. Когда-то белая, а теперь безнадежно серая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами облепила тело мокрой, холодной тряпкой. Черные брюки налипли на ноги, а некогда черно-белые кроссовки увязли в чавкающей, вязкой грязи. Голова раскалывалась с такой чудовищной силой, словно по ней неспешно проехался грузовик, доверху груженный кирпичами. В кармане сиротливо звякнули три жалкие монеты — весь его капитал. Память возвращалась уродливыми, рваными обрывками, как помехи в старом аналоговом телевизоре. Он помнил тяжелую дверь закрытого склада, которую они каким-то чудом вскрыли, ящик запредельно дорогого, столетнего виски, которое они, не заморачиваясь бокалами, пили прямо из горла, обжигая глотки янтарной огненной водой, и прокуренное до звона в ушах подпольное казино, где воздух был густым от отчаяния и фальшивых надежд. — О, черт... — простонал он, и звук собственного голоса болью отозвался в висках. — Почему я постоянно попадаю в какую-то задницу? Он с трудом, опираясь на дрожащие руки, поднялся с мокрого картона. Мир перед глазами опасно накренился, его ощутимо пошатывало, а желудок скрутило в тугой, болезненный узел — верный спутник жуткого похмелья. Докча уперся ладонью в холодную, склизкую от влаги кирпичную стену, пытаясь сфокусировать зрение. — Придурок! Вот ты где! Из-за угла, хлюпая по лужам растоптанными кедами, выбежала запыхавшаяся фигура. Хан Суён была в насквозь промокшей темно-синей кофте с растянутым воротом и рваных черных джинсах, с которых ручьями стекала вода. Короткие, мокрые волосы облепили ее бледное, перекошенное от злости лицо, а в покрасневших глазах плескалась гремучая смесь паники и чистейшей, незамутненной ярости. — Сучёныш, ты что, блять, натворил?! — выпалила она, хватая ртом влажный воздух. Хан Суён была его единственной подругой с самых детдомовских времен. Их дружба со стороны напоминала собачью грызню двух озлобленных дворняг за ржавую кость, но за грубостью и постоянными взаимными оскорблениями скрывалась простая, как мир, истина: ближе друг друга у них не было никого. — Суён-а, почему сразу я? — недовольно отозвался Докча, криво, почти виновато ухмыльнувшись. Он попытался принять вертикальное положение, но его все еще вело в сторону. — Давай будем откровенны: ты почти всю бутылку этого чертового виски из горла вылакала. Я был скорее свидетелем твоего триумфа. — Потом выясним, кто прав, а кто виноват! Нам нужно сваливать, и побыстрее! Ты... Договорить Хан Суён не смогла. Она осеклась на полуслове, глядя, как Ким Докча, игнорируя цейтнот, преспокойно достает из кармана мятую, чудом выжившую сигарету. Его грязные, слегка дрожащие пальцы неуклюже чиркнули дешевой зажигалкой. Огонек заплясал на ветру, и, прикурив, Докча глубоко затянулся, позволяя серому, суховатому дыму заполнить легкие и на мгновение притупить головную боль. Выдохнув густое облако, смешавшееся с пеленой дождя, он посмотрел на подругу. — Слушай, давай на секунду забежим внутрь. Я там свою звонилку забыл. Без неё — никуда. Хан Суён уже набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой о его клиническом идиотизме, но слова застряли в горле. Тяжелые, ритмичные шаги эхом разнеслись по мокрому переулку. Из-за угла, разрезая пелену дождя широкими плечами, вышел мужчина в безупречно сидящем черном костюме-тройке. Ткань пиджака была идеально сухой — казалось, капли воды просто не рисковали касаться этого человека. Позади него, подобно послушным, злым теням, замерли трое парней, в чьих массивных ручищах лениво поблескивали мокрые бейсбольные биты. Тяжелый, суровый взгляд мужчины, черный как безлунная ночь, медленно остановился на пьянице. — Джунхёк-а?.. — выдохнул Ким Докча, и недокуренная сигарета выпала из его ослабевших губ. Она описала короткую дугу и упала в мутную лужу, тихо зашипев при смерти. Воспоминания нахлынули незваными. Когда Ким Докче было десять, в детский дом привели замкнутого, нелюдимого мальчика с неизменно хмурым лицом и глубокими черными глазами, полными непроглядной, недетской тоски. Юного Докчу будто током ударило. С того дня его смыслом жизни стало дразнить этого угрюмого парня, выводить его из себя, ловить на себе его тяжелый взгляд. Они никогда не дружили — их странная связь состояла из бесконечных колкостей, жестоких розыгрышей и долгих, непонятных взглядов. Да, Ким Докча любил его. Любил так, как может любить десятилетний ребенок. Сейчас, спустя пропасть лет, он почти убедил себя, что не ощущает той былой, всепоглощающей влюбленности. Почти. Старые отголоски чувств все еще предательски отбивали неровный, рваный ритм где-то глубоко в груди. — Так это и правда ты, — произнес Ю Джунхёк. В его низком голосе не было удивления, лишь мрачная, обреченная констатация факта. Он не был поражен, видя, кто именно сотворил непрощаемое преступление в сторону синдиката. — И я тебя рад видеть, милый, — игриво улыбнулся Докча, пытаясь скрыть за привычной бравадой предательскую, неуместную радость от этой встречи. — А ты, выходит, его сообщница? — тяжелый, оценивающий взор Ю Джунхёка обратился к застывшей на месте Хан Суён. Да, она тоже его узнала. Того самого парня, которого они с Докчей считали своим личным врагом и объектом для