Freed From Her Own Disgrace

Казалось, лондонский шум затих у ворот Бромптонского кладбища. Последний год оно стало для неё убежищем. Здесь, среди мертвых, она находила покой; никто не шептался о ней, и, что самое милосердное, никто её не жалел. Надгробный камень перед ней был небольшим, надпись на нем была нечеткой из-за многолетнего запустения. Арчибальд Фезерингтон, любимый муж и отец. Слово «любимый» всегда казалось ей ужасной ложью, но она все равно провела по нему пальцем в перчатке. — Вы не были жестоким, папа, — прошептала она, и на последнем слове её голос дрогнул. — И этого нельзя сказать о большинстве живых. Пенелопа опустилась на колени, смахивая с могилы опавшие лепестки, и почувствовала, как тяжесть одиночества осела у неё под рёбрами. Высшее общество уже однажды похоронило её: их смех стал острым, словно ножи, когда муж оставил её в тот миг, когда ребёнок так и не появился. Пожалуй, здесь, среди забытых, ей было самое место. Тихий шаг по гравийной дорожке вывел ее из меланхолии. — Миссис Бриджертон? Это был призрак из прошлой жизни, мужчина, которого она бережно спрятала в коробку с надписью «Что могло бы быть». Лорд Деблинг. Ему следовало бы преследовать редких птиц, находящихся на грани вымирания, а он вот он, такой же реальный и осязаемый, как боль в ее груди. Он выглядел точно так, как она его помнила. Выше большинства мужчин, его светлые волосы слегка потемнели от влажного воздуха, и эти задумчивые глаза, всегда наблюдающие без осуждения. Его черные перчатки были покрыты пылью, а выражение его лица выражало не вежливое удивление, а, казалось, радостное узнавание. — Милорд? — выдохнула она, быстро поднимаясь. — Я… я думала, что к этому времени вы уже будете на полпути через весь мир в своей экспедиции за большой гагаркой. Кривая, исполненная самоиронии улыбка тронула его губы. — Ах, большая гагарка. Похоже, моему путешествию не суждено было состояться. Он сделал шаг ближе, стараясь не вторгаться в её личное пространство. — Сначала мой инвестор отозвал своё финансирование. Затем довольно драматичный пожар в сухом доке уничтожил половину припасов. И наконец, мой капитан внезапно и тяжело заболел. Я остался, чтобы быть рядом с ним до конца, но… — Его взгляд переместился к скромному надгробию в нескольких рядах отсюда, недавно украшенному лавровым венком. — В прошлом месяце он умер. Я пришёл отдать ему дань уважения. Пенелопа проследила за его взглядом к свежему холмику земли позади него. — Мне бесконечно жаль вашей утраты. Должно быть, он был вам очень дорог. — Так и было, — серьёзно ответил он. — Один из немногих людей, которых никогда не смущало, что я не совсем подхожу для общества. Её губы едва заметно дрогнули в улыбке. — Тогда вы в прекрасной компании, милорд. Мёртвые, кажется, куда добрее живых. Его ответная улыбка была мимолётной, но искренней. — Действительно. Они никогда не требуют, чтобы человек оправдывал своё существование. И, что ещё лучше, не могут сплетничать. Это вызвало у неё тихий, хрупкий смешок. — Нет, не могут. Хотя, уверена, если бы могли, даже им нашлось бы что сказать обо мне. — Тогда, полагаю, мне повезло, — тихо произнёс он. — Потому что у меня больше не осталось терпения к чужому мнению. Она подняла на него взгляд, посмотрела прямо на него, и увидела человека не просто доброго, но и смирившегося с тем, что его не понимают. Этот простой факт вызвал у нее отчаянное желание обрести такое же спокойствие. Его взгляд скользнул по её руке, которая всё ещё лежала на надгробном камне её отца. — А вы, миссис Бриджертон? Кто привел вас сюда? — Человек, который так и не научился меня любить. Но и не презирал меня. Это уже что-то. На долгое мгновение между ними воцарилось спокойное, почти уютное молчание. Единственным звуком в неподвижном воздухе было тихое щебетание птицы. Затем лорд Деблинг жестом указал на узкую тропинку, петлявшую между рядами каменных ангелов и