Свой дом

Заточенный карандаш оставляет следы на бумаге. Кавех выверяет расстояние между перегородками с такой фанатичной навязчивостью, что у него начинает дергаться глаз. Он даже не думал еще полгода назад, что у него будет эта возможность. Возможность сидеть за столом и проектировать место, где все должно быть так, как он захочет, где каждый угол будет служить его собственным целям, где все для него одного. Раньше или позднее, конечно, это должно было случиться. Он взрослый мужчина, он профессионал своего дела, он гений, в конце-то концов, и его долг серьезен, но не бесконечен. Однажды эта не самая светлая глава его жизни должна была кончиться так. Через несколько лет, через пять, через десять, но... прямо сейчас? Наверное, это и называют свободой, но он все еще не понимает, как относиться к этой свободе. Поэтому он делает то, что умеет. Пытается не думать об этом и чертит проект того дома, в котором теперь будет жить. Он успеет переехать к началу лета, наверное. Оформит себе заранее маленькую комнатку со всем необходимым, будет там спать в свободное время от основного проекта и лично контролировать все этапы строительства, надежность конструкций, проводку, сантехнику, подбор материалов... Освещение, звукоизоляцию, планировку. Уже через несколько месяцев он сможет не мешать аль-Хайтаму своим присутствием и не сталкиваться с ним в общем пространстве. Он уже выбрал место. Осталось доделать проект. Аль-Хайтам... Нет. Хватит. Не надо об этом. Он снова начнет думать о том, о чем ему думать нельзя. Это так просто. У него огромные требования к эстетике и красоте, но невысокие запросы к комфорту, и для начала хватит и маленькой комнатки. Тем более если все это временно. Уже к лету его здесь не будет. Уже к лету он будет в том месте, которое принадлежит лишь ему одному. Еще немного, и у него будет свой дом. Полностью свой, построенный на его деньги, по его проекту, на месте, выбранном им самим. Наверное, осознание должно прийти позже. Он все еще просто не может поверить, что это сейчас происходит, как не мог когда-то сразу поверить во многие вещи, которые с ним случались. Это нормально. Позже он сможет. Сейчас он должен доделать чертеж. Гостиная должна быть просторной. Много пространства и света. Картины на стенах. Книжные полки. Эти чертовы книги заполонили все место в их нынешнем доме... Никакой жуткой мебели из темного дерева. У него хватит денег на дорогую импортную мебель. Надо изучить каталоги, посмотреть, что сейчас предлагают... ладно, все это потом. Сейчас нужно хотя бы примерно прикинуть расположение будущей мебели на чертеже. Наверное, стоит поставить еще пару кресел поближе к окну. Он машинально тянется за стаканом с водой. *** Когда заказчик озвучил сумму его гонорара, Кавех подумал, он просто в чем-то ошибся. Он даже не стал поправлять. Очевидно, через минуту-другую тот сам обнаружит просчет и они вместе посмеются над этой нелепой ошибкой. Он зачеркнул лишнее сам у себя в голове и оценил гонорар как достойный того, чтобы взяться за эту работу. Ладно, окей, он и на меньшее мог согласиться в конечном итоге. Он не в том положении, чтобы капризничать, когда сама идея достойна того, чтобы вложиться в нее безотносительно того, сколько за это заплатят. Он дал добро (предварительно, но сердцем уже понимая, даже если сумму урежут, даже если его сведут с ума бесконечными правками, он все равно не сможет уже просто так бросить этот проект). Это искусство. Это Искусство с большой буквы И, а если точнее, это Экспериментальный Музей Современных Искусств, объединяющий традиции их региона и заграничный размах. Галерея, сцена, лекторий, комнаты отдыха, ресторан смешанной кухни. Заказчик с корнями в Фонтейне, Кавех ему верил, он слишком хорошо знал этот размах, эту моду и этот акцент. Заказчик сказал, мне рассказала о вас Фаранак. Она ваша родственница? Вы чем-то похожи... она мне сказала, будь она в Сумеру, она бы лично взялась за этот проект, но вы справитесь с ним еще лучше нее. Тот, кто справится с архитектурным проектом лучше, чем сама Фаранак, и она готова поручиться за это… честно признаться, в таких вещах просто нельзя быть поспешным, но я не так долго думал, стоит ли доверять его вам. Акустика, говорил заказчик, подняв палец вверх, не глядя на Кавеха. Он смотрел куда-то сквозь стену, словно уже видел там готовый каркас. Мне не нужно просто пространство, мне нужно... мне нужно такое пространство, где звук... будто можно потрогать. Вы понимаете? Где каждый вздох отдается вибрацией в груди того, кто сидит на последнем ряду. Кавех машинально кивал, делая пометки на страницах блокнота. Он тоже почти мог уже это увидеть. Изгибы стен, рассчитанные до миллиметров, композитные материалы, которые поглощают лишнее и усиливают, отражают то, что сейчас нужно. Инженерная магия, требующая жертв, которые он готов принести. И свет, добавил заказчик, наконец переведя взгляд на Кавеха. Фаранак говорила, вы им одержимы. Мне нужно, чтобы в полдень пространство центрального зала было залито золотом, а к вечеру превращалось в холодную синеву... Без ламп, без искусственных имитаций... Вы понимаете? Только то, что дает нам небо Сумеру. Это потребует сложной системы, отвечал Кавех, чувствуя, как бьется сердце в груди. Светоотражатели на подвижной основе... мы можем использовать технологию инкрустации зеркал в архитектурные элементы. Чтобы свет не просто освещал, чтобы он мог подчеркивать форму. Если мы добьемся правильного угла, помещение будет менять свою суть вместе с движением солнца. Это будет... как будто живой организм. Заказчик вдруг улыбнулся, и в этой улыбке Кавех увидел что-то то ли от Фаранак, то ли от себя самого. Живой организм, повторил он, словно пробуя это слово. Да, живой организм… Стройте, Кавех. Не думайте о деньгах. Думайте о том, что через сотню лет люди будут приходить в это место только ради того, чтобы увидеть, как свет касается стен. Не думать о деньгах... хотел бы он о них больше не думать. Но мир раз за разом убеждал его в том, что так не бывает. Об этом он ничего не стал говорить. Сроки сдачи плана проекта до нового года, сроки строительства еще два с половиной, пять миллионов без учета налогов, аванс десять процентов, после утверждения плана еще двадцать пять, я верно вас понял, уточнил он напоследок, пока заказчик через маленькую прозрачную трубку наливал густые чернила в механическое перо сложной формы (он такие раньше даже не видел. Сейчас это тоже какая-то мода в Фонтейне? Это удобно? достать бы такое, разобрать и понять самому, как там все устроено... может, написать маме... Стоп, о чем он сейчас мне говорит?..) Да, ответил заказчик, гипнотизируя взглядом оставленную на белых рюшах крошечную темную кляксу. Все верно, все верно... До нового года... по нашему календарю, конечно. В крайнем случае можно дотянуть до новруза, но это уже крайний срок... вы должны понимать. Если Зубаир войдет в долю, а переговоры движутся позитивно, на открытии выступит сама Нилуфар, но для этого, вы понимаете, план должен их убедить. К этому времени я бы хотел, чтобы все уже оценили проект... Про пять миллионов вы забавно сказали, конечно. Ладно, я в курсе, вы лучший архитектор Сумеру. Думаю, я могу поднять итоговый гонорар до пятидесяти пяти. Но тогда придется более жестко зафиксировать даты и урезать аванс. Надеюсь, что вы... Остаток той встречи Кавех убеждал его не поднимать сумму до пятидесяти пяти. Лишь придя домой, держа в руках выписку с чеком на пять миллионов, плотную, материальную, со сложной витиеватой подписью тонким пером на тот самый пост-старомодный манер, он осознал, все это была не безумная шутка. Ему заплатят пятьдесят миллионов на руки лично. Заплатили бы пятьдесят пять, если бы он не просил заказчика ничего больше не добавлять. *** Он плохо помнит подробности следующих месяцев. Наверное, он не сможет вспомнить их в точности, даже если его станут принуждать к этому силой. Солнце сменялось луной далеко за окном, лето сменило весну, лето сменила осень, он едва это заметил. Он не помнил такой одержимости со времен Алькасара... Он так скучал. Пусть высокая архитектура одна из самых сложных вещей, какие только можно придумать, он никогда не чувствовал себя настолько собой, не был настолько собой, как в эти моменты. Наверное, если его жизнь должна иметь какой-то сакральный, безусловный, метафизический смысл, в эти моменты он искренне верил, что близок к нему. Он завершил черновик в последних ноябрьских числах, а потом еще три месяца переделывал и вносил правки, забывая про сон и про то, какой сейчас день. Аль-Хайтам смотрел на него своим этим долгим, странным пронзительным взглядом, но ничего не говорил. К началу весны у него на руках были почти двадцать миллионов, а в голове понимание, что он может закрыть весь свой долг и у него останутся деньги на то, чтобы счастливо жить здесь до старости, если в Сумеру не случится внезапного стихийного бедствия или очередной революции, которая все обесценит. И непонимание, как с этим жить. Если больше не нужно куда-то бежать, не нужно прыгать выше своей головы, и у него было время... и он не знал, что с этим временем делать и чем себя занять. Он отложил все другие проекты, но перед началом строительства его ненормальный заказчик согласовывал детали в Академии и у Кусанали, а Кавех с уже набранной командой строителей оказался предоставлен себе самому. Ожидание и отсутствие дел сводили с ума, постепенно стали невыносимы, он снова начал по кругу гонять в своей голове дурные мысли, которые никуда не приводят. Ему нужно, жизненно необходимо было заняться чем-то еще. Сначала... ладно, из истории не выкинешь слов. Сначала он начал ругаться с аль-Хайтамом. Они сталкивались в коридоре, на кухне, в гостиной, у двери по утрам. Он цеплялся к оставленным книгам, к брошенным ботинкам в прихожей, к старой грязи в углах. К тому, что аль-Хайтам снова куда-то исчез и пропустил общий ужин, к тому, что он вновь провалялся в постели, к тому, что он без него уехал в пустыню и ничего не сказал, он уже даже не помнил к чему. Ему самому это не нравилось, но он не мог себя остановить. Ему так отчаянно нужно было хоть чем-то заполнить обрушившуюся на него тишину. Аль-Хайтам реагировал... почти никак. Он никогда не был громким, но стал еще больше где-то сам по себе. Он словно намеренно его избегал. Он словно чувствовал что-то, чего Кавех не видел, не мог оценить, понять до конца, никак не мог сформулировать, и это его невероятно бесило. Но что делать с этим бешенством, он тоже не знал. Аль-Хайтам теперь почти его не провоцировал и почти ничего ему не отвечал. Кавех не мог поверить, как ему этого не хватает. Его невыносимый аль-Хайтам был совсем близко, напротив, лишь протяни руку, он смотрел на него за столом, наклонив голову бесконечно знакомым движением, и тень от ресниц падала на бледные щеки, и Кавеху казалось, он может и одновременно не может до него дотянуться. Ему начали сниться странные сны. В них аль-Хайтам снова молчал, а потом, когда Кавех подходил к нему сам и впивался в его плечи дрожащими пальцами... Хватит. Все. Стоп. Он не хотел вспоминать эти сны, но все равно вспоминал. В конце концов он решил, что так больше не может. Так он начал чертить этот план. План его собственного будущего дома, где он с нуля сделает все именно так, как ему нравится. Так, как он давно хотел сделать. Так, как будет удобно ему самому. Конечно, он не будет и дальше здесь жить. Он правда благодарен аль-Хайтаму за то, что тот помог ему в самый тяжелый момент (хотя, конечно, он определенно мог быть деликатнее и не лезть со своими советами туда, куда не просили!), но он не собирался быть вечной обузой на чужой шее (длинной шее с этим плавным изгибом, на котором во сне от его пальцев расцветают созвездия, а от губ бутоны под цвет его глаз... хватит. Все. Стоп!). Да, он платит аренду, он выполняет работу по дому, он стал для аль-Хайтама личной подопытной крысой в процессе познания мира и любопытным наглядным пособием для оттачивания своего остроумия, он в этом даже не сомневается, но он все равно никому ничего не хочет быть должен. Никому, никогда. Раньше или позднее, он заработает денег, закроет долги и съедет жить свою жизнь. Это никогда не обсуждалось в подробностях, но считалось само собой разумеющимся. Раньше или позднее, все будет так. Он всегда говорил об этом именно так, напоминал об этом каждый раз, как они снова ссорились, и аль-Хайтам никогда с этим не спорил. Он говорил, что не стоит загадывать на долгие сроки. Он говорил, это неплохо, если желание съехать мотивирует Кавеха думать о своем будущем, финансовой обеспеченности и собственных интересах. Он напоминал, что светлое будущее это прекрасно, но мы живем в настоящем, а это значит, скоро придет срок оплаты аренды, о котором желательно позаботиться прямо сейчас. Он никогда ему в этом не возражал. И пусть этот дом когда-то выдали им обоим, Кавех сам принял