бесконечных насмешек. — О нет! Джунхёк-а, она тут вообще ни при чем! — быстро вклинился Докча, инстинктивно делая шаг вперед и заслоняя собой подругу. Если уж получать по полной, то только одному. Он был должен ей эту малость. — Ким До-! — возмущенно начала Суён, но закончить ей не дали. — Если ты действительно ни при чем, — перебил ее Ю Джунхёк ледяным, не терпящим возражений тоном, — будь добра, немедленно проваливай отсюда. Если останешься, будешь нести ответственность по всей строгости. Ким Докча бросил быстрый, умоляющий взгляд на подругу и легонько подтолкнул ее к выходу из переулка. Мгновение поколебавшись и одарив Докчу взглядом, полным тревоги, бессильной злобы и немого вопроса «ты что задумал, идиот?», Хан Суён резко развернулась и побежала прочь, растворившись в серой пелене дождя. Тяжелый взгляд Ю Джунхёка вновь обратился к Докче. — Ты пойдешь добровольно или мне приказать выбить тебе коленные чашечки и тащить силой? — Знаешь, я тут подумал... Никуда я с вами, выблядками, не пойду, — дерзко ухмыльнулся Ким Докча, сжимая кулаки в карманах. Он прекрасно осознавал, что шансов сбежать у него ровно ноль. Но один раз врезать по этой до отвращения красивой, хмурой роже, просто чтобы напомнить ему о прошлом... — Давайте по одному, сучки. Папочка сейчас покажет вам, кто тут босс, — с пафосом, от которого его самого чуть не стошнило, заявил он. Раз ты и так на самом дне, ничего не изменится, если упасть еще на пару метров. Ю Джунхёк, глядя на этот дешевый театр, лишь тяжело вздохнул и сделал шаг назад. Трое парней позади него вышли вперед, поигрывая битами, и в ту же секунду Докча горько пожалел о своем длинном языке. *** Первое, что он услышал на границе беспамятства, — это звонкий, хлесткий звук удара и резкую вспышку боли, которая тут же перетекла в вязкое, ноющее ощущение во всем теле. Докча с огромным трудом разлепил тяжелые веки. Мир перед глазами расплывался, но он смог различить, что сидит на жестком деревянном стуле, а его запястья грубо, до боли, примотаны к подлокотникам жесткой бельевой веревкой. Опустив взгляд, он увидел четыре пары ног в строгих, идеально выглаженных черных брюках и начищенных до зеркального блеска туфлях. Медленно подняв голову, Ким Докча попытался оглядеться. Комната утопала в густом, почти осязаемом мраке, и единственным источником света была старая, мерно раскачивающаяся лампочка без плафона, свисающая с потолка прямо над ним. Она заставляла тени на стенах плясать дикий, искаженный танец. Двое из четверых парней были теми самыми громилами с битами. Повернув голову вправо, Докча заметил Ю Джунхёка, стоявшего у зашторенного окна подобно каменному изваянию. Его лицо было непроницаемо. Докча вымученно улыбнулся ему своей самой беззаботной улыбкой и уже открыл рот, чтобы отпустить очередную колкость, как краем глаза заметил движение. По обе стороны от его плеч на спинку стула плавно, по-хозяйски опустились ладони в дорогих черных кожаных перчатках. — Так значит, это ты и есть, — раздался прямо над его ухом обволакивающий, глубокий баритон. От него пахло дорогим табаком, изысканным парфюмом с терпкими нотками сандала и бергамота, и чем-то еще — чистой, удушающей, ни с чем не сравнимой опасностью. — Тот самый «бесстрашный бродяга», который принял мой личный винный погреб за благотворительную кормушку для местных алкоголиков? Этот собственнический, почти интимный тон взбесил Докчу до самых печенок. Без причины, безрассудно, чисто на инстинктах. Перед его лицом возник, покачиваясь, кончик черного шелкового галстука. Не думая ни секунды, Докча резко дернул за галстук пальцами и с силой потянул вниз, заставляя его обладателя наклониться. Запрокинув голову, Докча посмотрел прямо в глаза этому высокомерному ублюдку. И замер, забыв как дышать. «Твою ж мать, а он просто до одури горяч», — пронеслось в голове, вытесняя все мысли. Над ним нависал мужчина невероятной, хищной красоты с безупречными, словно высеченными резцом скульптора чертами лица. Его черные, зачесанные назад волосы отливали глубокой синью в тусклом свете. Когда Докча рванул его галстук, заставляя их лица оказаться в сантиметре друг от друга, мужчина даже не дернулся. На его аристократически бледных губах медленно расцвела ленивая, циничная ухмылка. На идеально выбритых щеках проступили глубокие, хищные ямочки, а в темно-голубых, похожих на осколки арктического льда глазах промелькнуло искреннее, глубокое изумление. — Я готов отработать цену до цента. С кем имею честь говорить? — дерзко спросил Ким Докча, хотя его внезапно пересохшее горло хотело спросить совсем другое. Александр медленно, с наслаждением хищника, изучающего попавшую в капкан дичь, опустил взгляд на пальцы Докчи, все еще сжимающие дорогой шелк его галстука, а затем снова посмотрел ему прямо в глаза и тихо, с глубокой бархатной хрипотцой произнес: — Александр. Знаешь, это даже забавно... Целый месяц мои люди сбивались с ног, разыскивая банду профессиональных грабителей, а на деле... — он сделал долгую, наполненную презрением паузу, брезгливо скользя взглядом по его грязной одежде. — Столетнюю выдержку, жемчужину моей коллекции, у меня увел какой-то пьяница в грязных кроссовках. Ты ведь даже не понял, что именно