мраморных урн. — Не прогуляетесь со мной, миссис Бриджертон? Думаю, наши покойники простят нам это вторжение. Её первым порывом было отказаться и остаться здесь, среди тех, кто не мог смотреть на неё ни с жалостью, ни с презрением. Но что-то в его голосе растопило лёд, сковавший её сердце. — Да, думаю, простят. Они пошли рядом под деревьями, на которых только начинали распускаться почки. — Как вы поживаете? — спросил лорд Деблинг. Ложь была автоматической, хорошо отрепетированной. — У меня всё вполне хорошо, благодарю. Занята… домашними делами. Он не улыбнулся; он лишь внимательно изучал её лицо своими проницательными глазами — теми самыми, что всегда замечали слишком многое. — Миссис Бриджертон, вы, должно быть, помните, что у меня есть довольно неудобный талант распознавать, когда вы неискренни. Как, например, в тот день, когда вы пытались убедить меня в захватывающей природе травы. Удивлённый смешок сорвался с её губ прежде, чем она успела себя остановить. — Вы это помните? — Я помню вас, — просто ответил он. Маска рассыпалась. Её плечи опустились под тяжестью одиночества, которое так долго давило на неё и теперь настойчиво требовало быть разделённым с кем-то. — Это… довольно долгая история, милорд. — Похоже, в последнее время у меня в избытке свободного времени. И я готов выслушать вас, если вы захотите рассказать её, — сказал он, предлагая ей свою руку. Этот жест был таким простым, но ощущался как спасательный круг. Она колебалась лишь одно мгновение, прежде чем принять его руку, и они продолжили прогулку вместе, пока последние лучи солнца не скрылись за мавзолеями. Когда они дошли до ворот, она повернулась к нему. — На этом кладбище и без того достаточно печальных историй, милорд. Мне бы не хотелось пополнять их число ещё одной. — Затем она медленно вдохнула, стараясь собраться с духом, и, набравшись смелости, добавила: — Если это не слишком дерзко с моей стороны… возможно, вы согласитесь завтра выпить со мной чаю? Он слегка склонил голову. — Тогда оставим печали покоиться там, где им и место, — ответил он. — Мне кажется, чай создан для новых начинаний. Для меня будет честью разделить его с вами.

***

Скрежет колёс и стук копыт, затормозившихся перед домом, так сильно потрясли Пенелопу, что она чуть не уронила чашку. Он здесь. Он вернулся. Месяцами она проигрывала этот момент в своей голове. Торжественное возвращение, извинения, отчаянная мольба о прощении, шанс исправить разрушенную жизнь. Ее сердце сжималось от боли, когда она рыдала и молилась об этом ночь за ночью. Но после вчерашней встречи на кладбище эти фантазии развеялись. Мысль о встрече с Колином, о том, чтобы увидеть холодное разочарование в его глазах, заставляла ее желудок сжиматься так же сильно, как это часто бывает от самых страшных событий. Она заставила себя подойти к окну и увидела внизу на улице элегантный, незнакомый экипаж. Облегчение охватило ее настолько сильно, что ей пришлось ухватиться за подоконник, чтобы удержаться. Это был не экипаж Бриджертона. Не Колин. Дверь открылась, и на булыжник ступила нога в сапоге, а затем и он сам. Альфред. Губы Пенелопы приоткрылись, и она прижала руку к груди, пытаясь успокоить начавшийся бешеный ритм. «Он довольно… красив», подумала она почти с чувством вины. Красивый, добрый и совершенно не похож на того мужчину, который разбил ей сердце. И тут в ней что-то шевельнулось. Чёрный цвет его пальто и брюк подчёркивал его рост и ширину плеч. Светлые волосы развевались на ветру, и когда он поднял взгляд на её окно с выражением несомненного предвкушения, волна жара, которую она не чувствовала больше года, прокатилась от её тела до кончиков пальцев. Она не просто почувствовала облегчение. Она была взволнована. Она сама встретила его у двери, так как штат сотрудников был сокращен до минимума — это была мера предосторожности, чтобы избежать чрезмерных трат, пока возвращение мужа оставалось