решение отказаться от своей доли. Он был уже взрослым, его решение было осознанным, хоть и принятым на эмоциях, хорошо, хорошо, многие свои ключевые решения он принимал на эмоциях, и некоторые из них оказались ужасными, но он и сейчас ничего бы в нем не поменял. Дело не в гневе, не в боли и не в личной обиде... ладно, конечно, и в этом всем тоже, но не только в этом. В первую очередь дело в том, что ему не нужна эта награда. Он работал над этим проектом не ради награды, а потому что не мог не работать. Он горел им и он вложил часть себя, как вкладывал себя во все, чем горел. Он не гордый... ладно, он гордый, но не в этом смысле. Это не про материальную выгоду. Пусть аль-Хайтам забирает себе презент Академии, если он хочет. Пусть он сделает из когда-то их общей рабочей площадки то, что ему будет удобно. Он всегда выбирал легкий путь. Пусть у него будет его уютное место и работа в пяти минутах ходьбы. Кавех в состоянии сам о себе позаботиться и его не волнует, сколько минут от Академии до его дома. Он решит это сам. И вот теперь, когда он наконец доказал, он действительно может, он сам в состоянии, дорогу осилил идущий, он чувствует себя оглушенным и опустошенным. Он чувствует себя рыбой, вытащенной за хвост из воды. То самое светлое будущее почти стало реальностью, их разделяет лишь последовательность механических действий, которые он много раз уже делал, и Кавех не понимает, что снова не так. Он сам этого так хотел... все произошло слишком быстро? Он просто все еще не может поверить своему счастью? Он снова считает, что не заслужил? Но он же, черт возьми, чертит проект дома, в котором сам будет жить! Это не только для него одного, им обоим будет удобно, если он съедет. Это ведь даже не эгоистично, он будет работать лучше, если будет иметь столько пространства, сколько ему необходимо, не ради комфорта, ради искусства... Он никому не будет мешать по ночам. Эгоистично это продолжать жить в доме, который ему даже не принадлежит... Что, черт возьми, здесь не так? *** Кавех откидывается на низкую спинку дивана. Голова кажется набитой тяжелым песком. Еще утро или уже день? Он даже не помнит, сколько так просидел. Наверное, уже день, в комнате душно, воздух кажется плотным, почти осязаемым, он будто оседает где-то прямо под веками, глаза краснеют и сохнут, он чаще моргает и хуже видит детали. Когда он чертил план музея, ведь все тоже было так?.. Было так или нет? Он уже плохо помнит, но, кажется, было и хуже... Он мог неделями забывать проветривать комнату, и лишь аль-Хайтам иногда говорил что-то на заднем плане, кажется, что-то о том, что если Кавех решит похоронить в этой духоте и жаре их обоих, в следующем месяце он поднимет аренду. Он не спал сутками. Он старался не смотреть в зеркало, потому что представлял, что в нем увидит. Почему тогда он этого даже не замечал, а сейчас не может избавиться от всех этих "не так"? Он специально устроил себе удобное место. Он перебрался из узкого стола в своей комнате, который давно бы уже пора заменить, за широкий стол в зале, и с размахом разложил по нему все чертежи. Он принес себе несколько стаканов с водой. Он даже поставил рядом тарелку со свежими фруктами, чтобы перекусывать прямо во время работы, но так и не притронулся к ним. Он еще вчера сдвинул стол ближе к дивану, так, чтобы было удобно, и аль-Хайтам ничего ему не сказал... черт, да почему он стал таким тихим в последнее время? Он мало что говорил, гораздо реже его критиковал, и Кавех не мог признаться, как ему этого не хватает. Наверное, он тоже был рад, что Кавех скоро съедет. Даже не потому что он больше его не увидит, а потому что Кавех наконец стал самостоятельным, а это ведь именно то, чего аль-Хайтам хотел. Это просто его тихая, безучастная радость. Странно ждать от него какой-то другой. Наверное, поэтому он даже почти не хочет с ним спорить. Он смотрит на пустой диван напротив, где аль-Хайтам вечно бросал свои вещи, которые ему приходилось потом убирать самому. Сейчас там ничего нет. Накидка аккуратно разглажена, на ней даже под прямым светом солнца не заметно ни одной крупной складки. Там, кажется, вообще не сидели в последнее время. Наверное, если принюхаться, там еще есть его запах?.. Черт, да о чем он опять думает. Он проектирует дом, будущее своей мечты, и смотрит на старый диван, на котором никого нет. Его проклятье, его невыносимый аль-Хайтам спал там с очередной книгой в руках, а он тянулся к нему, чтобы провести пальцами по его волосам, и останавливал руку в воздухе, и... И неловкие поцелуи в темных углах Академии, и голова Кавеха на его бедрах, и рука в волосах, и их переплетенные пальцы, и ритм его сердца, и блеск его глаз, и тень от ресниц, и его покрасневшие щеки, все это было тогда. Это могло быть началом прекрасной истории, но она не закончилась ничем хорошим. Сейчас все иначе. Сейчас есть сейчас. Уже не важно, как было. Скоро все будет не так. Новая жизнь, без горечи и сожалений, без старых ошибок, без этой холодной преграды. Без ощущения, что он снова испортит все сам. Черт, да почему это проклятое солнце так бесит? Он сбежал в общую комнату, потому что его бесила полутьма в его собственной, он поднял внутреннюю раму с витражами, потому что его бесили зеленые блики, но сейчас его уже бесит стерильный и яркий солнечный свет. Он подсвечивает каждый неаккуратный штришок, каждый след от резинки, каждый маленький шрам на ладонях, каждую царапину на столе... Да, точно! Нужно лучше продумать схему освещения в своем новом доме. Световой короб в прихожей. Датчики движения, настроенные на плавное, почти бесшумное включение и выключение, чтобы не раздражать глаза. Мягкий, приглушенный свет, теплые лампы, чтобы было удобно читать... Кавех хмурится, глядя на чертеж. Зачем ему это все? Он привык к яркому освещению, за ним удобно работать и видеть детали, оно никогда ему не мешало, он никогда не думал, что это начнет раздражать. Он стирает линию. Графитовая пыль пачкает пальцы, размазывается по коже. Но через минуту карандаш снова возвращается в ту же точку. Он рефлекторно тянется за стаканом, чтобы смочить пересохшее горло, и понимает, что тот уже пуст. Вокруг него стоят три стакана, и ни в одном нет воды. Так. Ладно. — Мехрак! Мехрак вылетает из коридора, приветствуя его оживленным гудком. По его пальцам скачут зеленые блики. Иногда он думал, какое животное напоминает Мехрак. Собака, наверное? А какой вид? Кем он был бы в реальности? Он хотел обсудить это с аль-Хайтамом, но аль-Хайтам сказал, что вообще не сравнивает его с животным. — Отнеси эти стаканы в раковину, ладно? И принеси мне попить. Зеленые линии подхватывают пустые стаканы. Сколько он тогда с ними возился… базовые настройки ядра включали в себя возможность дистанционной манипуляции объектами разных размеров, но файн-тюнинг, точная доработка всех сенсоров, петель обратной связи, распределений нагрузки заняли у него, наверное, целую вечность. И все же, черт возьми, как же он оказался хорош. Он даже не был профильным специалистом по технологиям древней пустыни и все равно сделал то, что, должно быть, никто в Сумеру бы больше не сделал. Наверное, живи он во времена Дешрета, мог бы посоревноваться в этом искусстве с ним лично. Конечно, если бы только разгневанный алый король его не пристукнул на месте за его дерзость... но даже если бы и пристукнул, пусть знает наших. Это была бы почетная смерть. Над ухом раздается механический писк. Кавех подхватывает и недоуменно крутит в руках пустой стакан. — Что это такое? Я просил принести мне воды... где здесь вода? Зеленые пиксели складываются в знак вопроса. Кавех сдерживает желание запустить в него карандашом. — Не делай вид, что не понимаешь меня. Я знаю, ты все отлично понимаешь! Мехрак мигает светодиодами, не демонстрируя признаков понимания. Кавех со стоном встает, разминает затекшие ноги и идет за водой. Шум крана резонирует с шумом в его голове. Кавех залипает на него, не думая почти ни о чем, пока вода не начинает переливаться через край. Наверное, ему пора уже сделать небольшой перерыв. На обратном пути он подходит к окну и распахивает створки, впуская шум улицы и свежий воздух с ароматом цветов. Уже точно день, наверное, около часа, солнце висит в зените, скачет по улице яркими пятнами, пробиваясь через густую листву. Он вдыхает этот воздух всей грудью и какое-то время стоит у окна, закрыв глаза, чувствуя собственной кожей горячие лучи на лице. Вот бы слиться с этим солнечным светом, быть таким же стремительным, таким же свободным, так же всех согревать, ничего не теряя при этом, навсегда сохранить в себе это тепло... ладно. Пора делать план. Он замирает перед столом, ожидая, пока перед глазами перестанут плясать красные точки. Это объективно хороший чертеж. Это просто... Звукоизоляция в северном крыле. Зачем ему звукоизоляция? Он не готов к тишине, он ее ненавидит. Тишина каждый раз вызывает тревогу, в тишине он начинает вспоминать вещи, которые нельзя вспоминать. Ему нужен шум, музыка, голоса где-то рядом или хотя бы на периферии, чтобы не оставаться с собой один на один. Если была такая возможность, он всегда работал под звуки улицы за окном. Усиленные перекрытия в кабинете, двойные стеллажи от пола до потолка. Его собственные справочники по механике, крафту и архитектуре поместятся на несколько полок. Угол падения света, рассчитанный так, чтобы солнце не бликовало на страницах во второй половине дня. Он ничего не читает во второй половине дня. Он в это время работает за столом до онемения в пальцах, носится по стройкам или спит, свалившись замертво после утренних встреч с клиентами и бессонных ночей. Пространство на кухне, рассчитанное на двух человек, чтобы они могли в нем поместиться, не задевая друг друга локтями. Широкий проем в коридоре. Широкий обеденный стол. Он садится обратно. Стирает линию перегородки окна. Проводит поверх нее новую. Стирает снова и проводит опять в том же месте. Опять тянется к ластику, но в итоге лишь падает головой на согнутые руки. Сколько он может все отрицать? Он не помнит, сколько так сидит. Возможно, он даже заснул за столом, но ему кажется, что он не спал. Он просто смотрел на линии на белой бумаге под почти горизонтальным углом и думал, что может уехать из этого дома, но не может вырвать их дом из себя. — Знаешь, зимой ведь солнце садится раньше, — голос звучит над самым ухом, ровный, привычно лишенный острых граней и лишних эмоций. Он не заметил, когда аль-Хайтам подошел. От него пахнет новым гелем для душа и свежим теплом. Наверное, опять провалялся в постели почти до обеда в свой выходной. — При такой планировке окна в кабинете мне придется включать лампу уже в пять часов. Это не слишком удобно. Кавех не оборачивается. Он смотрит на чертеж, чувствуя собственной кожей близость чужого тепла. — Тебе придется? — глухо говорит он. — Ты строишь место своей мечты, так? — отвечает аль-Хайтам. — В котором все будет так, как ты хочешь. Но, если я правильно понял, а у меня нет идей, как еще это можно понять, в своем новом доме ты сделал идеальное пространство для меня... для нас двоих. Ты понимаешь, как это выглядит? Кавех переводит взгляд на собственные ладони. Солнечный свет подсвечивает пятна графита и сетку тонких беспорядочных шрамов. Он даже не помнит, где и когда получил большинство из них. — Ты ведь проектируешь дом для двоих? Кавех не отвечает. Это не вопрос, это тихая констатация факта, который он уже понял. Он не хотел съезжать в свой новый дом, созданный по своему собственному проекту. Он решил забрать аль-Хайтама с собой, даже если тот об этом еще не догадывался. Даже если он сам не догадывался об этом. Кавех зажмуривается. Перед глазами пляшут красные пятна, те самые, что остаются, если слишком долго смотреть на солнце. — Думаю, будет удобнее, если ты сдвинешь книжные полки поближе к окну, — голос аль-Хайтама звучит словно издалека, глухо и мягко. — И освободи пока угол стола. Я хочу выпить свой кофе. — О чем ты... подожди! Стой! Его пальцы, перепачканные графитовой пылью, впиваются в чужое запястье. Аль-Хайтам замирает. Они оба замирают, слышно лишь их дыхание, тяжелое и быстрое и тихое, плавное, почти теряющееся на этом фоне. — Кавех? — медленно произносит аль-Хайтам. — Я должен налить себе кофе. Ты что-то еще хочешь сказать? Он хочет сделать. То, что он должен был сделать еще много лет назад. Он без слов тянет его на себя, и аль-Хайтам подходит вплотную, делая пару шагов, не отрываясь от его рук, плавно перенося свой вес на носок и обратно на пятку. Мир снова сужается до одной точки. Кавех утыкается лбом куда-то в его живот, зарывается лицом в складки домашней рубашки, рвано, тяжело выдыхая. От аль-Хайтама пахнет гелем со сладкой мятой, свежей тканью и его собственной кожей. Для этого запаха Кавех не может найти точное слово . — Не могу тебя отпустить, — шепчет Кавех в темную ткань. — Не могу. Не могу. Не могу. Почему так? За что? Что со мной не так? Он