ты пил, так? Ты уничтожил вещь стоимостью в хорошую квартиру в центре города за один вечер, даже не заметив этого. И у тебя хватает наглости улыбаться мне в лицо? Его голос прозвучал обманчиво мягко, почти интимно, но от этой вкрадчивой стали у всех охранников в кабинете по спине пробежал ледяной холодок. Ю Джунхёк у окна сжал челюсти так, что на виске вздулась напряженная жилка. Александр чуть наклонил голову набок, и его голос упал до едва различимого, опасного шепота: — Ну давай, удиви меня, Ким Докча. Как ты планируешь за это платить? — Ну, деньгами я с тобой не рассчитаюсь, Саш, — весело, с каким-то безумным вызовом протянул он, намеренно сокращая имя сурового босса мафии до домашнего прозвища. Дерзость искрила в его уставших глазах. — У меня за душой нет ровным счетом ничего, кроме этой грязной рубашки и трех монет в кармане. Но я могу отработать. Я буду впахивать на тебя сутками, до кровавых мозолей, пока не закрою весь долг. Понимаешь... я не хочу подыхать на этой неделе. У меня в жизни еще были кое-какие планы. В кабинете воцарилась такая звенящая, удушающая тишина, что было слышно, как потрескивает старая лампа. Охранники испуганно переглянулись, ожидая, что за такое панибратство бродягу сейчас же пристрелят на месте. Но Александр не двинулся. На его бледных щеках снова проступили эти чертовы ямочки — на этот раз от искреннего, охотничьего азарта. Этот грязный, пьяный, избитый парень не ползал перед ним на коленях, не молил о пощаде. Он был абсолютно, сумасшедше, до глупости настоящим. Глава синдиката плавно, с кошачьей грацией хищника, высвободил свой галстук из пальцев Докчи и выпрямился во весь свой немалый рост, пряча руки в карманы длинного черного пальто. — Саша, значит... — бархатный голос босса мафии прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался опасный, предвкушающий смешок. Он лениво, через плечо, перевел взгляд на замершего у окна секретаря. — Начальник Джунхёк. Забирай этот кусок мусора в свой отдел. С сегодняшнего дня он будет отрабатывать долг под твою личную ответственность. Если он совершит хоть одну ошибку или попытается сбежать... я пущу пулю в голову вам обоим. Вместе вы и сдохнете. Свободны. Джунхёк даже не попытался спорить. Он молча отлепился от стены, сделал три широких, чеканных шага, стальной хваткой вздернул Докчу со стула и грубо, не оглядываясь, поволок к выходу. Как только тяжелые дубовые двери кабинета захлопнулись за ними, отрезав их от чужих ушей, Джунхёк резко развернул Докчу и с нечеловеческой силой впечатал спиной в холодную бетонную стену коридора. Холод камня мгновенно просочился сквозь мокрую ткань рубашки. Серый пиджак Джунхёка был расстегнут, галстук сбился набок, а в черных, бездонных глазах полыхало не пламя ярости, а какое-то лихорадочное, пугающее безумие. Он навис над Докчей, тяжело и прерывисто дыша, и его пальцы до багровых синяков впились в худые плечи. — Ты совсем страх потерял, Ким Докча?! — прорычал Джунхёк прямо ему в губы, и его обычно ледяной, невыразительный голос сорвался на пугающий, глубоко раненый бас. — Ты только что назвал главу синдиката «Сашкой»?! Ты хоть отдаленно понимаешь, под кого ты сейчас по собственной воле подписался? Я годами выстраивал здесь эту чертову легенду, вел двойную игру на грани смерти, чтобы не выдать себя, а ты... ты появляешься из ниоткуда и устраиваешься к нему на работу ради ящика виски?! Джунхёк наклонился еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. В гулком полумраке пустого коридора его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его стук эхом отдавался от бетонных стен. Не от злости. От удушающей, невыносимой близости человека, которого он, несмотря на все годы вражды и едкие слова, так и не смог вырвать из своего сердца. А Ким Докча лишь устало, как-то обреченно смотрел на него в ответ, чувствуя, как в груди снова предательски екает сердце, и с ледяной, отрезвляющей ясностью понимал, что из этих липких сетей им двоим уже точно не выбраться. *** Ким Докча думал, что его убьют в первый же день. Или, как минимум, сломают пару пальцев — для профилактики, чтобы знал своё место и не высовывался. Вместо этого его просто... игнорировали. Словно он был не человеком, а тенью, случайно зацепившейся за порог и забытой всеми. Ю Джунхёк выделил ему каморку в подвальном этаже главного здания синдиката — бывшую кладовку для списанной канцелярии, которую наспех переоборудовали в подобие рабочего кабинета. Стены здесь были серыми, бетонными, покрытыми паутиной мелких трещин, а воздух, казалось, навсегда пропитался запахом старой бумаги, пыли и едва уловимой сырости. Узкое горизонтальное окно под самым потолком выходило аккурат на уровень тротуара, и единственным развлечением Докчи в перерывах между делами было наблюдать за бесконечной чередой прохожих — точнее, за их ногами, обувью и мокрыми штанинами, потому что дождь в этом городе, казалось, не прекращался никогда. Стол, доставшийся ему в наследство от предыдущего неудачника, был завален пожелтевшими папками с надорванными корешками. Лампа на металлической прищепке вечно моргала, раздражая сетчатку, а стул скрипел при каждом движении так душераздирающе, словно его пытали вместе с Докчей. Из