неопределенным. — Миссис Бриджертон, — поприветствовал он ее, и это имя вдруг показалось ей похожим на плохо сшитое платье на коже. — Можете звать меня Пенелопой. Думаю… мне хотелось бы снова это услышать. Она ждала удивления или хотя бы той болезненной жалости, к которой уже привыкла, но увидела лишь то же принятие, которое он всегда ей дарил, словно рядом с ним ей никогда не нужно было быть кем-то, кроме самой себя. — Тогда Пенелопа, — согласился он. — Но при одном условии: окажите мне такую же любезность и называйте меня Альфредом. Она благодарно улыбнулась и провела его по своему дому, который ощущался как музей, посвящённый браку, умершему прежде, чем он успел по-настоящему начаться, в гостиную, распорядившись подать чай и свежевыпеченные сконы. Вежливые расспросы о погоде и качестве чая казались лишь тонкой завесой над пропастью невысказанной истории. Она слышала, как говорит о розах в саду, о тонкости фарфора — о чём угодно, лишь бы ещё немного отвлечь его. Он с почти трогательным терпением поддерживал её светскую беседу, отвечая тихим согласием здесь и улыбкой там. Но его глаза выдавали его; они видели насквозь каждую попытку отвлечь внимание и каждое тщательно подобранное слово. Воспоминание о его проницательности на кладбище и о том, как он признал её боль, окончательно лишило её защиты. Она осторожно поставила чашку на блюдце с тихим звоном, понимая, что больше нет смысла этого избегать. — Вы помните, — начала она, едва слышно, — как в тот вечер, когда вы собирались сделать мне предложение, я сказала вам, что Колин Бриджертон никогда, никогда не будет испытывать ко мне чувств? Он замер, так и не донеся чашку до губ. — Я помню. — Что ж, я оказалась права. — Эти слова отдавали во рту горьким пеплом. — Он никогда не смог бы полюбить меня. Во всяком случае, настоящую меня. Она рассказала ему всё, слова лились потоком, который она больше не могла сдерживать. Раскрытие её тайной личности как Уислдаун, жестокое превращение преданности Колина в отвращение. Обвинения во лжи, манипуляциях, в том, что она заманила его в ловушку. Свадебный завтрак, над которым, словно саван, висели подозрения королевы. — Он попросил меня отказаться от всего этого. От единственного, что было по-настоящему, целиком моим. Я пыталась. Ради него. И мне казалось, что я высекаю свою собственную душу. Она сдержала горячие слезы, не давая им упасть. — Он не мог понять, почему я не… не могла … просто исчезнуть. Он не мог вынести позора, поэтому, как только подтвердилось, что от нашей единственной… связи не будет ребенка … он собрал свои чемоданы и уехал. С тех пор высшее общество пирует на трупе моей репутации. Моя семья опозорена, и его семья… — Её голос дрогнул. — Они делают вид, что меня вообще не существует. Как будто признание моего существования может запятнать и их самих. На протяжении всего разговора Альфред внимательно слушал. Он не перебивал и не произносил пустых банальностей. Его взгляд не отрывался от ее лица, на котором отражались шок, гнев и глубокая, неожиданная скорбь. Когда она окончательно вымоталась и закончила, он наклонился к ней. — Он попросил вас отказаться от своего интеллекта, своего блеска за то преступление, что вы им обладаете? — спросил он с чем-то вроде благоговения в голосе. — Весь мир считает леди Уистлдаун человеком непревзойденного остроумия и влияния. Узнать, что это вы… Пенелопа, это самое впечатляющее, что я когда-либо слышал. Произнесенное с таким благоговением имя вызвало у нее новую дрожь. Никто никогда не называл ее гениальной. Колин, напротив, называл ее глупой. — Я всегда говорил, что восхищаюсь женщиной, у которой есть свои увлечения. Просто никогда не представлял, что ваши настолько… известны, — продолжил Альфред, покачав головой и наконец улыбнувшись. — Он был глупцом, — заявил он, и в этих словах звучала окончательная, неоспоримая уверенность. — Самым большим глупцом во всей Англии.