не знает, какой ответ хочет услышать. Аль-Хайтам ничего не отвечает. Его рука так знакомо зарывается Кавеху в волосы, мягкие пальцы перебирают светлые пряди. Он так долго не чувствовал это. Он так скучал. — Я проектировал звукоизоляцию, — шепчет Кавех опять в никуда, зажмурив глаза, прижимая невыносимого аль-Хайтама теснее к себе, сходя с ума от его запахов и близости тела, — каждый гребаный раз, в каждом варианте плана. Не мог успокоиться, пока не пойму, что в моем... ха, в моем доме не будет никаких лишних звуков. Не мог понять, что не так. — Звукоизоляция бывает полезна, — тихо отвечает аль-Хайтам. Он не отстраняется. Он просто стоит и перебирает волосы Кавеха, и, наверное, они могли бы так провести весь этот день, в этом маленьком мире, наполненном солнечным светом, их дыханием и тишиной, но Кавеху этого мало, он слишком многое делал не так, и он жадно скользит грязными пальцами по чужим бедрам, по талии, по изгибах тела, быстро, отчаянно, еще больше сминая ткань. — Кавех, — голос Хайтама звучит предупреждающе, хрипло и глубже обычного, и эта вибрация отдается у Кавеха где-то внутри. Он поднимает голову. Он смотрит снизу вверх, прямо в эти глаза, не пытаясь уже ни в чем себя убеждать. Аль-Хайтам в длинной домашней рубашке и в своих любимых темно-изумрудных леггинсах, облегающих его ноги. Его волосы чуть мокрые на кончиках, но на глазах уже привычная густая подводка, подчеркивающая плавный изгиб. Он такой красивый. Он всегда такой красивый, Архонты, и если ты способен ценить красоту хотя бы вполовину того, как это чувствует Кавех, быть рядом с ним невыносимо. Кавех за бедра тянет аль-Хайтама вперед, еще ближе, почти затаскивая к себе на диван. Аль-Хайтам коротко выдыхает от неожиданности, но сразу восстанавливает равновесие. Дальше он движется сам, со своей ленивой, невыносимой провокативной аль-Хайтамовской грацией. Он разводит ноги по обе стороны от бедер Кавеха, опускаясь на его колени плавно и тяжело, и чуть откидывается назад, упираясь ладонями в его ноги, открывая обзор на себя. — Кавех? — вновь спрашивает он этим хриплым ожидающим тоном. Глаза мутно блестят. Рука кошачьим движением сжимает ткань его брюк. Кавех притягивает его ближе за талию, еще раз смотрит в лицо и первым тянется к его губам. Аль-Хайтам подается назад. Сначала, черт возьми, Кавех в этом абсолютно уверен, он тоже рефлекторно тянется навстречу к нему, но уже через секунду он отстраняет голову, разрывая расстояние ровно настолько, чтобы между ними оставались сантиметры горячего воздуха. — Для человека... — голос опять слишком хриплый, он коротко сглатывает, облизывая губы, — для человека, который собирался съехать, ты сейчас слишком торопишь события. Голые ладони ложатся ему на плечи. Они не отталкивают, но не пускают дальше, останавливая на расстоянии еще нескольких вдохов. Воздух висит между ними, горячий, густой, липкий и вязкий, как перед песчаной бурей. — Ты не хочешь этого? — потерянно шепчет Кавех. Если он ошибался, если он все понял неправильно, если аль-Хайтам его не хотел, ничего больше не чувствовал, не хотел, чтобы он... — Я... не говорил, что не хочу. Но сколько ты спал за последние сутки? — голос аль-Хайтама звучит нечитаемо, в странной смеси его недосягаемой рациональности, ожидания и чего-то еще, что не может никак распознать. Его большие пальцы рефлекторно, почти издевательски касаются ключиц Кавеха через легкую ткань. — Ты понимаешь, что происходит? Ты не боишься, что будешь жалеть? Его ладони прохладные, но Кавеха от них бросает в жар, в чистую ярость, смешанную с таким инстинктивным желанием, что у него сводит скулы. — Ты все понимаешь, аль-Хайтам, — шепчет он, рефлекторно сжимая пальцы. — Ты всегда все понимаешь! И если ты знаешь, чего я хочу... — Ты действуешь импульсивно, — продолжает аль-Хайтам, наклонив голову в сторону, словно игнорируя грань, на которой балансирует Кавех. В его глазах, подсвеченных солнцем, плещется что-то одновременно мягкое, темное, вкрадчивое и тяжелое. — Завтра ты можешь решить, что все это было ошибкой. — Я не могу даже представить свой дом без тебя, аль-Хайтам! — хрипит Кавех, понимая на периферии сознания, как срывается голос. Он перехватывает чужие запястья дрожащими пальцами, перепачканными в графите. — Не могу представить ни черта без тебя! Мне плевать, даже если я буду о чем-то жалеть! Я вечно о чем-то жалею, ты знаешь, такой я человек, и я... больше всего на свете я буду жалеть, если не сделаю это... если тебя отпущу. Даже не надейся! Я никогда... никогда не хочу больше тебя отпускать! Я... я... я все равно не смогу... — Ты все равно должен обо всем... Кавех не дает ему договорить. Он целует его, зарывая одну руку в мягкие волосы рядом с ухом и шеей, а вторую положив сзади над ямочками на спине, прижимая ближе к себе. Руки аль-Хайтама замирают в воздухе, а потом медленно опускаются на его плечи. Он такой податливый в поцелуе. Он выгибает спину, он льнет к его рукам, он с тихим вздохом приоткрывает губы, когда Кавех проводит по ним языком. Он закидывает руки ему дальше за шею, отстраняется, хватает воздух, вновь смотрит на Кавеха своим невыносимым аль-Хайтамовским взглядом. Его челка щекочет нос Кавеха, он откидывает ее в сторону и понимает, как расширены чужие зрачки. Красные пятна горят на щеках, совсем как тогда, бесконечно долгие годы назад. Он тяжело дышит, он коротким рефлекторным движением обводит опухшую от поцелуев губу языком, слизывая следы их слюней. Бездна... Кавех думал, он один сходит с ума от своих непрошенных чувств, но, кажется, аль-Хайтам сейчас потерян не меньше него, нуждается в этом не меньше него. Он просто показывает это не так. — ...Аль-Хайтам? — Кавех едва понимает, как хрипло звучит его голос. Аль-Хайтам молчит. Он не отводит взгляд, но прикрывает веки так, что зрачки почти закрывает тень от ресниц. Он чуть подается назад, а потом обратно вперед, прижимаясь ближе, притираясь к его паху. Он вновь хватает воздух со вздохом и закусывает губу в том самом месте, где только что проводил по ней языком. Кавех чувствует легкую дрожь его бедер. Он уже возбужден. Аль-Хайтам, кажется, тоже. Аль-Хайтам всегда был отзывчивым к его прикосновениям, всегда был жадным до них, но они никогда раньше не заходили далеко. Переплетенные пальцы, объятия на диване, горячие выдохи в шею, покрывающуюся сетью мурашек, неловкие поцелуи, и время, остановившееся для двоих, и эта взаимная неловкость потом, хотя они не делали почти ничего... Сейчас все не так. Сейчас сам аль-Хайтам другой. Серебристо-серая бабочка с пушистыми крыльями, покрытыми опалесцирующим блеском, выбравшаяся из зеленого балахона времен Академии. Сейчас он не тот скромный младший, сейчас он так сексуален, что это почти больно, теперь каждый его взгляд наполнен этой соблазнительной тяжелой энергией, каждый жест, каждое его движение, и Кавех даже не понимает, как он это делает и понимает ли он это сам. Кавех стал взрослой версией себя в те далекие годы, в чем-то более несчастной, в чем-то, наверное, менее, более усталой, менее наивной, измотанной жизнью, создавшей искусство, разбитой и склеенной снова по острым осколкам, но аль-Хайтам прошел метаморфозы из гусеницы в имаго, проведя в своем коконе все это время, когда Кавеха не было рядом. Он даже не видел, как и когда его младший таким стал... Но он все так же тянется к нему в поисках прикосновений и почти не прикасается сам. Он все так же резко выдыхает и сжимает пальцы на его плече, когда Кавех ведет рукой по ноге, затянутой темной тканью. Он создает неизбежность, манящую неотвратимость, но он все так же ожидает ответа, он хочет, чтобы Кавех сам сделал шаг в эту бездну. Он ерзает на его коленях, плавно покачиваясь с тихими вдохами, щекоча его волосами, хватая воздух возле его губ, и Кавех делает этот шаг, не выдерживая, хватая аль-Хайтама за бедра, вжимая его гибкое тело ближе в себя, и аль-Хайтам конвульсивно подается к нему, стискивает ноги по бокам от него, и стонет так громко, что Кавех почти пугается этого звука, но уже через мгновения все стирается в отчаянном желании услышать еще. Как и когда он таким стал... Он толкается навстречу, вновь находит губы аль-Хайтама своими губами, прижимает его к себе еще ближе, слыша каждый удар его сердца, водит пальцами по его телу, залезает под рубашку, чувствуя дрожь и горячую кожу под своими ладонями. — Хайтам, я могу... — Ты можешь, — хрипло стонет аль-Хайтам, даже не дослушав его, словно вообще не интересуясь сейчас, разрешение на что именно Кавех хотел у него попросить. Кавех спускается ниже, целует его линию челюсти, ведет языком по шее, прижимается поцелуем, и аль-Хайтам запрокидывает голову, с мягким стоном подставляясь под прикосновения. Теперь Кавех чувствует его пульс прямо под своими губами. Он прикусывает это место, и аль-Хайтам вздрагивает в его руках. Он всхлипывает, когда Кавех спускается ниже, когда обводит языком линии ключиц и кожу вокруг его пирсинга между ними, и Кавех сам сходит с ума от этого звука. Аль-Хайтам еще не надел после сна привычное украшение с зеленым кристаллом, он как-то говорил, что так спать неудобно, и сейчас на гладкой коже лишь ощущаются маленькие металлические шарики на расстоянии сантиметра друг от друга сверху и снизу. Он не знает даже того, когда именно аль-Хайтам себе это сделал. Кажется, кожа в этих местах еще более чувствительна, и аль-Хайтам стонет громче и забирается рукой в его волосы, прижимая ближе к себе, и вздрагивает под его языком, и Кавех проводит широким движением снизу вверх сразу по обеим заклепкам, теряя себя в этих звуках и реакциях его тела, и тянется к воротнику, пытаясь расстегнуть верхние пуговицы едва слушающимися пальцами, и аль-Хайтам подается вперед, рефлекторно подставляясь под его руки, наклоняет голову, ловя его взгляд, а потом вдруг сводит брови и опять отстраняется назад. — Подожди, — он выскальзывает из рук Кавеха, плавным движением отталкиваясь от его колен. — Что... — Кавех растерянно сжимает пальцы в воздухе там, где они только что касались чужой кожи. — В чем дело? Стой! Я что-то сделал не так? Я слишком… Он запинается, потому что понимает, что аль-Хайтам никуда не уходит. Он стоит прямо перед ним, смотрит ему в глаза этим тяжелым взглядом и медленно расстегивает пуговицы на своей рубашке. — Хайтам? — его руки все еще висят в воздухе. Наверное, это выглядит нелепо. Он хмурится и опускает их на колени. — Какого черта? Что я… — Я сам сниму, — непререкаемым тоном говорит аль-Хайтам. При этом он все еще смотрит из-под полуопущенных век и так хрипло дышит, что это сводит Кавеха с ума. — Но почему? Что я сделал? Я хочу... я ведь хочу прикасаться к тебе. Аль-Хайтам вновь гипнотизирует его нечитаемым взглядом. Его пальцы замирают на второй пуговице, рефлекторно теребя ее короткими движениями. Кавех замечает, что его ноги дрожат. — У тебя руки грязные. Ты замажешь рубашку, — говорит он наконец, и Кавех слышит в его голосе эти недовольные нотки, которые появляются, если разбудить его слишком рано или попробовать уговорить выйти на улицу в плохую погоду. Кавех переводит взгляд на свои руки. Пальцы и сгибы ладоней покрыты мелкой графитовой пылью, смазанной длинными неровными линиями. Там, где он прикасался к бледной коже и светлой серо-бежевой хлопковой ткани, остались темные пятна. — Просто смотри, — коротко добавляет аль-Хайтам. Он наконец разбирается со второй пуговицей и медленно спускается к третьей. — Просто смотри? Кавех вскакивает на ноги так быстро, что диван отъезжает назад. Глаза аль-Хайтама коротко расширяются, когда он хватает его лицо обеими руками, сжимая мягкие щеки, и снова целует, едва давая вздохнуть, оставляя почти черные пятна на коже. Вид этих пятен, черное на белом, опять что-то делает с ним. Он прижимает его ближе к себе и толкает на стол, заваленный чертежами, и аль-Хайтам откидывается назад, опираясь на локти, с хрустящим шелестом сминая бумаги. — Я не хочу просто смотреть, — хрипло выдыхает Кавех, нависая над ним на вытянутых руках. — Да... — отвечает аль-Хайтам, запрокидывая голову, чтобы поймать его взгляд, и Кавех вновь видит его расширенные зрачки, светлые пятна с красной полоской по периферии, слышит его тяжелое дыхание и почти чувствует ускоренный пульс, — я это понял. Кавех наклоняется и целует его, раздвигая языком его губы. Ему это снилось. Они лишь несколько раз целовались так в Академии, мокро, неумело, неловко, прикусывая губы друг другу, не решаясь зайти дальше, а потом ему это снилось долгие годы спустя. Он лежал в мятой постели, прикасался к своим губам, все еще хранящим мираж обманчивого тепла, и не мог понять, хочет забыть это или никогда не забывать. Это больше не сон. Он зарывает дрожащие пальцы в волосы аль-Хайтама, прижимается ближе, втискиваясь корпусом между согнутых ног, словно хочет вплавиться в него, стать чем-то одним, чувствует его запах, дрожь его тела, мягкость губ, его срывающееся дыхание, забывает сделать вдох, забывает себя, а потом, на самом пике, когда он уже задыхается, ослепленный этим жаром, аль-Хайтам вновь разрывает поцелуй. Он отстраняется на миллиметры. Его грудь быстро вздымается, глаза потемнели до черноты. — Мы испортим твои чертежи, — выдыхает аль-Хайтам прямо ему в губы. Кавех замирает на секунду, глядя в эти глаза, пытаясь понять, серьезно ли он это сейчас, и наотмашь бьет по столу, смахивая вниз все, что попадается под руку. Карандаши, тубус, линейки, стакан с недопитой водой, тарелка с фруктами, смятые наброски, все летит куда-то вниз со стола, прямо на недавно вымытый пол. — Плевать, — тяжело дышит Кавех, забираясь дрожащими руками под чужую рубашку. — Плевать! Они мне не нравились. Сделаю новые... потом... Зрачки аль-Хайтама почти пожирают двухцветную радужку. — Ты потом сам будешь жалеть, что все разбросал... — шепчет Хайтам, и его слова расходятся с реакцией тела так невыносимо, что у Кавеха темнеет в глазах. Он с трудом отстраняется на вытянутых руках. — Мы... — только что все казалось таким простым, а сейчас он опять не может найти подходящих слов, — мы сейчас... ты хочешь, чтобы мы... Аль-Хайтам ловит его взгляд, долго смотрит прямо в глаза и облизывает губы. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — говорит он. Не то чтобы это какие-то совершенно неожиданные слова в этом контексте. Наверное, важно то, кто и как именно их говорит. — Ты... Кавех чувствует, как еще больше темнеет перед глазами, словно вся кровь устремляется от его несчастного мозга прямо в его член. Он закрывает рот, открывает, пытаясь сказать что-то осмысленное, и закрывает снова. Аль-Хайтам выглядит слишком довольным собой. — Ты нуждаешься в пояснениях? — он смотрит на него чуть искоса, тем самым взглядом, не оставляющим ничего от всех его наивных защит. — Я хочу заняться с тобой сексом. Если это не очевидно по формулировке, я заинтересован в том, чтобы ты... — Стоп! Хватит! Я понял! — Кавех машет рукой в воздухе, а потом, поняв, что это не работает, просто затыкает Хайтама, продолжающего говорить, в чем именно он заинтересован, зажав его рот горячей ладонью. — Я знаю, что это значит! Не надо... ничего уточнять! Он тяжело дышит. Аль-Хайтам хмурится и смотрит вниз, на его пальцы. Кавех убирает руку. На бледной щеке остаются новые темные следы отпечатков. — Прости, я не... — Мы должны обговорить все заранее, разве не так? — перебивает его аль-Хайтам, переведя дыхание. — Мои границы. Твои границы. Наши желания и предпочтения. — Должны, — Кавех судорожно трет лоб, пачкая уже собственное лицо, пытаясь подобрать слова. — Но, черт, то, как именно ты это делаешь, это... — Это?.. — Ты понимаешь! Ты специально надо мной издеваешься! — Почему ты так решил? Это ты проигнорировал мои слова, толкнул меня сюда и разбросал все на столе, а теперь даже не даешь сделать то, что нормальные люди делают перед сексом, потому что тебя что-то смущает в моих формулировках? Кавех переводит взгляд на пол, там, где сейчас валяются разбросанные карандаши и рассыпавшиеся виноградины. Ему вновь становится стыдно. — Черт, прости, я... я сейчас немного на взводе... Архонты, да ты же сам понимаешь! — Это было горячо, — хрипло отвечает аль-Хайтам, проследив глазами его взгляд, а потом вновь возвращаясь к лицу. Кавех чувствует, как кровь приливает к щекам. — Нам ведь лучше, — он сам отводит взгляд, вновь путаясь в словах, — нам лучше перебраться на диван, да? Или... мы можем сделать это в комнате? У тебя? У меня? Мы можем... — Нет, — требовательно отвечает аль-Хайтам, вновь перебивая его. — Нет. Здесь. Я хочу так. Кавеху кажется, аль-Хайтам согласился бы на диван, он, черт возьми, любит удобства, он любит комфорт, а секс на твердом столе едва ли можно назвать комфортным, да он согласился бы на любую из их комнат... если бы они перенесли туда недоделанные чертежи, которые он сейчас сминает собственной задницей. Но он никогда не сказал бы об этом прямо, потому что это выглядело бы слишком странно, нелогично, иррационально... Он бы вообще не оказался на этом столе, если бы Кавех его не толкнул, а он бы его не толкнул, если бы аль-Хайтам не встал с его колен, чтобы... так. Стоп. — Архонты, — до него начинает безжалостно доходить, — нет, нет, ты это специально... ты все-таки меня провоцировал! Ты с самого начала хотел, чтобы все было именно так, здесь на моих чертежах... Ты!.. Это какой-то извращенный символизм? — Какая ерунда, — невозмутимо шепчет аль-Хайтам, прижимаясь к его рукам. — Ты опять слишком много выдумываешь. Не пытайся найти тайные смыслы там, где их нет. Но Кавех чувствует эту чертову улыбку в уголках его губ. Ох, он так хорошо знает эту улыбку... Может, нет такого мира, где он мог бы переиграть аль-Хайтама. Но он тоже кое-что может сделать в ответ. Он резко дергает в сторону полы рубашки. Глаза аль-Хайтама растерянно расширяются, теперь он действительно выглядит удивленным, почти испуганным в первую секунду, и Кавех едва может самому себе в этом признаться, какой странной томительной нежностью это отзывается где-то внутри. Пуговицы отлетают с резким щелчком, теряясь внизу на полу. Он хотел раздевать аль-Хайтама медленно, бережно, осторожно, как самую важную драгоценность на свете, фиксируя в памяти каждый хрупкий момент, но, видимо, сегодня будет не так. Он лишь может надеяться, что у них будет еще много таких хрупких моментов. Он разводит края рубашки в стороны, чувствуя, как дрожат кончики пальцев. Солнечный свет ложится на ключицы, на изгиб талии, на эти идеальные пропорции, на бледную кожу с каплями пота и рельеф мышц. Кавех жадно проводит ладонями по этой коже, и его прикосновения вновь оставляют на ней темные смазанные отпечатки. — Я любил эту рубашку, — хрипло выдыхает аль-Хайтам, приподнимаясь на локтях. Он глядит на испачканную кожу и разорванную ткань. Его грудная клетка тяжело вздымается, Кавех почти видит удары сердца между ребер рядом с грудиной. — Куплю тебе новую, — шепчет Кавех, толкая его обратно на спину и нависая над ним на руках. — Сколько захочешь. Десять таких. — Наслаждаешься своей финансовой независимостью? — аль-Хайтам откидывается назад, в его глазах плещется дикая смесь из любопытства, потребности, растерянности и ожидания, но в них нет и тени слепой безусловной покорности. — Я не этим сейчас... хочу наслаждаться. Он опять наклоняется, вновь вжимаясь губами в шею, туда, где бешено бьется пульс, целует горячую кожу, проводит по ней языком, чувствуя вкус соли и пота. Аль-Хайтам хрипло выдыхает, запрокидывает голову назад, обнажая горло. Кавех вновь с этой жадной, почти болезненной потребностью проводит ладонями по горячей коже, оставляя следы. По его груди, по талии, по линиям пресса, по выступам тазовых костей над мягким поясом его экзотичного подобия домашних штанов. Это так странно. Это доказательство того, что все происходит на самом деле. Они здесь, на этом столе, в одной точке реальности, вместе, сейчас. Он вновь с усилием отстраняется, тяжело опираясь руками о стол по обе стороны от бедер Хайтама, и смотрит на него сверху вниз, но не чувствует себя кем-то выше. Аль-Хайтам лежит под ним в разорванной рубашке, сползающей с плеч, вздрагивающий от его прикосновений, и просит, требует, ожидает еще, зная, что Кавех даст ему все, о чем он попросит сейчас. Он перепачкан графитом и покрыт следами его собственных пальцев. Темные, смазанные пятна от его дрожащих рук выглядят на этой бледной коже почти кощунственно, как отпечатки на мраморной статуе, его знак, сложная подпись, грязный символ их связи, от этого все внутри скручивается внутри в болезненный узел физической жажды и почти религиозного трепета. Эта грязь обещает, что аль-Хайтам настоящий. Он живой, он осязаем, он рядом с ним, он дышит, его можно коснуться, он ожидает прикосновений, он сам тянется к нему, он тоже хочет его. Он такой мучительно, такой ошеломительно красивый. Кавех сглатывает, чувствуя, как пересыхает в горле. — Ты собираешься просто смотреть? — голос аль-Хайтама звучит хрипло и тихо. — Может, сделаешь что-нибудь? Кавех чувствует себя мухой в застывающем янтаре, пронизанным солнечным светом. Его пальцы на одних рефлексах тянутся вперед и невесомо, почти благоговейно прочерчивают линию от ключицы аль-Хайтама вниз, по центру груди, размазывая графитную пыль. Аль-Хайтам вздрагивает от этого прикосновения. Кавех чувствует, как ускоряется его ритм сердца под пальцами, как дыхание прерывается острым ломаным вздохом. Его ресницы дрожат под солнечными лучами. — Помолчи, — выдыхает Кавех, чувствуя, как собственное сердце сейчас проломит ребра. — Просто дай мне... дай мне насмотреться. Аль-Хайтам сам смотрит на него пьяным взглядом из-под полуопущенных век. Губы приоткрыты, ресницы отбрасывают длинные черные тени. Он знает, что прямо сейчас весь мир Кавеха сузился до размеров этого стола, и, кажется, ему нравится это. — Смотри, — шепчет он в ответ, и солнце играет в его волосах, разметанных на столе. — Я никуда не спешу… Он чуть запрокидывает голову, открывая линию горла, вновь предлагая себя. Капля пота стекает по его шее. Кавех прослеживает ее путь кончиком пальца, и на коже аль-Хайтама остается новая грязная черная линия от мягкого угла челюсти до острой ключицы. Кавех проводит губами в обратном направлении, снизу вверх от ключицы, еще больше размазывая черную пыль, и аль-Хайтам вновь сдавленно стонет и рефлекторно толкается бедрами ему навстречу, и Кавех опять осознает, как он возбужден. Как возбуждены они оба. Его пальцы скребут по деревянному краю, а бедра снова толкаются вперед в поисках трения и давления, пока Кавех вылизывает пульсирующую вену на его шее. — Продолжай, — шепчет аль-Хайтам почти в бреду, когда Кавех целует оставленный на ключице след, спускаясь поцелуями к центру груди. Кавех прикасается к солнечному сплетению, целует живот, вздрагивающий под его губами, обводит языком линию пресса, чувствуя напряжение мышц под натянутой кожей и горячий соленый пот, и аль-Хайтам всхлипывает, подаваясь всем телом навстречу. Кавех чувствует себя оглушенным, когда Аль-Хайтам выгибается в пояснице, подставляясь под его пальцы, почти вслепую находящие пояс леггинс, спушенных куда-то до бедер. — Ты можешь, — шепчет аль-Хайтам, прежде чем Кавех успеет задать вопрос. Кавех сглатывает, непослушными пальцами стаскивая мягкие леггинсы вниз, и... — Ты... не носишь нижнего белья?.. Аль-Хайтам приподнимается на локтях, смотря на него затуманенным взглядом. — Зачем оно дома? — говорит он почти обиженно. — Но ты... — Кавех медленно выдыхает, пытаясь собраться с мыслями, — ты ведь носишь его на работу, да? Аль-Хайтам глядит на него так, словно прочитал каждую мысль Кавеха, проанализировал их все за него самого и решил, что это забавно. — Хочешь проверить? — лукаво говорит он. Кавех хочет сделать с ним что-нибудь в отместку, но не может придумать хороших вариантов, потому что... Аль-Хайтам уже так возбужден. Это было очевидно и раньше, но теперь он видит его член, качающийся в воздухе, опухший и покрасневший. Он прикасается к нему ладонью, чуть сжимая пальцы, и аль-Хайтама почти подбрасывает на столе. — Стой... — быстро говорит он, хватая Кавеха за запястье. — Стой, Кавех, я... Кавех замирает. — Я что-то сделал не так? — Нет, просто... — в его голосе сквозит тень странного напряжения, — предупреждай перед тем, как что-то сделаешь. Кавеху вновь начинает казаться, что он сделал что-то ужасное. Он понимает, что для этого нет никаких объективных причин, и прикасаться к члену партнера, с которым вы решили переспать, это не что-то плохое, но... это каждый раз так. — Прости... — сконфуженно говорит он, убирая руку. — Не извиняйся, — голос аль-Хайтама звучит так, будто он сейчас закатывает глаза. — Это уничтожает всю интимную атмосферу. Архонты, твари из Бездны, только аль-Хайтам может говорить об этом так. — По-моему, ее уничтожают твои комментарии! — Ммм. Такой ты мне нравишься больше. Теперь его голос звучит спокойнее. Кавех почти чувствует в нем намек на улыбку и понимает, что успокаивается сам. Он ждет еще минуту, любуясь аль-Хайтамом, раскинутым под ним на столе, линиями его тела, его очевидным, не скрытым ничем возбуждением, убеждая себя, что все действительно хорошо. — Я могу... ну, прикоснуться к тебе там? Аль-Хайтам отвечает не сразу. — Да. Ты можешь. Только осторожнее. Не нажимай слишком сильно. Не прикасайся к кончику. И... — он останавливается, неожиданно запинаясь, — начни с медленного темпа. Он вновь выглядит почти растерянным. Кавех все еще не может поверить, что все происходит на самом деле. Аль-Хайтам сначала коротко вздрагивает, словно опять рефлекторно пытаясь отстраниться, когда Кавех вновь к нему прикасается, а потом вскидывает бедра, толкаясь в его руку. Он тихо стонет, запрокидывая голову назад. Кавех собирает липкие капли, натекшие с головки, облегчая скольжение, не прикасаясь к тонкой покрасневшей коже на кончике, как аль-Хайтам просил. На секунду у него появляются непрошенные мысли, что, если все-таки прикоснуться там, провести пальцами выше... По себе Кавех знает, там все еще чувствительнее. Аль-Хайтаму будет неприятно так? Он так не любит? Или, может, он кончит сразу же, как только Кавех проведет пальцем по маленькому отверстию... А что, если он... Нет. Нет. Все. Хватит. Он пытается запретить себе думать об этом, но тело аль-Хайтама что-то делает с ним. Вызывает желания, о которых он раньше не думал, и мысли, о которых он не просил, и это... Нет. Все это не важно. Он никогда не будет делать что-то назло. Он продолжает медленные скользящие движения, обхватив член в неплотное кольцо пальцев, внимательно всматриваясь в чужое лицо в поисках дискомфорта. Это не так просто, потому что аль-Хайтам мотает головой из стороны в сторону, и теперь его волосы наполовину скрывают лицо, прилипнув к покрытой влажной испариной коже. Он выгибает спину, он сам беспорядочно толкается в его руку, сбивая ритм, бессмысленно водит пальцами по столешнице, словно пытаясь найти опору. Когда Кавех чуть ускоряет движения, аль-Хайтам толкается навстречу еще быстрее, раскидывает ноги шире, а потом пытается их сжать и стонет так, будто ему больно. Он выглядит перегруженным ощущениями. Он ничего не говорит, но Кавех все равно останавливается. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Кавех, свободной рукой убирая с его лица растрепанные пепельно-серые волосы со светлыми серебристыми кончиками. Взгляд аль-Хайтама размыт, щеки горят ярким румянцем, он с трудом пытается сфокусироваться на лице Кавеха и его словах. — Да, — тяжело выдыхает он, переводя дыхание, — все в порядке, просто... не забывай, какие у нас еще планы. Ох. Он помнит. — Ты хочешь, чтобы мы сейчас... — Кавех запинается, пытаясь подобрать слова, — ну, чтобы я... — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — сбивчиво шепчет аль-Хайтам, выгибаясь, разводя ноги шире и вновь рефлекторно толкаясь в его руку. Бледные щеки окрашены самым темным оттенком румянца, который он у него когда-либо видел, но он упрямо смотрит прямо в глаза. Кавех только сейчас вдруг со всей яркостью осознает реальность его слов и желаний. И вместе с этим реальность всего, что им сопутствует. Он убирает руку с члена. Аль-Хайтам рефлекторно тянется вслед. — Погоди, мы не можем так просто... Нам понадобится, ну... лубрикант. — У тебя нет? — Почему у меня это должно быть? Аль-Хайтам смотрит исподлобья, словно подозревает Кавеха в каком-то обмане. — Тумбочка рядом с кроватью в моей комнате, верхний ящик сбоку, — говорит он наконец, все еще тяжело дыша. — Ты хочешь, чтобы я туда пошел? — Я не пойду, — отвечает аль-Хайтам тем знакомым тоном, который каждый раз дает понять, дальнейшие обсуждения сейчас бесполезны. Не то чтобы это его когда-то устраивало. — Я не буду шариться в твоих вещах! Аль-Хайтам задумывается на пару секунд. — Ты можешь попросить Мехрак. — Он не поймет! Он мне даже воду не может нормально принести, — сдавленно стонет Кавех, ощущая невольный стыд за собственное творение. Аль-Хайтам вновь смотрит на него с подозрением. — Кажется, ты его недооцениваешь. Кавех не понимает, откуда в его голосе такая уверенность. Он сам его создавал и настраивал, он, черт возьми, а не аль-Хайтам. Он лично проектировал технические узлы вокруг ядра, он создавал программную оболочку. И теперь продукт его творческого и механического гения сканирует пространство за доли секунды, но не может принести ему воды... Ладно. Действительно. Он не мог сделать настолько бесполезный механизм. Наверное, аль-Хайтам прав. Как минимум... стоит попробовать. — Мехрак! Мехрак влетает из коридора и зависает в воздухе, ожидающе мигая светодиодами. Кавех чувствует себя неловко. Древнюю технологию эпохи Дешрета прилично о подобном просить? — Нам нужно сейчас... кое-что принести. Его комната, тумбочка у кровати, верхний ящик, — он вопросительно смотрит на аль-Хайтама, тот коротко кивает, — ну, как оно выглядит? Я же даже не знаю. — Прозрачная бутылка, сто миллилитров. Он не перепутает. — Надеюсь... — недоверчиво тянет Кавех, отводя взгляд, — он не притащит из твоей комнаты какое-нибудь еще непотребство. Знать не хочу, какие черти водятся в этом омуте и что еще может лежать в твоих ящиках... Аль-Хайтам молчит, будто о чем-то всерьез задумывается. Кавех уже жалеет о том, что это сказал. — Точно, — говорит он наконец, видимо, посчитав паузу достаточной. — Пусть еще возьмет влажные салфетки. Тот же ящик. Кавех косится на него, пытаясь понять, есть ли здесь какое-то двойное дно. С аль-Хайтамом никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. — Это еще зачем? — Вытрешь свои руки, — резко отвечает аль-Хайтам, словно Кавех сказал какую-то глупость. — Я могу смириться с тем, что ты уже всего меня облапал, но не хочу, чтобы ты лез этими самыми пальцами в... — Стоп! Я понял! — орет Кавех, прежде чем аль-Хайтам успеет добавить подробности. Он неловко переводит взгляд на древнюю технологию, зависшую у него над плечом. — Ну... ты понял, что тебе нужно найти? Мехрак согласно гудит и уносится по коридору. Тишину комнаты нарушает лишь их тяжелое дыхание и тихий шелест бумаги под спиной аль-Хайтама. Они замирают, смотря друг на друга. Кавех бережно заправляет прядь пепельно-серых волос за покрасневшее ухо, вновь любуется его лицом и пятнами света на линиях шеи и острых ключиц. Почти черное и почти белое, свет и тень, кьяроскуро, мозаика отпечатков... Жаль, все-таки, аль-Хайтам еще не надел свое украшение. Сейчас бы маленькие изумрудные зайчики скакали по бледной коже, дополняя цвет его глаз... — Не могу поверить, что мы сейчас... — шепчет он, вновь теряя себя в этих глазах, — что мы действительно... Во взгляде аль-Хайтама появляется напряженный оттенок. — Ты не уверен, что нам стоит так торопиться? — Нет, черт возьми! Нет! Я не это хотел сказать! Я просто... — он ведет рукой дальше по его лицу и щекам, прикасаясь подушечкой большого пальца к мягким приоткрытым губам, — я не могу поверить, что ты правда такой... — Какой? — едва слышно говорит аль-Хайтам, прижимаясь к руке, с тихим стоном пытаясь вновь потереться о него возбужденным членом. Ты... Хотя бы в одном из всех языков, что ты знаешь, есть такие слова, чтобы тебя описать? Над головой раздается короткий писк вернувшегося Мехрака. Зеленое поле окружает прозрачную бутылку и пухлую пачку салфеток. — Это оно? Аль-Хайтам выглядывает из его плеча и кивает. Кавех ловит в воздухе маленькую бутылочку, едва не выскальзывающую из пальцев. — Там мало осталось... — Вытирай руки, — хмуро смотрит на него аль-Хайтам. Его щеки горят. Кавеху кажется, что он сейчас задохнется от ошеломительной, почти болезненной нежности. Он стирает с рук черную пыль, пытаясь не смотреть на аль-Хайтама, и это сложно, когда тот выглядит так. Стягивает через голову собственную домашнюю кофту, едва не путаясь в рукавах. Тянется к разорванной рубашке аль-Хайтама, висящей на плечах, единственному элементу одежды, который остался на нем, но тот мотает головой. — Нет. Оставь так, — коротко выдыхает он. Кавех не может с ним спорить. Он лишь почти вслепую нащупывает где-то сзади себя тонкую подушку и пропихивает ее под голые бедра аль-Хайтама, приподнимая их, еще больше сминая листки. Разноцветные глаза вновь расширяются, и Кавех вновь готов вечно любоваться этим моментом, а потом... черт, аль-Хайтам действительно выглядит смущенным? — Это чтобы... ну, не натерло... стол твердый... — неловко бормочет Кавех, чувствуя себя каким-то похотливым подростком, впервые исследующим запретные удовольствия. Конечно, аль-Хайтам быстро приходит в себя или хотя бы успешно делает вид. — Ммм, — он медленно тянет, выгибая талию, удобнее устраивая свою задницу на несчастной подушке, и его член качается в воздухе, и Кавех пытается не думать об этом, и лучше не думать даже о том, как солнечный свет касается мокрых капель в углублениях линии пресса и выступов тазовых костей, чтобы не сойти с ума, — я понял... У меня такой заботливый старший. У тебя ведь есть презервативы? — ...Нет? Они нужны? — Кавех растерянно хмурится, еще больше ощущая себя похотливым подростком. — Сомневаюсь, что кто-то здесь может забеременеть. Хотя, я уверен, ты был бы только счастлив уйти в декрет! — Беременность это не единственный риск незащищенного секса, — его голос звучит так, будто он читает лекцию, но он тянется к каждому прикосновению, тяжело дышит и смотрит влажным размазанным взглядом. — Гений Кшахревара не в курсе? — Архонты, да я уже больше года ни с кем не спал! — стонет Кавех, пряча глаза. — Ты считаешь, я какой-то развратник? Я не помню, когда вообще у меня последний раз был секс. И я, конечно, много от чего страдал за последнее время, но венерические заболевания точно не входят в этот список. А ты... когда последний раз? — Не имеет значения, — глухо отвечает аль-Хайтам. — Я не буду заниматься проникающим сексом без презервативов. — Черт возьми, Хайтам! — Кавех медленно вдыхает и выдыхает, пытаясь себя успокоить. Получается не слишком успешно. С аль-Хайтамом это никогда не получается слишком успешно. — Да нам вообще не обязательно заниматься сейчас проникающим сексом, это же не единственный способ... ну, сделать приятно. Я могу просто... — Нет, — снова перебивает он непререкаемым тоном. — Я уже говорил, что хочу, чтобы ты меня трахнул. — Но ты не будешь делать это без презервативов? — Да. — И у тебя, конечно, их нет? — Нет. — Что нет? Есть или нет? Кто из нас лингвист?! — почти рычит Кавех, чувствуя себя в каком-то абсурдном ситкоме. Аль-Хайтам ловит его взгляд и говорит слишком спокойно для человека, который только что дрожал под его пальцами и стонал в его губы, выгибаясь всем телом навстречу. — У меня их нет. Кавех скулит, роняя голову ему на плечо. — Признайся, ты хочешь, чтобы я тебя сейчас трахнул, а ты ответным жестом выебешь мне мозги? Так в твоем представлении выглядит справедливость? — Нет, — он делает короткую паузу, переводя дыхание, и Кавех вновь слышит рваные удары сердца под кожей. — Просто я слишком давно это представлял. Кавех рефлекторно стискивает пальцы, сжимая складки чужой рубашки, пытаясь вернуть себя в настоящее, выдернув из непрошенных образов, где аль-Хайтам слишком давно представляет, как он его трахнет. Как его сумасшедший младший может так просто это говорить... — ...Почему тогда ты озаботился тем, чтобы купить смазку, но не купил презервативы? — Я купил ее не для этого... — он снова запинается, и это такой безумный контраст с его абсолютной уверенностью секундами ранее, что Кавех уже ничего не пытается контролировать и понимать. — Не только для этого. И я знаю, что у тебя они есть. — Почему у меня они вообще должны быть? Ты не заметил, что последнее время я ебусь только с работой? — Потому что когда ты просил достать тебе таблетки от головной боли в аптечке на прошлой неделе, я абсолютно уверен, что видел там упаковку презервативов. Что еще за упаковка в аптечке, о чем он... что за... А. О. Черт. Он купил эту упаковку, наверное, еще в прошлом году, удивившись неприлично демократичной цене. И это (с чего бы вдруг, наверняка бы добавил аль-Хайтам) оказались самые мерзкие презервативы, которые только ему попадались. Из толстого латекса, давящего и скрадывающего ощущения, с противной липкой текстурой и запахом какой-то клубнично-токсичной жвачки. Он успел использовать один, а потом закинул эту пачку в коробку с лекарствами и никогда про нее больше не вспоминал. У него невысокие требования к комфорту, но даже у него они есть, и тем более он не хотел бы, чтобы его пусть даже случайные партнеры видели рядом с собой что-то... подобное. К концу года он не вспоминал уже и про то, что люди время от времени занимаются сексом друг с другом. Ему было совсем не до этого. — Ох, это... ну, это реально не лучшие презервативы... — Кавех вновь хмурится, потому что звучит так, будто он теперь оправдывается за что-то. Аль-Хайтама, видимо, это не слишком волнует. — Они выполняют барьерную функцию? — Они что? — Ты меня понял. —Выполняют, наверное... черт, Хайтам, любой презерватив ее выполняет, если ты сам его не испортишь! — Значит, они подойдут, — с невыносимой уверенностью говорит аль-Хайтам. Так. Ладно. Как это делается... Сосчитать до десяти... взвесить плюсы и минусы... аль-Хайтам, слишком давно представляющий, как Кавех его трахнет, выгибающийся под ним на его чертежах, его идеальное тело, его голая кожа с отпечатками пальцев... минусы... минусы... — Мехрак! Принеси мне аптечку из шкафа! Наверное, в этой жизни он обречен страдать. Мехрак вновь уносится, возвращаясь с аптечкой. Его светодиоды тревожно перемигиваются. Он понимает концепт болезней и травм и понимает, что в этом случае обычно используют этот ящик. Кавех нашаривает ярко-красную упаковку, пытаясь ободряюще улыбнуться. — Все хорошо, Мехрак. Я не болею. Ты можешь унести аптечку обратно. Я в порядке... надеюсь. Если