щели в углу иногда выбегали крошечные муравьи, и Докча, от нечего делать, дал им имена в честь судей, которые когда-то разрушили его карьеру. — Будешь работать с документами, — сухо бросил Ю Джунхёк в первое же утро, без стука входя в каморку и швыряя на стол увесистую кипу бумаг. От удара поднялось небольшое облачко пыли, и муравьиный судья номер три в панике ретировался в щель. — Проверяешь договоры, ищешь дыры, составляешь апелляции и юридические заключения. В суд не ходишь. В переговоры не лезешь. Клиентам на глаза не показываешься. Ты здесь — никто. Пыль. Понял? — Слушаюсь, начальник Джунхёк-а, — отсалютовал Ким Докча двумя пальцами, криво ухмыляясь, и на скуле Ю Джунхёка отчётливо дёрнулся желвак. На мгновение в чёрных глазах мелькнуло что-то — раздражение пополам с беспокойством? Докча не был уверен. Он вообще никогда не был уверен, когда дело касалось Ю Джунхёка. Этот парень оставался для него загадкой с десяти лет, и ни годы разлуки, ни нынешняя расстановка сил эту загадку не прояснили. Первые несколько дней были сущим адом. Глаза невыносимо болели от мелкого, убористого шрифта, которым были набраны бесконечные параграфы контрактов, а подушечки пальцев покрылись микроскопическими бумажными порезами — острыми, как бритва. Спина ныла от чудовищно неудобного стула, а шея затекала настолько, что к вечеру Докча едва мог повернуть голову. Но он, сам того не ожидая, почти мгновенно втянулся в эту рутину. Здесь, в тишине подвала, среди сухих формулировок и запутанных юридических лабиринтов, он чувствовал почти забытое, странное спокойствие. Это напоминало его старую жизнь — ту, которая была до того, как всё покатилось под откос. Он нашёл критическую лазейку в контракте на долгосрочную аренду портового склада уже на четвёртый день. Лазейка была настолько очевидной, насколько и опасной: если бы контрагент её заметил, синдикат потерял бы актив стоимостью в несколько миллионов вон. Ю Джунхёк, прочитав его короткий, но исчерпывающий отчёт, ничего не сказал. Лишь поджал губы в тонкую линию и молча забрал бумаги. А на следующее утро на стол Докчи легла ещё одна папка — толще предыдущей. И ещё одна. И ещё. Так началось их молчаливое, напряжённое сотрудничество, в котором никто из них не произносил ни слова благодарности — но работа продолжалась, и Докча, к собственному удивлению, чувствовал себя почти полезным. Нормальной столовой для такого сброда, как Докча, разумеется, не полагалось. Охранники и рядовые сотрудники среднего звена питались в общей зале на втором этаже, но Докча прекрасно понимал, что его появление там вызовет лишь презрительные взгляды и, возможно, пару недвусмысленных угроз вполголоса. Поэтому он нашёл себе укрытие на старой пожарной лестнице за тыльной стороной здания — узкий железный балкончик с проржавевшими перилами, где можно было спокойно съесть принесённый из дома рамён, не рискуя нарваться на чужие насмешки или, того хуже, прямой конфликт. Там-то он и встретил Ю Сана. Она сидела прямо на холодном железе, скрестив ноги и пристроив на коленях пластиковый контейнер с аккуратно нарезанным кимбапом. Круглые, мягкие щёки, густые длинные, до пояса, каштановые волосы — и глаза, которые при виде Кима Докчи расширились от неподдельного ужаса, будто он застал её за кражей секретных документов государственной важности. — Ой! Прости, пожалуйста! Я думала, здесь вообще никто не бывает! Я сейчас уйду! Она попыталась вскочить, едва не опрокинув свой контейнер, но Докча лишь устало махнул рукой, присаживаясь на корточки у стены и разрывая упаковку дешёвого острого рамёна. — Да сиди ты. Места на двоих хватит. Я не кусаюсь. По крайней мере, по понедельникам. Так они и познакомились. Ю Сана работала в отделе логистики — обрабатывала бесконечные накладные, сверяла графики поставок, вбивала данные в таблицы и делала всю ту кропотливую, рутинную работу, на которую у более высокопоставленных сотрудников никогда не хватало ни времени, ни желания. Как и сам Докча, она была расходным материалом. Очередной пешкой на гигантской шахматной доске синдиката. — Так это ты тот самый Ким Докча?! — её глаза мгновенно загорелись любопытством, а длинные волосы качнулись вперёд, когда она подалась ближе. — Про тебя слухи ходят! Говорят, ты выпил личное виски босса и каким-то чудом остался жив! — Не просто выпил. Уничтожил бутылку стоимостью в хорошую квартиру в центре города. И назвал его Сашкой. И, как видишь, я всё ещё дышу. Ю Сана прыснула от смеха, прикрывая рот узкой ладошкой. Смех у неё был звонкий, но тихий — словно она боялась, что её услышит кто-то лишний. Докча отметил про себя, что это первый искренний смех, который он услышал в стенах этого здания. — Ты сумасшедший. Клинический. Тебе надо было в цирк идти, а не в синдикат. — Уже поздно думать о том, что мог сделать.