***

Понимание Альфреда стало подтверждением того, чего ей так не хватало. После этого его визиты стали регулярными, сначала под видом дружеской заботы и утешения, но вскоре они стали самым ярким событием ее недель. Он приносил тепло в холодные комнаты (и в ее жизнь, если быть совершенно честной). Каждый день он приходил с новым сокровищем: редкими книгами, единственной, совершенной зимней розой, маленькими диковинками из своих экзотических путешествий. Практичные подарки прошлого сменились знаками, которые говорили о том, что мужчина действительно видит ее. Она обнаружила, что смеется, искренним смехом, который исходил из того места внутри, которое, как ей казалось, давно увяло и умерло. Она постоянно думала о нем, о тембре его голоса, о том, как его брюки плотно облегали бедра, когда он садился, как уголки его стальных голубых глаз всегда морщились, когда он улыбался, смягчая ту суровость, которую она когда-то принимала за безразличие. Порой, особенно в коварном одиночестве ночи, она ловила себя на мысли, как бы ей хотелось провести пальцем по этой улыбке и почувствовать эту мягкость под грубой бородой. Однажды днем ​​он снова пришел в гости. В этот день он был как-то сдержан, словно пытался принять решение, над которым долго размышлял. Когда она потянулась за чайником, он остановил ее легким жестом. — Я заказал это для тебя, — неуверенно произнес он, почти не зная, имеет ли он на это право. — Для меня? — спросила она, застигнутая врасплох. Он молча кивнул и сунул руку в карман сюртука. Когда он вынул её, в ладони лежала небольшая бархатная коробочка. Внутри, на тонкой золотой цепочке, покоился кулон, подобного которому она никогда прежде не видела. Крошечная птичья клетка с навсегда распахнутой дверцей, из которой вылетала украшенная сапфирами и жемчугом птица, застывшая в полёте с широко расправленными крыльями. На мгновение ей стало трудно дышать. Мастерство исполнения было поразительным, но именно сама идея повергла ее в шок. Изображение свободы и надежды. — Я подумал, — осторожно сказал он, — что тебе, возможно, будет полезно получить напоминание о том, что вы достаточно сильны, чтобы оставить позади то, что тебя сковывает. Её пальцы дрожали, когда она осторожно провела по крошечному силуэту птицы. Столько лет она прожила в клетке, созданной репутацией, горем и чужими ожиданиями. И всё же перед ней стоял человек, который видел не ту, кем она была, а ту, кем она ещё могла стать. — Это… — её голос дрогнул. — Это прекрасно. Ты слишком добр, Альфред. — Она глубоко вдохнула, пытаясь справиться с волнением. — Хотя должна признаться… это… слишком щедрый подарок для простой дружбы. Такое чувство, будто… — Будто я ухаживаю за тобой? — закончил он за неё, и в его голосе исчезла привычная вежливая сдержанность. Она смогла лишь кивнуть, ощущая тяжесть символизма кулона, лежавшего у неё на ладони, и сердце, бившееся так, словно оно тоже вот-вот вырвется из своей клетки. — А если это действительно так? — спросил он, делая шаг ближе и осторожно забирая ожерелье из её руки. — Позволишь? Она повернулась к нему, едва заметно кивнув, и её пульс подскочил, когда он застегнул цепочку у неё на шее. Кончики его пальцев коснулись ямочки у основания её горла и задержались там на одно биение сердца дольше, чем следовало, отчего её дыхание сорвалось в дрожащий вздох. — А что, если это так, Пенелопа Фезерингтон? — подчеркнул он, и тепло его дыхания коснулось ее уха. — Что, если я буду не спать каждую ночь, мечтая вернуться в ночь бала королевы и никогда не поворачиваться к тебе спиной? Я испытывал к тебе чувства, — продолжил он, понизив голос до интимного рокота. —Чувства, которые я по глупости отрицал, говоря себе, что работа требует моего внимания, а гордость заставляет меня отпустить тебя. Но я больше не могу этого отрицать. Колин Бриджертон не заслуживает произносить твое имя. Он бросил сокровище, которое был слишком слеп, чтобы оценить. Это похоже на то, как Вселенная дает мне второй шанс завладеть им. Дает нам второй шанс. Мир перевернулся. Все запретные надежды, все подавленные ею желания