сегодня у меня не отвалится член. — Он не отвалится, — с видом дипломированного эксперта по членам добавляет аль-Хайтам, раскинувшись под ним на столе. Это тот самый аль-Хайтам, его невозможный, дерзкий, невыносимый, провокативный, его прекрасный, его ужасный аль-Хайтам, и он разводит ноги шире, выгибаясь в пояснице, и Кавех чувствует, что, наверное, согласился бы уже и на отвалившийся член. — Я хочу, чтобы ты меня подготовил, — мягко шепчет аль-Хайтам, глядя ему в глаза. Он тяжело дышит, его взгляд вновь мутнеет, словно покрываясь изнутри влажной горячей испариной. — О, ну конечно, — Кавех рефлекторно ворчит, но что-то внутри него вопит в эйфории. Очевидно, что аль-Хайтам этого хотел, еще когда заставил его вытереть руки, но когда он говорит это прямо, это так... — Даже сейчас ничего не хочешь делать сам? — Это проблема? Это... Кавех пока не знает, как это назвать. Кажется, он сможет с этим работать. Возможно, он просто не может раздражаться, когда аль-Хайтам выглядит так. — Ладно, тогда я должен... ну... Он неловко кладет руки на голые бедра аль-Хайтама, чуть разводя их в стороны, снова сходя с ума от ощущения мягкой кожи под пальцами, но аль-Хайтам вновь вцепляется в его руку своей, останавливая на месте. — Нет, погоди... — недовольно говорит он, хмуря брови. — Почему он так смотрит? Кавех не сразу понимает, о чем он говорит. Кто смотрит? Кто может быть в их доме, кроме них двоих? Потом до его затуманенного гормональной лихорадкой рассудка наконец доходит. Мехрак парит в паре метров от них, и его оптические датчики сфокусированы прямо на ногах аль-Хайтама вокруг его бедер. — Мехрак! — Кавех дергается, пытаясь прикрыть собой голую задницу аль-Хайтама. — Нет. Вон из комнаты! Немедленно отвернись! — Твой инженерный гений не предусмотрел функцию приватности? — комментирует аль-Хайтам, с ожиданием глядя на него со стола. Волосы разметаны мягким облаком вокруг его головы. — Замолчи! — шипит Кавех, разрываясь между желанием разобрать Мехрак на запчасти и желанием придушить аль-Хайтама несмотря на всю его почти болезненную, невыносимую красоту. — Мехрак, в коридор! Я сказал, вон отсюда! Ты даже не понимаешь концепцию секса, на что ты смотришь?! Мехрак издает короткий упрямый гудок, отказываясь покидать хозяина в ситуации, которая выглядит с его точки зрения столь нетривиальной. — Ты знаешь, мне кажется, это бессмысленно... — стонет Кавех, сверля Мехрак яростным взглядом. Мехрак то ли искренне не понимает, что он сейчас сделал не так и чем расстроил хозяина, то ли делает вид, что не понимает. — Только если отключить вручную, но он... он так не любит. А так он все равно назло будет смотреть, как мы... Он уже ни черта меня не слушает! И, кажется, я догадываюсь, с кого он берет пример! Аль-Хайтам молча кладет палец на его губы. Кавех косит глаза в сторону пальца, хмурится, собираясь его прикусить, но аль-Хайтам качает головой, переводя взгляд за его плечо. — Мехрак, будь добр... — Мехрак подлетает поближе, идентифицируя голос аль-Хайтама, на распознавание которого Кавех его когда-то настроил. — Я сегодня заметил, у нас кончается кофе. Ты не мог бы слетать до базара и посмотреть, какие сорта есть в наличии? Проверь все имеющиеся и составь точный список с ценами, пожалуйста. Его голос звучит ровно и мягко... Мягко? Какого черта? Аль-Хайтам даже с ним так не говорил... Предатель Мехрак издает короткий гудок. — Не торопись, — добавляет Хайтам, его голодный взгляд на секунду возвращается к лицу Кавеха и обратно. — Мне нужен достаточно подробный список. У тебя есть пара часов. Если останется время, загляни в винную лавку и посмотри, не появилось ли там вино из Мондштадта. Ты все понял? Справишься? Мехрак с энтузиазмом пищит и вылетает в открытую створку окна, прежде чем Кавех успевает что-то понять. Минуту, наверное, они оба молчат, и тишину нарушает лишь их общее тяжелое дыхание и едва заметный шелест бумаги под бедрами и локтями аль-Хайтама. — Ты... ты как это сделал? — растерянно шепчет Кавех. — Думаю, если бы ты ему все это сказал, он бы и тебя послушал, — аль-Хайтам вновь смотрит ему в глаза и знакомым движением чуть наклоняет голову набок, еще больше расстрепывая прическу. — Он ведь не вредничает тебе назло. Просто, хоть он и не человек... ему тоже хочется человеческого отношения. Аль-Хайтам. Учит его эмпатии. К его собственному изобретению. Видимо, сегодня он обречен испытать все грани эмоций, которые способен испытать человек. — Черт, а если с ним что-то случится на базаре? — Кавех почти вскакивает со стола, по инерции цепляясь за привычную тревогу, единственное, что сейчас ему хоть как-то знакомо. — Эй! Нельзя так просто отпускать его одного... Аль-Хайтам обхватывает его голыми ногами, оставляя на месте. — Я уверен в его самостоятельности. Он вполне может с этим справиться, он механическая форма жизни, но не ребенок, и, как я уже успел убедиться, он очень способный. Если хочешь о ком-то сейчас позаботиться... — он берет его лицо обеими руками, поворачивая к себе, наконец проявляя подобие инициативы, — лучше сосредоточься на мне. Видимо, его тревога подождет. Все подождет. Кавех сглатывает, прижимаясь к этим рукам. *** Он до сих пор не верит, что все происходит на самом деле. Это не его первый опыт, даже не его первый опыт с мужчиной, но он почему-то ощущает себя так, будто все, что было до этого, не имело никакого значения. Первый палец проникает с сопротивлением, но легче, чем он ожидал. Кавех смотрит на аль-Хайтама. Его глаза прикрыты, ресницы дрожат, отбрасывая длинные неровные тени, он выглядит почти расслабленным, но между бровей собирается маленькая напряженная складка. Кавеху хочется провести по ней ластиком, стереть ее, как неудачную линию на чертеже. — Ты в порядке? — шепчет он, останавливая движения. — Все хорошо? — Продолжай, — тихо просит аль-Хайтам. Кавех медленно вводит палец до последней костяшки, и аль-Хайтам рефлекторно вцепляется в стол. Напряженная складка становится глубже. Он вновь останавливается. — Неприятно? Тебе не больно? — Нет. Нет. Мне просто нужно привыкнуть так... когда ты это делаешь. Кавех переводит взгляд на него, опираясь об стол свободной рукой. На его разметавшиеся волосы, влажные губы, чуть запрокинутую голову, напряженную линию плеч и неровно вздымающийся живот. На его разведенные, раскинутые в стороны бедра, покрытые темными отпечатками пальцев. На его член, почти прижимающийся к линии пресса, покрытой каплями пота. На его руку, вцепившуюся в столешницу до побелевших костяшек. На то, как собственные пальцы Кавеха касаются покрасневшего ободка, как его средний палец исчезает внутри, плотно обхваченный тесными мышцами, сокращающимися в неровной пульсации. Он пытается, но не может найти слова, чтобы описать то, что аль-Хайтам делает с ним. — Нет. Не так... Погоди. Прикоснись выше, — вдруг тихо, на грани шепота требует аль-Хайтам, когда Кавех погружает второй палец до средней костяшки. Кавех замирает, поднимая потемневший взгляд. — Ты сейчас будешь опять мной командовать? — отзывается он, вновь останавливаясь. — Мне нужно тебя подготовить. Нам не поможет, если ты... — Нет. Я не командую. Выше, Кавех, я знаю, как мне... Он вдруг резко сжимается вокруг его пальцев, рефлекторно подаваясь навстречу, насаживаясь сильнее, когда Кавех сгибает пальцы, надавливая на верхнюю стенку, следуя его... совету? Требованию? Рекомендации? Его член дрожит в воздухе, из головки стекает капля предэякулята, длинная липкая нить соединяет его и контуры пресса. Он рвано, высоко стонет, щеки окрашиваются более темным оттенком румянца. Мышцы на его животе так напряжены, что он видит судорожные спазмы, повторяющие пульсацию вокруг его пальцев. Черт. Так вот как это должно быть... У него был опыт с парнями. Никто из них никогда не реагировал так. Кавех никогда не реагировал так. Аль-Хайтам, видимо, даже в этом решил отличаться от всех. — Ты... — Продолжай, — одновременно требовательно и растерянно шепчет аль-Хайтам, выгибая спину, ерзая на столе, вновь пытаясь рефлекторно насадиться сильнее, — еще, так... От его голоса у Кавеха темнеет в глазах. Он отводит пальцы назад и вновь давит вперед, нажимая на верхнюю стенку, тянется за смазкой свободной рукой, добавляет еще, ускоряя толчки. Теперь аль-Хайтам отзывается на каждое движение, трясется всем телом, сам толкается на его пальцы, словно пытаясь пронзить себя ими, беспорядочно стонет и качает бедрами, сжимаясь вокруг него. Его член трясется в воздухе, на головке выступает еще одна мутная липкая капля. Его бедра дрожат, его пальцы скребут по столу, пятна румянца доходят до приоткрытых ушей. — Нет, погоди, — вдруг ломано всхлипывает он, и он хватает губами воздух, и его лицо абсолютно красное, волосы растрепаны и прилипают к щекам, и он снова так тесно сжимается вокруг его пальцев, словно хочет их оторвать и оставить внутри. — Погоди, мне нужно... остановись. Кавех не совсем понимает, что аль-Хайтаму нужно. Привыкнуть? Отдышаться? Успокоиться? Не похоже, что ему сейчас больно, но он вновь выглядит потерянным в ощущениях, оглушенным и перегруженным ими. Кавех останавливает движения. — Ты в порядке? — опять повторяет он, медленно наклоняясь, осторожно прикасаясь губами к виску аль-Хайтама. Его кожа влажная и горячая. — Да, просто... слишком быстро. Оставь так. Не вынимай. Нет, просто оставь внутри. Не двигайся, хорошо? Он медленно восстанавливает дыхание, прижимаясь горящим лицом куда-то в изгиб шеи Кавеха. У Кавеха начинает затекать спина и отведенная назад рука от неудобного положения, но он не позволяет себе шевельнуться. — Ты можешь добавить третий, — наконец выдыхает аль-Хайтам куда-то в его кожу, тоже мокрую от горячего пота. — Но лучше не прикасайся больше прямо там. И... медленнее. Кавех чувствует, как дрожат его бедра, пытаясь толкнуться навстречу, и как тесные стенки пульсируют вокруг костяшек. Третий палец входит с трудом. Кавех вновь внимательно всматривается в чужое лицо. Глаза аль-Хайтама закрыты, он прикусывает губу, и Кавех не может понять, связано ли это с дискомфортом. Он осторожно разводит пальцы внутри оценивая, насколько аль-Хайтам расслаблен, надавливает, смотря как завороженный, как натягивается кожа промежности между бледных ягодиц. Смазка хлюпает и выдавливается наружу, аль-Хайтам вздрагивает всем телом, словно не понимает, хочет податься вперед или назад, на напряженный живот падает еще одна мутная капля, соединяясь тонкой липкой нитью с головкой возбужденного члена. Аль-Хайтам выгибает спину, хрипло стонет, сбивает подушку, словно снова хочет, чтобы пальцы Кавеха попали в это место, Кавех придерживает его за бедра, наклоняется, говорит какую-то успокаивающую чушь. Аль-Хайтам с трудом ловит его взгляд и быстро-быстро шепчет в ответ. — Хватит, Кавех, достаточно, этого достаточно, я... Я хочу тебя внутри. — Ты уверен? — Кавех сглатывает, почти не двигаясь. — Ты правда готов? — Я не... — его голос дрожит, ресницы хлопают в воздухе, губы влажно блестят, капли пота стекают по шее в ямку между ключиц. — Не могу больше ждать. Кавех не может вспомнить ничего горячее за всю свою жизнь. Он делает еще пару движений в стороны и вытаскивает пальцы, последний раз проведя ими по влажным стенкам. Аль-Хайтам вздрагивает, когда его отверстие вновь сжимается вокруг пустоты. Его грудная клетка опускается и поднимается в рваном ритме. Кавех с усилием отводит взгляд. Едва слушающимися руками он стягивает штаны и вытаскивает из упаковки презерватив, с пятой попытки распаковывая его пальцами, скользкими от смазки. Аль-Хайтам, до этого прикрывший глаза в ожидании, медленно их открывает. Он втягивает воздух носом, и его брови медленно ползут вверх. — Это... жженая резина? — хрипло спрашивает он. — С запахом какой-то кислотной клубники? — Отвали! — Кавех краснеет так, что почти сливается с упаковкой. Он лихорадочно пытается натянуть это проклятье, путаясь в собственных пальцах. — Я говорил, что это дерьмовые презервативы! — Чувствую себя так, будто меня собираются трахнуть на кондитерской фабрике, не прошедшей санитарную проверку, — бормочет Хайтам, глядя в потолок. — Можно подумать, ты сам не в курсе, что презерватив не только выполняет барьерную функцию, но еще и обеспечивает комфорт... — сдавленно стонет Кавех, чувствуя себя в токсично-клубничном плену. — Или не обеспечивает, если воняет как... вот так. — Я не... — аль-Хайтам вновь запинается посреди фразы. — Не важно. Хватит болтать. Я уже сказал, что они подойдут. Я просто не думал, что... — Что? Других нет, — Кавех опять ощущает себя в какой-то нелепой комедии. — Дыши ртом! Он опять не понимает аль-Хайтама. Он ни черта уже не понимает. — Может, мне еще... Он замирает посреди фразы, потому что Кавех, наконец справившийся с презервативом, кладет руку на его коленку, отводя ее в сторону, размещаясь между разведенных ног. Они оба молчат. Кавех не знает, что сказать. Он рефлекторно гладит голую бледную кожу на сгибе ноги большим пальцем. — Ну... ты готов? Аль-Хайтам первым отводит взгляд. — Я готов. — Точно? Я могу... — Я готов. Давай. Давай уже. Хорошо... Если аль-Хайтам готов, он может справиться с этим. Кавех льет на руку смазку, плотно покрывая ей член, вновь проводит пальцами между бледных ягодиц. Его скользкие пальцы проваливаются внутрь на половину костяшки, и аль-Хайтам вновь тихо всхлипывает. Он ведет вслед за рукой между ягодицами, направляет член, давит, придерживая его рукой. Аль-Хайтам выдыхает через сжатые зубы. — Я... я буду медленно... — Хорошо. Аль-Хайтам задерживает дыхание. Его брови нахмурены. Мышцы внутри пульсируют, сжимаясь и разжимаясь, так, что кончик головки почти проваливается внутрь, а потом выталкивается наружу. Кавех чувствует, как он напряжен. — Аль-Хайтам, ты... — Продолжай, — быстро шепчет аль-Хайтам. Он выглядит таким нуждающимся, таким возбужденным, но Кавех никак не может избавиться от этого проклятого ощущения. Они только начали, но уже что-то не так. Аль-Хайтам обхватывает его слишком плотно. Он сжимается и вздрагивает каждый раз, когда Кавех пытается толкнуться вперед, он кусает губу, и это не похоже на удовольствие. — Я... я могу? Аль-Хайтам молчит целую вечность, а потом слабо кивает. Он делает еще одно движение вперед. Аль-Хайтам резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Его голова откидывается в сторону, пепельные волосы разметаются по смятым бумагам, на шее вздувается вена. Пальцы, до этого сжимавшие край стола, срываются и вслепую, почти панически впиваются в предплечье Кавеха, оставляя на коже синяки. — Черт, Хайтам! Все в порядке? Тебе больно? — Сколько еще? — сдавленно отзывается аль-Хайтам. Кавех растерянно переводит взгляд вниз, там, где кончик его члена обхватывают натянутые, покрасневшие мышцы. — ...