—по философски ответил ей Ким Докча. С тех пор они обедали вместе почти каждый день. Ю Сана оказалась на удивление болтливой и искренней — слишком доброй и открытой для этого мрачного места, пропитанного ложью и опасностью. Она знала о внутренней кухне синдиката всё: кто с кем спит втайне от жён, кто кому отчаянно завидует, кого боится даже собственная охрана, а кого планируют «подвинуть» в ближайшие месяцы. Докча слушал, кивал, иногда вставлял саркастичные комментарии, и постепенно понимал, что эта девушка с длинными волосами и добрыми глазами — его единственное окно в мир, который существовал за пределами его пыльного подвала. Однажды, когда они сидели на пожарной лестнице и смотрели, как серый дождь заливает задний двор, Ю Сана вдруг сказала: — Знаешь, говорят, босс не всегда был таким. Ну, закрытым. Холодным. Его отец был просто чудовищем в плане воспитания. Хотел вырастить идеального наследника и не гнушался никакими методами. — Какими, например? — спросил Докча, лениво ковыряясь палочками в остатках рамёна. — Толком никто не знает. Всё держится в строжайшем секрете. Но ходят слухи, что Александра похищали в детстве. Не конкуренты — свои же. По приказу отца. Чтобы научить его не доверять никому. Чтобы он с детства понял: мир — это дерьмо, люди — расходный материал, а рассчитывать можно только на себя. Ким Докча замер с палочками на полпути ко рту. — Погоди. Отец организовал похищение собственного сына? — Так говорят, — Ю Сана пожала плечами, заправляя длинную прядь за ухо. — Я не знаю точно, правда это или нет. Но если посмотреть на босса сейчас... это многое объясняет, правда? Он никому не доверяет. Вообще никому. Даже начальнику Джунхёку, а тот, говорят, служит ему дольше всех. Империя, кстати, тоже не с нуля построена. Он получил её по наследству. Но удержать её было куда сложнее, чем создать заново. Когда отец умер, половина союзников отвернулась. Другая половина попыталась отжать активы. Ему пришлось жёстко зачищать ряды. Очень жёстко. Он выжил, но ценой... сам видишь. — Один против всех, — тихо сказал Докча. — Ага. И так с самого детства. Докча промолчал, но где-то глубоко внутри у него засела мысль, которая не давала покоя ещё долго после этого разговора. Он знал, каково это — быть одному против стаи. Но он хотя бы не был ребёнком, когда столкнулся с этим. А Александр, выходит, не знал ничего другого с самого начала. В один из бесконечных дождливых вечеров, когда Докча сидел в своей каморке и пялился на струи воды, стекающие по запотевшему оконцу под потолком, его вдруг пронзила мысль: «А как там Суён?» Он давно не вспоминал о ней — не потому, что забыл, а потому, что гнал эти мысли прочь. Думать о Хан Суён было больно. Она была его единственным настоящим другом с самого детдома, и он прекрасно понимал, что в ту ночь, когда он остался в переулке, а она убежала, он сделал это не ради неё. Он сделал это ради себя — чтобы почувствовать себя хоть немного героем. Чтобы у него была причина не сдаваться. Но теперь, глядя на дождь, он гадал: нашла ли она себе безопасное место? Не попала ли в беду? Может, стоило попытаться связаться с ней — передать весточку через кого-то, дать знать, что он жив? Нет. Не стоило. Любая связь с внешним миром могла навести на неё людей синдиката. Пока Ким Докча под колпаком, лучше держаться от Суён подальше. Так безопаснее. Для неё. Он закурил и выдохнул дым в темноту. — Держись там, Суён-а, — пробормотал он едва слышно. — Я как-нибудь выберусь. Обязательно. Но верил ли он сам в эти слова? Это был совсем другой вопрос. Ли Хёнсон появился в его жизни примерно тогда же — в уличной курилке на заднем дворе синдиката, крошечном пятачке асфальта, зажатом между мусорными баками и обшарпанной бетонной стеной с облупившейся краской. Докча стоял, привалившись плечом к холодной стене, и лениво стряхивал пепел в пустую жестяную банку из-под газировки, служившую импровизированной пепельницей. Моросил вечный серый дождь, но здесь, под узким бетонным козырьком, было почти сухо. Рядом возник мужчина примерно его возраста. Первое, что бросилось Докче в глаза: он был подтянутым, спортивным, с широкими плечами и чёткой линией челюсти. Двигался он легко, пружинисто — чувствовалась физическая подготовка. Одет просто, но аккуратно: тёмные брюки, светлая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими жилистые предплечья. На носу сидели очки в тонкой металлической оправе. В пальцах он нервно вертел незажжённую сигарету. — Угостишь? — спросил он, кивая на пачку в руке Докчи. Голос был спокойным, с лёгкой хрипотцой заядлого курильщика. Ким Докча молча протянул ему пачку и зажигалку. Тот взял сигарету, прикурил, затянулся — но без явного удовольствия, скорее машинально, словно сам процесс курения был для него не столько потребностью, сколько привычным ритуалом для занятия рук. — Ли Хёнсон, — представился он, выпуская струйку дыма в серое небо и небрежным жестом поправляя очки. — Бухгалтерия. Вообще-то это я составлял смету ущерба за тот самый ящик виски, который ты выжрал вдвоём с подругой. Докча поперхнулся дымом и закашлялся, ударив себя кулаком в грудь. — Чего?! — Шучу, — на губах Ли Хёнсона мелькнула лёгкая, едва заметная усмешка. — Я всего лишь помощник бухгалтера. Но ту цифру я видел собственными глазами. Честно говоря, я думал, ты смертник. Они разговорились, и довольно быстро Докча понял, что Ли Хёнсон — персонаж как минимум странный. Он мог внезапно, без всякого перехода начать детально рассуждать о тонкостях структуры офшорных зон на Каймановых островах, а через минуту так же резко переключиться на абсурдную теорию о том, что