по отношению к нему вырвались наружу. Она не могла защититься от этого, да и строить защиту не хотела. Тяжесть одиночества, тоска по мужчине, который знал бы ее такой, какая она есть на самом деле, и желал бы того, что видел, разрушили последние ее стены. — Я чувствую то же самое, Альфред, — призналась она. — Я считала, что связана тем, что должна чувствовать, прошлым и тем, что потеряла. Но чем больше я пытаюсь сопротивляться, тем больше понимаю, что мое сердце хочет этого, что бы это ни было, с тобой. Его руки обхватили ее лицо, а большие пальцы нежно поглаживали щеки. Он не схватил ее и не прижал к себе, он просто медленно и неизбежно склонил голову, пока его губы не нашли ее губы. Поцелуй был как пламя, страстный и настойчивый, он двигался по ней с такой жаждой, что перехватывал дыхание. Год одиночества, холодных простыней и холодных взглядов испарился в этом единственном, обжигающем прикосновении. Ее руки, прежде сжатые вдоль тела, поднялись сами собой, запутались в шерсти его пальто и притянули его ближе, так что между ними не осталось ни единой полоски света. Он застонал, манящий звук отозвался по всему ее телу, когда его язык проник в ее рот. Его вкус был опьяняющим. Она ответила на его вторжение собственным сдерживаемым, отчаянным желанием. Его руки скользнули с ее лица вниз к спине, прижимая ее к твердой плоскости своего тела. Она чувствовала твердый бугорок его возбуждения у себя на животе, волнующее предвкушение того, что должно было произойти. Чистое, ничем не разбавленное желание захлестнуло ее, настолько сильное, что у нее закружилась голова. Когда он прервал поцелуй, его дыхание было таким же прерывистым, как и её. — Я думал об этом, — прохрипел он, прижавшись лбом к её лбу. — О тебе. О том, что ты почувствуешь. Так долго. Позволь мне показать тебе. Позволь мне поклоняться каждой твоей частичке так, как я себе это представлял. — Покажи мне, — прошептала она, и эти слова были мольбой, которую ей было бы стыдно произнести любому другому человеку. Этого разрешения ему было достаточно. Он снова прильнул к ее губам, на этот раз еще яростнее, и его руки потянулись к пуговицам ее платья. Изящные застежки не могли противостоять его напору. Он рвался сквозь них, пока лиф не распахнулся, и прохладный воздух комнаты коснулся ее разгоряченной кожи, заставляя соски сжиматься и ныть под тонкой сорочкой. Он спустил платье с ее плеч, позволив ему скомкаться у ее ног, и его взгляд потемнел, когда он оглядел ее, одетую лишь в прозрачное льняное платье. — Боже мой, Пенелопа. Ты просто чудо. Обхватив ее грудь сквозь сорочку, он большим пальцем обвел затвердевшую вершину. Ощущение было настолько сильным, что граничило с болью и вырвало из ее горла стон. Он опустил голову, но еще не коснулся, его дыхание лишь слегка коснулось одной чувствительной вершины. — Позволь мне слышать тебя. Я хочу каждый вздох, каждый вздох. Теперь они мои. Наконец, его горячий рот нашел ее сосок сквозь ткань и сильно засосал. Влажное полотно, грубые движения языка и нежное скрежетание зубов были изысканной пыткой. Ощущения были ошеломляющими, каждое движение его рта посылало разряды чистой потребности прямо в ее ноющее лоно. Он поклонялся ее груди ртом и руками, восхваляя ее, говоря, как идеально она ложится в его ладони, как ее кожа пахнет медом и грехом, в то время как она выгибалась навстречу его рту, вцепившись пальцами в его волосы и прижимая его к себе. — В спальню, — прорычал он, прижимаясь к её влажной коже. — Сейчас же. Он не стал ждать ответа. Одним плавным движением он наклонился и подхватил ее на руки, отчего ее сорочка задралась до бедер. Она прижалась к нему и уткнулась лицом в изгиб его шеи, вдыхая его мужественный, лесной аромат, пока он нес ее по лестнице. Он распахнул дверь в ее спальню и уложил ее на ее жалкое подобие супружеского ложа (пустой пережиток несостоявшейся любви), словно собираясь вернуть ему его первоначальный облик. Он отступил назад, позволяя своему взгляду поглотить ее, лежащую перед ним, с растрепанными огненно-рыжими волосами на постельном белье и учащенным дыханием. Медленно