Много еще. Я не могу так оценить, но еще большая часть, и... — Стоп. — Что? — Хватит. Черт... Выйди, Кавех. Я не могу! Он никогда не слышал, чтобы аль-Хайтама кричал. Он подается назад, с трудом извлекая головку, и аль-Хайтам снова болезненно морщится. Отверстие пульсирует, сжимаясь вокруг пустоты. Смазка блестит по краям. Кавех хочет провалиться под землю. Он все испортил. Он снова все сделал не так. Они оба тяжело дышат. Кавех вновь рефлекторно гладит его бледную ногу перемазанной в смазке ладонью. — Проклятье... у тебя больше, чем я ожидал, — наконец говорит аль-Хайтам. Он кажется все еще болезненно возбужденным и при этом совершенно потерянным. Это не похоже на комплимент. — ...Ты не знал, какой у меня член? — По твоей одежде сложно понять, и я... не шпионил за тобой в голом виде. Ты бы хотел, чтобы я так делал? — Это чушь! Ты наверняка предусмотрел все на свете... но не предусмотрел, что у меня может быть большой член? Ты меня так недооценивал? Архонты, да на презервативах же написан размер! — Скорее... немного переоценил себя, — аль-Хайтам прерывисто сглатывает, его пальцы все еще рефлекторно впиваются в край столешницы. — И я не визуализировал размер члена по надписи на презервативах. Кавех чувствует себя последним в мире уродом. — Черт, прости... — Ты извиняешься за то, что у тебя большой член? — Я извиняюсь не за это! Я извиняюсь... блядь, да я сам не знаю, за что извиняюсь! Значит... без проникновения, да? Мы можем просто... — Кавех, — аль-Хайтам вдруг подается бедрами вперед, так, что головка вновь проскальзывает по ягодицам и упирается где-то между его телом и уже грязной подушкой, притягивает к себе длинными ногами, горячо выдыхает в лицо, и зрачки расширены, макияж смазан, щеки горят, и его губы опухли и влажно блестят, и почти мокрые от пота волосы вновь липнут к вискам, и он сейчас такой, что Кавех сделает вообще все, что аль-Хайтам ему скажет. — Кавех, если меня сегодня не трахнут как следует на этом столе... я не прощу этого нам обоим. Он даже не знал, что его невозмутимый аль-Хайтам так может. И он не знает, чего сейчас больше в аль-Хайтаме, упрямого нежелания признавать свой просчет или отчаянного желания все равно ощутить в себе... этот просчет, не смотря ни на что. В любом случае, Кавех не сможет так это оставить. И, видимо, аль-Хайтам это знает. — Слушай, что если мы... я ведь могу... ну... ох, иди сюда... Он запинается, не может подобрать слова, язык ощущается во рту неповоротливым куском мяса, и он просто падает на колени перед столом, придвигая аль-Хайтама бедра ближе к себе. Чертежи окончательно сминаются в кучу, аль-Хайтам вздрагивает, когда он поднимает его бледные бесконечные ноги, закидывает себе на плечи, раскрывая сильнее. — Что ты... Он давится стоном на полуслове, когда Кавех целует его внутреннюю часть бедра между коленкой и тазом. — Это должно... так ты сможешь лучше расслабиться. Он шепчет между поцелуями, покрывающими внутреннюю часть бедер, чувствуя мягкость его кожи, ее запах, бегущие по ней крошечные мурашки, обводит подушечками пальцев нежно-розовый след от внутреннего шва штанов, оставшийся на бедре. Он видит, как его отверстие сжимается и разжимается в нескольких сантиметрах от его лица, пульсирует с каждым прикосновением, как тонкая струйка нагретой смазки вытекает наружу, стекает между ягодиц, пачкая подушку. Кавех собирает ее языком. Это оказывается не так противно, как он думал, у смазки почти нет вкуса, лишь мерзкий запах клубники от презерватива, но когда он касается его там, аль-Хайтам снова дергается на столе. Он рефлекторно подается вперед, прижимаясь к его губам, раскидывая ноги, а потом сразу назад, и Кавех сильнее сжимает его бедра, чтобы он случайно не пнул его или не сделал с его беззащитной головой между собственных ног что-нибудь еще более негуманное. — Кавех, погоди, я... Он не сразу понимает, что аль-Хайтам что-то ему говорит, привстав на локтях. — Ты не хочешь так? Или... гигиена? Ему наплевать. Даже если бы аль-Хайтам пришел из пустыни, съел гору десертов и не мылся неделю, ему было бы сейчас наплевать. — Нет, я принял душ, я чистый там, но... я не думаю, что... — Не надо ни о чем думать. Хайтам, пожалуйста... просто дай мне сейчас сделать тебе хорошо... прошу, я так хочу, я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Аль-Хайтам какое-то время смотрит на него, выгнувшись вперед на столе в неудобной позе. Кавех слышит его дыхание и быстрые удары сердца. — Ладно... Ты можешь. Он откидывается назад, вновь разводя ноги. Его колени расслаблены, бледные бедра дрожат. Кавех видит, как он сжимается от его прикосновений. Он вновь прижимается губами к тонкой коже рядом с промежностью, ведет пальцем по опухшему краю отверстия, собирая скользкую смазку, нажимая только первой костяшкой, не погружаясь глубоко внутрь, лишь дразня снаружи, приближаясь поцелуями к этому месту. Кажется, пока все в порядке. Он убирает палец, заменяя его кончиком языка, обводит по краю и скользит языком внутрь, нажимая на тесные стенки. Аль-Хайтам тихо всхлипывает, разводя бедра еще сильнее. Кавех замирает. — Все хорошо? Он ловит себя на мысли, что теперь спрашивает об этом каждую минуту, но это не кажется лишним. Так же, как ленивая требовательность аль-Хайтама раскрывается в каких-то новых смыслах, когда он лежит, раскинувшись на столе, позволяя делать с собой что угодно, ожидая, что Кавех сделает всю работу, и при этом выглядя красивее всех, кого он видел... теперь и его почти невротическая забота звучит как-то иначе. Я здесь, я с тобой, я для тебя. Я весь для тебя. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я никогда не сделаю тебе плохо. Я сделаю так, как ты мне скажешь. Ты контролируешь темп, и я не претендую на то, чтобы решать за тебя, чего ты хочешь. Я не претендую на автономию твоего тела, я хочу сделать тебе хорошо. Я хочу видеть, как тебе хорошо. Я хочу видеть тебя таким, открытым, счастливым, отчаянным, возбужденным. Пожалуйста, позволь мне увидеть... Останови меня, если потребуется, я… — Все хорошо... да... все хорошо. Голос аль-Хайтама срывается, когда он проводит языком внутри, хлюпая слюной, смешанной со смазкой. Он подается обратно, вновь широко облизывает сжимающееся отверстие, прижимается ближе, оттягивает кожу свободной рукой, опять скользит внутрь, добавляя слюны. Аль-Хайтам елозит по подушке, выгибая спину изящной дугой. Он действительно расслабляется, он дышит глубоко, без рваных хрипов, он уже не сжимается так так тесно вокруг его языка. Кавех гладит его кожу на бедрах, вновь целует там же, слыша знакомое недовольное ммм, снова возвращается, удобнее пододвинув подушку, чувствуя, как аль-Хайтам вскидывает бедра навстречу. Это чем-то напоминает долгую, медленную работу с деталями макетов и чертежей, погружающую в свой собственный ритм, когда тело действует на автомате, а мысли уносятся куда-то далеко. Он думает о том, какой, должно быть, аль-Хайтам красивый сейчас, как жаль, что он из-за ракурса не может это увидеть. Он думает, что хотел бы прямо так довести его до грани... если он так захочет. Он думает, что не делал ничего подобного уже много лет, но, кажется, все делает правильно. Это можно считать мышечной памятью? Язык тоже мышца? Наверное, если бы аль-Хайтам не говорил о том, как он хочет, чтобы Кавех его трахнул, он бы весь день мог это делать. И если даже его желание сделать приятно смешано с эгостичными нотками потребности стать самым лучшим, быть необходимым, быть тем единственным, кто может заставить аль-Хайтама чувствовать себя так... он всегда считал себя альтруистом, строил на идеалах отдачи и самопожертвования собственный образ, но, черт, он все равно ощущает эту жадную эйфорию, эту самозабвенную гордость, этот триумф, когда видит, как аль-Хайтам стонет под ним... может, это не так уж и плохо? Нельзя быть до конца бескорыстным? Если он имеет право на это... на то, чтобы быть эгоистом, на то, чтобы быть жадным, быть незаменимым, быть высокомерным творцом, обожающим свое творение, на то, чтобы... он разберется потом. Сейчас есть аль-Хайтам, его запах, тепло его тела, его кожа, ритм его сердца и его стоны. В начале он был болезненно тесным, а сейчас так расслаблен, что язык Кавеха свободно скользит внутри. У него почти пропала эрекция, когда было больно, и все еще не встает, и это... смущает, но в остальном в реакциях его тела не чувствуется никаких признаков дискомфорта. Он плавно выгибает спину, в медленном ритме подаваясь навстречу. Он кажется таким естественным. Находящимся там, где хочет быть. Таким аль-Хайтамом. Кавех ускоряется, и аль-Хайтам сжимает его голову между коленей, опять подаваясь вперед. Он стонет и дергает бедрами быстрее. Кавех видит с этого ракурса, как вздрагивают его яички. Он тянет руку к его члену, но аль-Хайтам упрямо мотает головой, отталкивая его пальцы. Кавех удивленно отрывается, облизывая губы. — Хайтам? Почему не... — Все хорошо... — надломленно шепчет аль-Хайтам, опять разводя ноги, инстинктивно мотая бедрами в воздухе, ерзая по подушке, пытаясь получить стимуляцию. Кавех едва узнает его голос. — Все хорошо, это нормально, я не... просто продолжай так, не останавливайся. Он выгибается, запускает руку в его волосы, пытаясь опять прижать к себе между ног. Кавех подчиняется, вновь коротко лижет опухший ободок, почти сразу проникая глубже, толкаясь языком внутрь, наружу и снова внутрь. — Я... скоро добавлю пальцы, хорошо? Аль-Хайтам издает бессмысленный всхлип, прижимая его лицо ближе к себе. — Хорошо? — повторяет Кавех, отстраняясь, пытаясь увидеть его лицо. — Ты не против, если я... — Да, — почти в отчаянии стонет аль-Хайтам, сжимая его волосы, пытаясь удержать на месте, — да, Кавех, да, да... да... да... Он ведет пальцами снизу вверх до мокрого отверстия, собирая собственную слюну, смазку и капли натекшего предэякулята. Член аль-Хайтама сейчас свисает к промежности, но с головки капают крупные мутные капли. Аль-Хайтам снова едва не пинает его рефлекторно в ухо коленкой, и Кавех сжимает его ногу сильнее, впиваясь в мягкую кожу бедра, и по тому, как дрожат его бедра, кажется, ему это нравится. Кажется, ему нравится сейчас вообще все, что Кавех делает с ним. Он вновь проводит пальцами прямо по пульсирующему краю, останавливает их, чувствуя, как аль-Хайтам извивается под ним, сбивая листки. Это так странно. Это было частью их почти привычной динамики — аль-Хайтам дразнит его, аль-Хайтам опять побеждает в дискуссии, аль-Хайтам дергает его за ниточки с едва заметной вредной улыбкой, пока Кавех сжимает кулаки от бессильного гнева или хочет от стыда провалиться под землю, и Кавех много раз в бешенстве представлял гипотетические обратные ситуации, когда уязвим будет уже сам аль-Хайтам, и эти ниточки будут в его руках, и он ему еще покажет, ох, он покажет ему его место, он заставит его обо всем пожалеть, а сейчас... Он не хочет дразнить. Он не хочет ставить на место. Он не хочет заставлять его о чем-то жалеть. Он хочет подарить ему весь мир. Наверное, он неисправим. Он целует коленку, шепчет "сейчас... сейчас..." и надавливает внутрь, вводя сразу две костяшки. На