все сотрудники синдиката — персонажи дрянного бульварного романа, и кто-то из них точно умрёт к концу главы. У него был патологический пунктик на числах — он помнил наизусть все ключевые финансовые показатели синдиката за последние три года, — и при этом абсолютная, граничащая с безумием честность в мелочах при полной, осознанной готовности подделывать крупные финансовые отчёты. — Я продал душу, — буднично заявил он как-то раз, жуя шоколадный батончик и глядя куда-то вдаль поверх очков. — Но хотя бы не продешевил. Знаешь, сколько получает помощник бухгалтера в синдикате? Вдвое больше, чем старший аудитор в любой легальной фирме этого города. Совесть — такой же товар, Докча-сси. Главное — знать ему цену и не стесняться торговаться. — Но ты хотя бы спишь по ночам? — скептически спросил Докча, затягиваясь и разглядывая своего нового знакомого. Спортивная фигура Ли Хёнсона не очень-то вязалась с образом типичного кабинетного работника. — Спать за эти деньги — не главное, — философски отозвался тот, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное, глубоко запрятанное. Какая-то старая история, о которой он явно не собирался рассказывать. — Главное — не спиться и не сесть. Всё остальное приложится. С Ю Сана они быстро образовали странный, нелепый триумвират. Девушка-логист с добрым сердцем и длинными волосами, которые она постоянно заправляла за уши, чтобы не мешали работать. Подтянутый, спортивный бухгалтер с мёртвой душой и живым, острым умом. И падший адвокат, бывший борец за справедливость, который каким-то непостижимым чудом всё ещё дышал и даже иногда улыбался. Три крошечные шестерёнки в колоссальной, безжалостной машине синдиката. Три человека, которых в любой момент могли заменить без предупреждения и без выходного пособия. Но пока они держались друг за друга, это делало существование чуть менее невыносимым. С Александром за эти два месяца Докча пересёкся лишь однажды. Это случилось примерно через месяц после начала его работы в подвале. Точная дата стёрлась из памяти, но сама встреча врезалась в сознание с фотографической чёткостью. Докча шёл по длинному коридору четвёртого этажа — редчайший случай, когда Ю Джунхёк вызвал его наверх, чтобы лично обсудить какое-то особенно запутанное дело. В руках он нёс тонкую папку с подготовленным заключением, и мысли его были заняты исключительно работой. Он почти дошёл до массивной двери кабинета начальника, когда она внезапно распахнулась изнутри, и оттуда вышел Александр. Они столкнулись лицом к лицу. Буквально в метре друг от друга. Босс синдиката был в своём неизменном длинном чёрном пальто из дорогой шерсти, с идеально уложенными волосами, отливающими глубокой синью в холодном свете коридорных ламп. На его лице застыло привычное непроницаемое выражение — ни эмоции, ни тени интереса, ни намёка на то, что он вообще заметил чьё-то присутствие. От него пахло дождём, дорогим табаком и тем самым парфюмом, запах которого Ким Докча запомнил ещё с первой встречи в комнате для допросов. За широкой спиной Александра угадывались тёмные силуэты двух охранников. Их взгляды встретились. На мгновение — краткое, как вспышка, — в этих арктических, тёмно-голубых глазах что-то промелькнуло. Узнавание? Смутное воспоминание? Или просто холодная констатация факта: «А, этот. Ещё жив». Понять было невозможно. Лицо Александра осталось бесстрастным, как мраморное изваяние. Мгновение — и он прошёл мимо. Молча. Без единого слова, без кивка, без намёка на то, что они вообще знакомы. Только размеренные шаги гулко отозвались в пустом коридоре и медленно растворились в тишине за поворотом. Ким Докча выдохнул — и только сейчас осознал, что всё это время не дышал. — Не стой столбом в дверях, — раздался из кабинета сухой, раздражённый голос Ю Джунхёка. — Заходи. У меня мало времени, и его становится ещё меньше, пока ты изображаешь соляной столб. Больше они не пересекались. До самого бала. Приглашение на «Бал Теней» — ежегодное закрытое мероприятие для криминальной элиты города — пришло за три дня до события. Никто в синдикате не мог понять, почему Александр решил взять с собой именно Докчу. Не начальника службы безопасности, не кого-то из старших советников, не Ю Джунхёка в конце концов — а какого-то мелкого клерка из подвала, чьё имя никто даже не удосужился запомнить. Ю Джунхёк был в бешенстве. Ким Докча видел это по его лицу, когда тот зачитывал распоряжение — короткое, сухое, не подлежащее обсуждению. Его чёрные глаза метали молнии, а челюсть была сжата так, что, казалось, зубы вот-вот треснут. Но возражать боссу Джунхёк не мог. Поэтому он просто швырнул Докче конверт с приглашением и буркнул сквозь зубы: — Будешь стоять молча. Ни во что не вмешиваешься. Дышишь через раз. Если кто-то обратится к тебе — ты глухонемой. Если кто-то спросит, кто ты, — ты временный ассистент, которого завтра уволят. Это приказ. Понял? Ким Докча кивнул, хотя уже тогда где-то глубоко внутри знал: ничего из этого не выйдет. Потому что он — Ким Докча, и у него врождённый талант находить приключения на свою голову. За день до мероприятия его отмыли, подстригли и затянули в арендованный смокинг, который сидел на удивление хорошо. Глядя на себя в зеркало в тусклом свете своей подвальной лампочки, Ким Докча с трудом узнавал того человека, который смотрел на него из отражения. Чистый, собранный, с потухшими, но всё ещё внимательными глазами. Он выглядел как кто-то, кто мог бы чего-то добиться в этой жизни. Жаль только, что это была неправда — или правда, которая давно осталась в прошлом. Сам бал проходил в огромном, залитом золотистым светом особняке за чертой города. Хрустальные люстры переливались тысячами огней, отражаясь в начищенном до зеркального блеска паркете. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, сигарного дыма и скрытой, тщательно замаскированной взаимной ненависти. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях скользили по залу, обмениваясь фальшивыми улыбками и колкостями, замаскированными под светские любезности. Александр двигался сквозь эту толпу как ледяной корабль — безупречно вежливый, отстранённый, окружённый невидимой, но почти физически ощутимой стеной, которую никто не осмеливался пересечь. Докча следовал за ним на шаг позади, стараясь соответствовать наставлению Джунхёка: «Молчи и дыши через раз». Но чем дольше он наблюдал, тем сильнее внутри закипало знакомое, почти забытое чувство. Он замечал то, что Александр — то ли по привычке, то ли сознательно — игнорировал. Ядовитые шёпотки за спиной, едва босс проходил мимо. Презрительные, полные зависти взгляды. Наигранно-сладкие улыбки, которые гасли в ту же секунду, когда Александр поворачивался к собеседнику спиной. Шакалы. Они все были шакалами — стаей, которая никогда не осмелилась бы напасть на волка в одиночку, но с наслаждением травила его издалека, из безопасной темноты. Ким Докча знал это чувство. Знал слишком хорошо. Детдом. Школа. Университет. Суды, где он пытался бороться за справедливость против целой системы. Он всю жизнь был тем, на кого нападали толпой. И он до чёртиков, до зубного скрежета ненавидел это. Последней каплей стал Крамер — разжиревший, лоснящийся владелец сети подпольных казино, который, поравнявшись с Александром у стола с шампанским, громко, нарочито театрально произнёс: — А, Александр, дорогой! Слышал, твой портовый бизнес слегка пошатнулся? Неудивительно. Когда пытаешься управлять империей в полном одиночестве, без настоящих друзей, без семьи, без поддержки... рано или поздно всё идёт ко дну. Печальное зрелище, честно говоря. Твой отец, упокой Господь его душу, наверное, в гробу переворачивается, глядя на то, во что превратилось его наследие. Александр даже бровью не повёл. Он открыл рот, чтобы ответить — наверняка какой-нибудь ледяной, убийственно вежливой фразой, которая поставила бы Крамера на место, не нарушая правил этикета. Но Ким Докча опередил его. — Простите, — его голос прозвенел в наступившей тишине как натянутая струна. Докча шагнул вперёд, и в его глазах полыхал тот самый холодный, безрассудный огонь, который когда-то стоил ему карьеры, репутации и всего, что он имел. — Я, конечно, человек здесь новый и не очень важный. Но вы, кажется, путаете одиночество со слабостью. Это простительно для того, кто привык прятаться за чужими спинами и чужими деньгами. А ещё вы путаете наследие с тем, что вы сами построили. Позвольте спросить: а ваши казино — они ваши? Лично ваши? Или вы просто сидите на том, что вам оставили, и называете это достижением? В зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Кто-то поперхнулся шампанским. Крамер побагровел так, что, казалось, его воротник сейчас лопнет. — Что ты сказал, щенок?! — прорычал он, делая шаг вперёд и сжимая кулаки. — Я сказал, — продолжил Докча, не отводя взгляда и чувствуя, как адреналин гудит в крови, — что вы критикуете его за то, что он стоит один. А вы сами кто? Вы — стая гиен, которая осмеливается лаять на волка только потому, что вас много. Поодиночке вы бы даже не рискнули подойти к его столу. Вся ваша смелость — в количестве. И это, поверьте, видно. Жалкое зрелище. Он не защищал Александра. Он понял это где-то на середине своей тирады, и от этого осознания стало даже легче. Он защищал саму идею. Принцип. Он просто физически не мог стоять и смотреть, как свора шакалов травит одного — пусть даже этот один был опаснейшим человеком в городе. И пусть даже он получил свою империю по наследству, а не построил с нуля. Это ничего не меняло. Шакалы оставались шакалами. Охрана растащила их прежде, чем Крамер успел замахнуться. Кима Докчу — слегка помятого, но целого — вытолкали в боковой коридор, подальше от эпицентра скандала. Он успел схватить с ближайшего стола початую бутылку шампанского и, сам не зная зачем, направился туда, где можно было дышать. Балкон оказался широким, мраморным, с высокими резными перилами, выходящими на ночной город, раскинувшийся внизу океаном мерцающих огней. Холодный ночной воздух ударил в лицо отрезвляющей пощёчиной. Ветер трепал волосы, забирался под расстёгнутый ворот смокинга и приносил с собой запах дождя, который снова собирался где-то за горизонтом. Ким Докча стоял, облокотившись на холодный мрамор перил, и курил дрожащими от выброса адреналина пальцами. Галстук-бабочка болтался на шее, верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты. Рядом на перилах стояла та самая бутылка шампанского, уже