он начал раздеваться. Пальто упало на пол. Жилет последовал за ним. Он стянул рубашку через голову, обнажив рельефные мышцы и мощный торс, покрытый светлыми волосами, которые ниспадали на живот и исчезали в брюках. У нее пересохло во рту от его красоты. Расстегнув брюки, он одним движением спустил их вместе с нижним бельем. Его член выскочил наружу, толстый и эрегированный, гордо торчащий из копны светлых кудрей. Он был великолепен, абсолютно мужественен и целиком создан для нее. Подойдя к ней, он нащупал тонкую бретельку ее сорочки, и одним решительным движением ткань сорвалась с нее, оставив лишь цепочку, поблескивающую на коже. — Свободная, — произнес он, проводя большим пальцем по кулону. — Такая, какой тебе суждено быть. Он опустился на нее, его тело стало восхитительной тяжестью на ее, и он снова начал страстно целовать ее, его рука скользнула вниз по ее животу и в копну кудрей между ног, найдя ее интимное место влажным, горячим и готовым к нему. Из его уст вырвалось что-то среднее между молитвой и проклятием. — Так мокро, — прошептал он, прижимаясь губами к ее губам. — И все для меня. Его пальцы раздвинули ее складки, обводя набухшее место наслаждения. Ее бедра выгнулись с кровати в безмолвной, отчаянной мольбе. Он безжалостно ласкал ее с мучительной медлительностью, от которой ее бедра дергались. Она тяжело дышала, погруженная в море ощущений, не ощущая ничего, кроме грубого прикосновения его мозолистых пальцев к ее самой чувствительной коже и стука его сердца о ее собственное. — Пожалуйста, — умоляла она, и эти слова вырвались у нее из уст. — Пожалуйста, что, дорогая? Скажи мне, что тебе нужно. — Ты. Пожалуйста. Мне нужна каждая твоя частичка. По ее коже пробежал одобрительный стон. — Какая хорошая девочка. Так вежливо просит о том, чего хочет. Спускаясь по ее телу, он раздвинул ее бедра с настойчивой силой, не оставляющей места для сомнений. Его дыхание коснулось ее влагалища, а затем его язык скользнул по ней плоским, уверенным движением от входа во влагалище до клитора, отчего у нее потемнело в глазах. Он лизал ее, пожирая, а его язык имитировал акт полового акта. — Да, прямо здесь, вот так, — умоляла она, запутывая пальцы в его волосах. — Боже, твой рот… Он снова нащупал её клитор и втянул его в рот, безжалостно поглаживая языком. — Ты на вкус как рай, — прорычал он, прижимаясь к ней, и вибрация довела её до предела. Оргазм пронзил её тело бурной волной, от которой он, прижимая её к себе, пил её кровь, пока она дрожала и пульсировала в пустоте. Не успела утихнуть последняя дрожь, как он поднес широкую головку своего члена к ее входу, заставляя ее влагалище сжаться в предвкушении. — Мне нужно быть внутри тебя, — сказал он хриплым от желания голосом. — Мне нужно чувствовать, как ты кончаешь, обхватывая мой член, глядя мне в глаза и зная, что это я даю тебе это. Она была так возбуждена и так открыта после оргазма, что он одним плавным, точным движением вошел в нее до самого основания, полностью заполнив ее и растянув так, как Колин никогда не делал. Из его груди вырвался удовлетворенный стон, но он заставил себя остановиться и позволить ей привыкнуть к нему, хотя его тело дрожало от напряжения. — Я тебе больно делаю? — Нет, — выдохнула она, обхватив его бедра ногами, чтобы притянуть его глубже. — Не останавливайся. Не нуждаясь ни в каких дополнительных стимулах, он начал двигаться в божественном ритме трения, при каждом движении его член касался того идеального, скрытого места внутри нее. Каждый толчок был притязанием, а каждое отступление — сладкой мукой. Наклонившись, он захватил ее губы в страстный поцелуй, его язык двигался в такт с его членом. — Черт, Пенелопа. Ты создана для меня. Эта идеальная вагина создана для моего члена. Ты… невероятная, — процедил он, ускоряя темп. — Такая узкая вокруг меня. Так хорошо меня принимает. Моя умная, прекрасная девочка. Его грязные и благоговейные слова разжигали в ней страсть, и волна наслаждения в её влагалище сжималась всё сильнее с каждым движением его бёдер. Казалось, он знал её разум и тело лучше, чем она сама. Одна из его рук скользнула между ними, пальцы снова нашли её чувствительный клитор, и это двойное воздействие стало невыносимым. Она вскрикнула, разлетаясь вокруг него, её внутренние мышцы ритмично сжимали его член. Он проникал в нее, пока она не достигла оргазма, и его собственный контроль над собой ослабевал.  — Еще раз, — умолял он, шепча ей на ухо. — Кончи для меня снова, дорогая. Крепко держи меня, как будто никогда не отпустишь. Потому что, как известно, я никогда тебя не отпущу. Его слова, такие собственнические и волнующие, в сочетании с неустанными толчками, почти мгновенно снова нарастили напряжение. На этот раз это был более напористый, неистовый пик. Она вцепилась в его спину, впиваясь в твердые мышцы, и на следующем мощном толчке кончила со сдавленным всхлипом, ее тело содрогалось вокруг него. Ее оргазм спровоцировал его собственный. С первобытным стоном он вытащил свой член из нее, его тело сжалось, когда он излил свою горячую, пульсирующую жидкость на простыни. Он рухнул на нее, уткнувшись лицом в ее шею, и они оба боролись за воздух. Спустя долгое время он немного подвинулся, но лишь настолько, чтобы притянуть ее к себе и осыпать ее лицо нежными, любящими поцелуями, после чего, облокотившись на локоть, посмотрел на нее сверху вниз и нежно провел пальцами по линии ее подбородка. — Пожалуйста, скажи мне, что это не было ошибкой. Ее глаза, полные надежды наконец-то позволить себе чего-то желать, но также и страха, что мир вернется в нормальное русло и заберет его, поднялись на него. — Ошибка? — прошептала она, проводя пальцами по крошечной птичке на цепочке у себя на шее, напоминая себе, что некоторым вещам суждено быть на свободе, чтобы они могли вернуться туда, где им место. — Нет, Альфред, это похоже на второй шанс исправить ошибку.

***

Эпилог — Альфред и Пенелопа два года спустя Мир выставил их изгоями, и поэтому они, дерзко и без всяких извинений, создали свой собственный мир. Три года Альфред Деблинг отказывался прятаться. Он прибывал в дом своей возлюбленной в Блумсбери не крадучись из тени, а под ярким полуденным солнцем, его карета постоянно стояла на ее улице. Он провожал ее в оперу, используя свою осанку как щит от взглядов и шипящих шепотов, которые оставались за ними. На танцполе он исполнял для нее множество танцев, крепко обнимая ее собственнически, словно молчаливо упрекая каждого вопросительного взгляда. Каждое межсезонье он проводил в своем загородном поместье, уединенном уголке среди холмов и роскошной библиотеки, где смех Пенелопы, некогда столь редкий, стал самым распространенным звуком, часто эхом разносившимся из величественной оранжереи, которую он построил для нее. Он отвез ее в Париж, и в городе, который не знал о ее позоре, она шла с высоко поднятой головой, под руку с ним, чувствуя себя не опозоренной женой, а женщиной, которую он так горячо обожал. Возмущение высшего общества было монотонным, предсказуемым гулом. Страдания Вайолет Бриджертон и суровые взгляды Энтони встречались пренебрежительным пожатием плеч.  Они лишались права на собственное мнение, — пробормотал Альфред ей в волосы однажды вечером после особенно злобного светского оскорбления, — в тот момент, когда позволяли тебе пережить его позор в одиночку. Теперь, в тишине ее спальни, в сумеречном свете позднего послеполуденного солнца, отражающемся от их обнаженной кожи, внешний мир со всеми его правилами и лицемерием казался находящимся за тысячу миль отсюда. Его пальцы небрежно скользили по ее животу, а голова покоилась на ее обнаженной груди. — Нам следует оформить это официально, — пробормотал он, прижимаясь к ней. —Аннулирование брака. Это будет сложно, но не невозможно. Его уход — уже достаточное основание. Пенелопа смотрела на тени, танцующие по кронам деревьев над ними. Эта мысль была заманчивой, словно она хотела окончательно разорвать цепь, которая, формально, все еще связывала ее с жестоким воспоминанием. — Для аннулирования брака потребуется его сотрудничество. Он должен будет признать, что бросил меня. Публично. Его гордость никогда этого не позволит. — Тогда