Стертое

Откровенно раздражающее место. Спертый воздух, лаянье бродяжных собак, звуки ржавеющей площадки заставляют сильнее сжать челюсти. Но даже такая гнусная обстановка может стать единственным отстраненным пристанищем. Будто имея стокгольмский синдром к этому месту, ее тянет возвращаться сюда раз за разом. Слушать сплетни школьников на карусели, присматриваться, как чавкает дешевыми сухариками компания в беседке и вместе с этим ощущать странную тоску. Они все смеются, активно обсуждают наступающие экзамены, передают по кругу тархун за 12 рублей. Ей было ни весело, ни грустно при виде на них, только вот такие компании раскрывают тяготящее чувство внутри. Может быть, ностальгия. Качели раскачиваются сильнее. Убого тянется скрипящий жалкий звук вдоль кирпичных хрущевок. Казалось бы, от нескольких часов на качели с таким высоким оркестром и откинуться можно. Но кто бы как уши не затыкал, она чувствует слияние с этим давящим движением качели и поздним летним вечером. На улице пахнет пыльным цветением, заносящим куда-то на два-три года назад. Все проходит мимолетно, и самое главное, настолько незаметно, что в будущем остается только липко тосковать. Ее внимание, как старый тумблер переключается на неподалеку сидящего мужчину. Тот перебирает бумажки в руках, будто мелочный почтальон сортирует их по неизвестным критериям. Это кажется непонятным, оттого и интересно наблюдать дальше среди всей серости. Но, кажется, он отлично вписывается в эту серость, словно всегда здесь был. Мужчина берет пару штук и выбрасывает в скошенную годами урну, и его плечи немного приподнимаются. Девушка озадаченно приподнимает бровь вверх, продолжая наслаждаться без удовольствия окружающей обстановкой. Один из чеков летит с разрушенного столика в ее сторону, преодолевая путь через пол площадки. Она наступает на него и берет в руки, любопытство подстрекает разглядеть эту смятую бумажку получше. Она выглядит потрепанной, и внутри совершенно все стерто до такой степени, что едва разбираешь прописные буквы. Видно только дату 1988 года, и стоимость чека в пятьдесят рублей, что для тех времен было непомерно дорого. Неведомый холодок пробежался по спине от такой старой даты. Может, у того мужчины дома не все? Деменция какая–нибудь. Иначе как объяснить то, что он полчаса кропотливо складывает и выкидывает эти затрепанные чеки. – Вы, кажется, обронили, – Начинает медленно протягивать ему эту истрепанную бумажку в руки, заметив кольцо на мизинце. От него отдавало отталкивающим холодом и железной спертостью. Что от кольца, что от этого широкобрового мужчины. – Спасибо, я и не заметил, – Он хмурится, но в глазах не читалось раздражения. В них виднелось чувство мимолетной растерянности и неожиданности. – Да это так, мелочи, – Промелькивает скромная попытка продолжить диалог. Не самый лучший вариант скоротать время. Но через секунду она подсаживается рядом, и даже не знает, какой первый вопрос задать. Горло неприятно сдавливает. Втягивается запах мокрого замшелого песка с площадки. Что спросить то у него? – Насколько надо быть занятым человеком, чтобы складывать бумажки сорок минут и просто выбросить их в мусорку, – Она говорит это не сколько с язвой в хриплом голосе, сколько с прискорбным шероховатым отношением насчет пустой траты времени. – Насколько надо быть занятым человеком, чтобы наблюдать за этим занятным делом сорок минут и просто отдать мне бумажку, – Его лицо изображает забавную кривую ухмылку, словно ему хорошенько дали в челюсть, и выбрасывает еще одну бумажку. Девчонка наклоняет голову в бок, стуча твердыми пальцами по столу, с которого торчала сгнившая досочка со ржавеющим гвоздем. Давно бы пора признать эту площадку заброшенным наследием прошлой страны. Ну, перевел он стрелку, что дальше? Взять и спросить про его идиотское занятие? – Тренеры не играют. Только смотрят, – Может она пытается снять свое внутреннее напряжение, но на секунду показалось, что он сейчас либо молча уйдет, либо пробьет башку. Но к счастью или к сожалению, он сохраняет лицо непроницательное, иногда просто сводит брови, но дышит ровно. Его что–то озадачивает, словно кто–то не дает сказать. – Ну, если так, то я тренер старой закалки. А вы новой, я так понимаю? – И что на это отвечать? Почву прощупывает? Она щурит свои блеклые глаза, пробегается по нему с седоватой макушки до истертых башмаков. Возможно, он тоже находит в этом необъяснимую странность. Неопределенную гнусную волну, витающую рядом. Общее подсознательное и жалкое. – Надеюсь, что нет. А я похожу? – Не прошло и пяти минут, как этот мужчина заставил смотреть на него с интересом. Все эти чеки и его похожая придурковатость. На что только похожая, интересно. Он осматривает размеренно ее тщательно озадаченное лицо, словно сравнивает с собой. Ищет запавшие морщины, проведя грубой ладонью по своему лбу, и кротко пожимает плечами. – Иногда проблескивает. Туманность в глазах, – Когда глаза его зоркие и одновременно смятенные смотрят вверх на проявляющиеся звезды, он крутит свое кольцо. Кажется, на нем изображено выщербленное подобие птицы. Кольцо старое, зашарканное, будто одним своим видом передает историю. Она тоже смотрит вверх, разглядывая звезды. Они выглядят мертвыми в этом полу спальном районе, гаснут на глазах. Уже пожалела о том, что подсела к нему, но уходить не хочется. Пока их диалог выдается на уровень избитого тарантиновского цирка. Идти бы уже надо по–хорошему. – Дай бог это только ваше видение. Вы были двадцать раз на концертах, я так понимаю. Или даже больше. Вы обомжевший артист из девяностых, которого задавили фигуры по типу Киркорова? – Звучит со стороны как не самый снисходительный вопрос к человеку, которого видишь впервые. Но тем не менее, ответ поступает мягко, хоть и не сразу. Девушку на минуту отвлекает чурбан, вылезший из мусорки неподалеку от площадки. Вот его она видела уже раз в сотый. Старый, с верблюдским горбом и воняющим за километр. Как можно до такой грязи докатиться? Внимание обратно перетягивает мужчина своим глухим, но обозначающим кашлем. – Это ж насколько я плохо выгляжу, чтобы ставить меня в одном предложении с Киркоровым, – Он приподнимает бровь и смотрит вдаль, будто пред ним визуализируется образ молодого поп короля и его, потерянного на детской площадке в одиннадцать ночи. Неужели оскорбился с этой догадки. А может быть, это и не предположение, сейчас он встанет и уедет на дорогущем авто с личным водилой спереди. Девушка выжидающе смотрит на него, или это ее очередь говорить? А может быть ей самой хочется молча послушать про эти бумажки и ничего не спрашивать. Просто впитать, как иссохшая по таким рассказам губка. Но он начинает говорить одну вещь, от которой перечеркивает прошлые реплики, и, кажется, принимается закругляться с этими настораживающими посиделками. – Если я расскажу про эти бумажки, может, вам откликнется. Лучше не тратьте на это время. Оглянитесь вокруг, пока есть что оглядывать, – Он выпадает из этого застойного вечера также внезапно, как и появился в ее поле зрения, и только остается черный силуэт вдали. Такой же сырой, но уже менее холодный. Чувствуется, что он унес с собой не ответы, а один неподъемный вопрос. О котором страшно даже подумать.