наполовину пустая. Внизу, под балконом, переливался огнями ночной город — равнодушный, огромный, существующий по своим законам. — Ну вот, — пробормотал он сам себе под нос, выпуская сизую струйку дыма в ночное небо. — Опять. Ну почему ты всегда так, Ким Докча? Почему ты никогда не можешь просто промолчать? Он же тебя теперь уволит. Или убьёт. Или уволит, а потом убьёт, и это будет висеть в твоём личном деле как «причина смерти: клиническое неумение держать язык за зубами». Сзади бесшумно, почти призрачно открылась балконная дверь. Ким Докча не обернулся — он и так знал, кто это. Тяжёлый аромат табака, сандала и чего-то неуловимо дорогого достиг его ноздрей раньше, чем звук шагов. Александр остановился в шаге от него и молча встал рядом, облокотившись на перила. Его лицо всё ещё оставалось непроницаемым — ни гнева, ни благодарности, ни любопытства. Просто ледяная маска, за которой невозможно было ничего прочитать. Молчание тянулось так долго, что его можно было резать ножом. Ветер выл в карнизах старого особняка, где-то внизу шумел ночной город, а из зала доносились приглушённые звуки музыки и светской болтовни. — Ты ведь понимаешь, — произнёс наконец Александр. Его голос был тихим, ровным и лишённым той бархатной насмешки, которую Докча привык слышать, — что я не просил твоей помощи. — Я и не помогал тебе, — устало ответил Докча, не поворачивая головы. Он затянулся и медленно выдохнул дым в темноту. — Я просто сказал вслух то, что видел. Они — шакалы. А ты... ну, ты хотя бы волк. Шакалы всегда травят волка только стаей. Поодиночке они никто. И это дерьмо... оно просто бесит меня. Всегда бесило. — Тебя бесит несправедливость? — Александр чуть склонил голову набок, и в свете далёких городских огней его тёмно-голубые глаза блеснули холодным любопытством. Теперь он смотрел не на город. Он смотрел на Кима Докчу. Изучал. Словно пересчитывал по-новой. — Меня бесит, когда двадцать против одного, — отрезал Ким Докча. — Я в приюте вырос. Я знаю, каково это. И мне плевать, кто этот один. Хоть ты, хоть кто-то ещё. Я просто не могу стоять и смотреть. Это сильнее меня. Снова повисла долгая, тягучая пауза. Ветер усилился, и длинные пряди чёрных волос Александра, обычно идеально уложенные, слегка растрепались. Одна прядь упала на лоб, но он не обратил на это внимания. — Ю Джунхёк говорил, что ты был адвокатом, — наконец произнёс он, и Докча вздрогнул от неожиданной смены темы. — Хорошим адвокатом. С блестящим послужным списком. Что сломалось? Ким Докча горько усмехнулся, стряхивая пепел в темноту за перила. Вопрос, который он сам себе задавал бессчётное количество ночей, теперь прозвучал из уст босса мафии. В этом была какая-то извращённая ирония. — Что сломалось? Всё. А если честно — ничего. Просто я думал, что правосудие существует. А оказалось — нет. Есть только сделки. Торги. Деньги. Связи. Я думал, что смогу изменить систему изнутри. А система перемолола меня и выплюнула. Я устал продавать себя людям, которые этого не стоили. Он сделал паузу, затянулся последний раз и затушил сигарету о холодный мрамор перил. — А здесь? Продавать себя тебе — стоит? — спросил он тише, почти задумчиво, и сам не знал, зачем задал этот вопрос. Теперь он повернулся и встретил взгляд Александра напрямую. В этих холодных, как арктический лёд, глазах он ожидал увидеть насмешку. Или безразличие. Или что-то ещё, привычное для этого человека. Но вместо этого он увидел только внимание. Холодное, острое, испытующее. — Пока не решил, — честно сказал Докча. — Но ты, по крайней мере, не притворяешься хорошим. Не строишь из себя благодетеля. Ты — тот, кто ты есть. А это... это уже честнее, чем всё, что я видел в том зале. Или в судах, где я работал. Честнее на порядок. Уголок губ Александра дрогнул. Не в улыбке — нет, до улыбки было далеко. Скорее, это было выражение человека, который только что нашёл в груде мусора что-то неожиданно ценное. Не золото. Не бриллиант. Но что-то, что определённо стоило того, чтобы присмотреться. — Ты намного интереснее, чем я думал, Ким Докча, — произнёс он. И всё. Больше ничего. Ни угроз, ни обещаний, ни намёков. Александр развернулся и ушёл обратно в зал — так же бесшумно, как и появился. Его шаги растворились в шуме бала, а Ким Докча остался на балконе один. Стылый ветер трепал его волосы. В груди колотилось сердце. Мысли разбегались в разные стороны, отказываясь выстраиваться хоть в какую-то логическую цепочку. Он взял с перил бутылку шампанского и сделал большой глоток прямо из горла. — «Намного интереснее», — пробормотал он в пустоту. — Ну и что, чёрт возьми, это должно значить? На следующее утро Ким Докча проснулся в своей каморке рядом с архивом — с тяжёлой головой, но живой. На столе, поверх вчерашних бумаг, лежала новая папка. Толстая. С грифом «СРОЧНО. ЛИЧНО» в правом верхнем углу. Почерк был твёрдым, элегантным, размашистым. Не Ю Джунхёка. Александр больше не смотрел на него как на забавную, но бесполезную зверушку, которая случайно выпила дорогое виски. Теперь он присматривался. Внимательно. Холодно. С интересом, который не имел никакого отношения к теплу, но имел прямое отношение к расчёту. А это, как Докча начинал смутно догадываться, было ещё опаснее.