развод, — сказал Альфред, его тон стал жестче. — Меня не волнует этот скандал. Пусть говорят. Я хочу, чтобы ты была моей женой в глазах всех законов, которые имеют значение. Она повернулась к нему лицом на бок, отчего простыни сползли и собрались у ее талии. Три года этот мужчина был ее крепостью, ее убежищем, ее самым страстным любовником и ее самой дорогой любовью. Он видел самые темные, самые израненные уголки ее души и не дрогнул; он лелеял их. — Я уже твоя, — тихо сказала она, протягивая руку, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с его лба. — Во всех смыслах, которые когда-либо имели значение, Альфред. Я стала твоей с того самого момента, как ты впервые взглянул на меня на том кладбище и не увидел ничего предосудительного. Ты увидел меня. Он взял её за руку и нежно поцеловал ладонь. От этой нежности её сердце забилось быстрее. — Мне этого недостаточно, моя любовь. Я хочу дать тебе своё имя. Я хочу видеть, как ты несёшь наше будущее на руках. Нашего ребенка. Это было желание, которое она едва позволяла себе выразить словами, мечта, которую она прятала под слоями практичности и инстинкта самосохранения. Родить ребенка от этого мужчины, увидеть отражение его интеллекта и доброты в крошечном личике… это было всё. — Ребенок, — прошептала она, само это слово было для нее священным. — Моя малышка, — подтвердил он, понизив голос до того мрачного, собственнического тона, который неизменно разжигал в ней огонь. — Я хочу видеть, как твой живот наполняется моим семенем. Я хочу наблюдать, как ты кормишь нашего ребенка грудью. Я хочу сына с твоим умом или дочь с твоей страстью. Я хочу наполнить этот пустой дом доказательством того, кто мы есть. Слезы навернулись ей на глаза, но это были слезы сияющей, пылающей радости. — Да, — выдохнула она. — Да. Я этого хочу. Я хочу родить от тебя ребенка, Альфред. Я хочу этого больше всего на свете. Признание было подобно повороту ключа в замке. Атмосфера в комнате изменилась, наполнившись намерением. Пустые ласки стали целенаправленными. Он перевернул ее на спину, навалился сверху, и взгляд в его глазах перестал быть просто собственническим; он стал созидательным. Самое первобытное притяжение, которое может заявить мужчина. — Тогда нам следует начать, — заявил он, как будто это был самый естественный вывод на свете. Он поцеловал её, и его руки с новым благоговением ощупывали изгибы её бёдер и нежный живот. Здесь будет расти мой сын. Это тело будет кормить мою дочь. Когда они сошлись на этот раз, это было не просто два изгнанника, выбравшие друг друга безоговорочно и без извинений. Это было другое. Целью было не просто удовольствие, хотя оно и было захватывающим побочным продуктом. Целью было созидание. Каждое движение его бедер было обещанием, а каждое движение — потенциальным началом. Мир мог осудить их, если бы захотел. Но здесь, в этой постели, они были неприкасаемы. — Наполни меня, моя любовь. Сделай меня своей навсегда, — умоляла она хриплым голосом. Ее слова едва не выбили его из колеи. Его движения стали жестокими, он вбивался в нее с такой яростью, что каркас кровати с силой ударялся о стену. Он чувствовал, как ее собственный надвигающийся оргазм пытается выжать из него все соки, но скрип половицы в коридоре остановил это. Он поднял голову и вызывающе улыбнулся ей сверху вниз, нисколько не смущаясь и не испытывая стыда. Он не смотрел в сторону двери. Вместо этого он наклонился к ее уху и прошептал что-то, предназначенное ей и всем, кто стоял и слушал. — Я люблю тебя, Пенелопа Деблинг, — сказал он достаточно громко, чтобы его было слышно. — И я всю оставшуюся жизнь буду делать так, чтобы все об этом знали. Он переместился, его твердый член все еще был внутри нее, и снова начал двигаться, соблазнительно покачивая бедрами. — Давай закончим начатое, моя любовь. Я еще далеко не закончил с тобой. Альфред не остановился, когда дверь открылась, и Колин Бриджертон стал свидетелем цены своей трусости. Позор был на совести тех, кто смотрел, а не тех, кто любил. Если это был позор, то пусть он станет ключом, который наконец освободит их.