этот раз пальцы проникают гораздо свободнее, аль-Хайтам правда расслаблен, и у него все еще не стоит, лишь член почти без остановки течет на подушку, но он сказал, что это нормально, значит, наверное... Аль-Хайтам вскрикивает и выгибается всем телом, как натянутая струна, когда Кавех проводит пальцами по верхней стенке. — Не... не там, — сбивчиво стонет он. — Не хочу так... — Хорошо, — шепчет Кавех в ответ, — Я понял. Как мне нужно двигаться? — Просто... просто растяни. Ты можешь добавить еще один палец. Когда аль-Хайтам принимает сразу три пальца, он уже не настолько тесный, и Кавех пытается расширить их, разведя в стороны, но, видимо, снова задевает пучок нервов внутри, и аль-Хайтам снова рефлекторно дрожит, вскрикивая и стискивая пальцы. Кавех замирает, медленно гладит его по ноге, помогая успокоиться. — Аль-Хайтам? Все хорошо? — Да... ты можешь поцеловать меня... поможет отвлечься. Он тянется к его губам, наклоняясь вперед в неловкой позе, но аль-Хайтам поворачивает голову в сторону. — Хайтам? — Кавех чувствует себя дезориентированным. — Не в губы, — коротко выдыхает аль-Хайтам, — грудь, шея... живот... где хочешь... Кавех послушно целует живот, чувствуя мягкие судороги под кожей, продолжая медленно разводить пальцы в стороны в горячем и влажном, погружая их глубже. Поднимается выше, собирает языком натекшие между грудных мышц капли пота, облизывает сосок, вытягивая из аль-Хайтама рваный всхлип и еще один резкий спазм вокруг его пальцев, целует ключицы, проводит губами по шее, вновь собирая горячие капли. Соски кажутся не совсем безопасной зоной, но, кажется, короткие, мягкие поцелуи в шею и щеки его успокаивают. Три пальца скользят внутри уже почти свободно. Глаза аль-Хайтама закрыты, лишь коротко вздрагивают ресницы. Его лицо кажется расслабленным. Кавех думает, что мог бы вечно им любоваться. — Хайтам? — Ммм, — растерянно тянет аль-Хайтам. Он выглядит так, будто потерял ощущение времени. — Кавех? — Мы можем... ну, еще раз попробовать? Аль-Хайтам резко сжимается вокруг его пальцев. Кавех чувствует, как пульс сбивается под губами. — Я... погоди еще... Прикоснись там. Прежде чем Кавех поймет, что значит там, аль-Хайтам сам выгибает бедра, вжимаясь в подушку, так, что пальцы Кавеха упираются в верхнюю стенку. Он вновь пульсирует вокруг него, мышцы живота напрягаются, из члена коротким спазмом вытекают полупрозрачные капли. — Я... могу продолжать так, да? — хрипло переспрашивает Кавех. — Да... да, но... остановись, если я скажу. — в его голосе снова появляются требовательные, почти капризные нотки. Ох. Наверное, никто и никогда не сможет звучать настолько сексуально, вообще ничего для этого специально не делая. Кавех снова мягко целует его в покрасневшую щеку, сгибая пальцы под знакомым углом. Аль-Хайтам уже почти ожидаемо громко стонет, широко открыв рот, и Кавех повторяет движение, толкая пальцы вперед. Аль-Хайтам зажмуривает глаза еще сильнее, двигает бедрами навстречу, вцепляется рукой в его запястье, царапая короткими ногтями, толкая пальцы еще глубже. Кавех опять подчиняется, темп становится быстрее, воздух горячий и влажный, заполненный стонами и хлюпами смазки, и Кавех не сразу понимает, что аль-Хайтам что-то опять ему говорит. — Стоп, Кавех, стоп... я сейчас... я... стоп... Он шепчет все это быстро и сбивчиво, и при этом продолжает подмахивать бедрами, продолжает толкать его руку внутрь, продолжает выгибаться, насаживаясь на пальцы под тем самым углом. Кажется, он сейчас сам едва осознает, что делает его тело. Кавех замирает и останавливает руку, а аль-Хайтам все еще толкается на его пальцы, при этом продолжая шептать стоп. Кавех придерживает его свободной рукой за бедра, пальцы скользят по влажной коже, с трудом удерживаясь на месте. — Тсссс... — шепчет он, целуя мокрый висок. — Аль-Хайтам, пожалуйста... все хорошо... ты сказал стоп... я остановился... — Трахни меня, — ошеломленно говорит аль-Хайтам, и на его ресницах блестят в солнечном свете влажные капли, — я хочу тебя внутри, прямо сейчас, хочу, чтобы ты трахнул меня, я сойду с ума, если ты меня не трахнешь, я... Кавех сейчас сам сойдет с ума. Он вытаскивает пальцы с влажным хлюпом. Длинная нить смазки соединяет их с покрасневшим, пульсирующим опухшим отверстием, и такие же нити, более короткие и толстые, свисают между пальцев. Аль-Хайтам подается следом, пытается прижаться, рефлекторно тянется к нему, и Кавех снова коротко целует его в висок, шепча какую-то успокивающую чушь. — Трахни меня, — воет аль-Хайтам, сжимаясь вокруг пустоты, почти не слыша его, наконец распахивая глаза. Его взгляд абсолютно безумный, темный и влажный, значок полностью заполняет радужку, и он, кажется, пытается сфокусироваться на лице Кавеха, но это едва удается. — Я сейчас... Я, да, хорошо... Черт, я... У него вообще еще стоит? Он сам не кончил еще от стонов и близости тела аль-Хайтама? Это было бы... Архонты, это было бы таким позором, когда аль-Хайтам нуждается в нем. Он только сейчас вспоминает про свое собственное тело и его потребности. У него все еще стоит, у него почти болезненный стояк, и это обрушивается на него в один момент. И он еще не кончил, но, кажется, в мерзкий презерватив натекло уже море предэякулята. Ох, ладно, черт, ладно, он справится с этим. Он вновь поливает член смазкой, приставляя его к пульсирующему отверстию. Когда оно расширяется, диаметр почти захватывает кончик члена, и Кавех давит внутрь в этот самый момент, одним толчком вводя головку. Аль-Хайтам откидывает голову, широко открывая рот. — Дыши... — хрипло шепчет Кавех, замирая на середине движения. У него самого перед глазами плывут черные пятна. — Хайтам, все в порядке, я буду медленнее, дыши... Теперь внутри свободнее, но мышцы все еще плотно обхватывают его, и даже через толстый латекс это так тесно и горячо, и ведь вошла еще только головка, и, черт возьми, аль-Хайтам снова так сжимается на нем, и это самое сильное, что он когда-то испытывал, и это самое красивое, что он когда-либо видел, и он сам не в порядке, и... — Ты можешь... — сбивчиво шепчет аль-Хайтам, сразу срываясь в судорожный всхлип. — Еще, ты можешь еще... еще... — Ты точно... точно уверен? Аль-Хайтам выглядит точно уверенным только в том, что он сойдет с ума без его члена внутри. — Я... хорошо, я двигаюсь. Хайтам, так... — Да, — шепчет аль-Хайтам, хватая воздух искусанными губами, — еще, да... да... да... Кавех придерживает его за дрожащие бедра, снова пытаясь поймать этот период, когда напряжение внутри, сжимающее его член в тиски, в пульсирующем ритме сменится расслаблением, и толкается в этот самый момент, проникая внутрь почти на всю длину, притягивая его ближе к себе, и аль-Хайтам... Кавех не сразу понимает, что происходит. Аль-Хайтам практически кричит. Сначала он думает, ему снова больно, но теперь это не похоже на боль, он не отталкивает его, он обхватывает его ногами, сжимает руки на его плечах, притягивая к себе, впивается в кожу, трясется под ним, прижимая к себе, словно пытается спрятаться в его руках, и его член пульсирует, спазматично выпуская горячую жидкость между их животами. Он... только что кончил? У него же даже не стояло... Он же к нему даже не прикасался. Как это... Кавех охватывает его горящее лицо обеими ладонями, пытаясь заглянуть в глаза. Аль-Хайтам смотрит сквозь него, его взгляд почти отсутствующий, на кончиках ресниц блестят маленькие влажные капли, губы приоткрыты, он то ли шепчет что-то бессмысленное, то ли просто задыхается под его пальцами. Кавех даже не двигается после первого толчка, замирая внутри, но аль-Хайтама продолжает трясти. Он все еще вцепляется в его спину, он все еще так лихорадочно сжимается вокруг него, словно хочет оторвать ему член, и его собственный член все еще выпускает горячую липкую жидкость. — Ты... Архонты, Хайтам, ты сейчас... ты так можешь? Аль-Хайтам наконец смотрит куда-то на него. Он кажется уже хотя бы немного осознающим реальность. Он говорит что-то, но выходит лишь хрип, и он облизывает ярко-красные губы и пытается снова, прерываясь почти после каждого слова. — Я не был уверен... что в первый раз с тобой... так смогу. И, — он вдруг коротко, растерянно улыбается, — не думаю... что это дело Архонтов. Кавех почти истерически всхлипывает, пытаясь успокоиться. — ...Ты издеваешься, да? Он чувствует себя настолько переполненным эмоциями, что ему хочется рыдать. — Я правда не думаю... что Архонтам стоит думать об этом, — тихо шепчет аль-Хайтам. Он кажется теперь таким хрупким, таким эфемерным, словно светящимся изнутри. — Мне лучше... мне ведь лучше выйти сейчас? Тебе так не... — Нет! Не смей выходить. Аль-Хайтам выглядит почти разозленным. Архонты... ладно, это не ваше дело. Аль-Хайтам... — Хорошо. Тогда... Когда я могу двигаться? Или мне так остаться? — он нагибается, целует его в висок и в мягкую щеку, дует на горячую кожу. — Ты... погоди. Я пробовал раньше, но сейчас все... все так чувствительно. Давай... очень медленно. Аль-Хайтам откидывает голову назад, изящно выгибая шею. Кавех наклоняется, коротко целуя ее, и аль-Хайтам морщит брови. — Твои волосы, — Кавеху кажется, или он недовольно надувает губы? — Щекотно. — Ты раньше не жаловался... — Теперь я жалуюсь. — Простите, ваше высочество, — Кавех нашаривает на запястье тонкую резинку и дрожащими руками собирает непослушные волосы в низкий пучок. — Так лучше? — Думаю, на сегодня ты заслужил мою милость. — Ты... Он говорит это без злости, без раздражения. Он говорит это почти с восхищением. Они соприкасаются лбами, и аль-Хайтам опять улыбается, едва заметно, хрупко и нежно, и Кавех чувствует, как его губы сами растягивается в ответ в широкой улыбке. — Аль-Хайтам... Он нашаривает его руку, проводя подушечками пальцев по коже. — Кавех. Аль-Хайтам переплетает их пальцы. Теперь это нежно, тягуче и медленно. Так, как должно было быть. Без отчаянной потребности, без страха сделать что-то не так. Они вместе. Здесь и сейчас. Им некуда торопиться. Кавех осторожно подается назад, а потом снова толкается вперед, плавно скользя внутри. Он любуется аль-Хайтамом, а аль-Хайтам, кажется, понимает, что им любуются, и наслаждается каждой секундой. Его ресницы описывают в воздухе длинные дуги, редкие капли падают на лицо и стекают вниз по щекам. Кавех собирает влажную дорожку губами. — Аль-Хайтам... — ошеломленно шепчет он в горячую мягкую кожу, — Хайтам... Хайтам... Стол ритмично скрипит под ними, шуршат мятые чертежи. — Ты можешь... Кавех... Он не договаривает, но Кавех его понимает. Он ускоряется, чувствуя, как пальцы аль-Хайтама впиваются в его руку. Его член течет без остановки. Кавех свободной рукой гладит его лицо, ведет по щеке большим пальцем, и аль-Хайтам трется об его ладонь. Стоны аль-Хайтама почти сразу становятся громче, тесные стенки все сильнее обхватывают его, словно пытаясь засосать обратно, когда он подается наружу, и по тому, как трясутся его бедра и напрягаются ноги, он понимает, что аль-Хайтам снова на грани. Так быстро. — Хайтам... ты сейчас... ты близко, да? Аль-Хайтам сбивчиво кивает, широко распахивая глаза. — Да, я... сейчас опять, не прекращай, только не... только не прекращай, не прекращай, прямо так... еще, еще, еще, да, здесь... так... еще... Он снова лихорадочно сжимается вокруг него, откидываясь назад и рыдая от перегрузки. Он стискивает его внутри бесконечной волной беспорядочных спазмов, вцепляется в его руку сильнее, скребет другой рукой по столу, раздирая попавшиеся бумаги. Кавех поднимает их сцепленные друг с другом ладони и конвульсивно целует переплетенные пальцы. Аль-Хайтам дергает рукой, кажется, пытаясь освободить свою. Кавех разжимает пальцы, и аль-Хайтам зарывается в его волосы, притягивает его лицо к себе и сам целует, глубоко, мокро, отчаянно, словно пытаясь потеряться, спрятаться в этом поцелуе, и стонет в его рот, задыхаясь, продолжая сжиматься вокруг него тесной горячей волной. Эти короткие проблески инициативы на фоне принятия всего, что Кавех с ним делает, вызывают у него какой-то животный восторг. Его рот горячий и влажный, на губах соленый привкус металла, и кажется, он успел прикусить их до крови. — Когда я... снова так кончу... — скулит он сорванным шепотом прямо в его губы, отстраняясь на миллиметры, и он даже не говорит если, он говорит когда, и его зрачки затопляют радужку до краев, — не останавливайся... только не останавливайся, продолжай... продолжай двигаться... я уже пробовал... я знаю... я так могу... Он такой самоуверенный даже сейчас. Кавех отчаянно вдыхает их смешанное дыхание. — Хайтам, я сам скоро кончу... невозможно двигаться, когда ты так... ты переоцениваешь меня и мой член!.. Аль-Хайтам, кажется, уже даже не слышит. Он шепчет "двигайся... двигайся... двигайся..." требовательно, жалобно и капризно, он сам толкается бедрами навстречу, он выгибается на столе, скидывая на пол бумаги, он вновь кусает опухшие губы и смотрит на него абсолютно безумным взглядом. Кавех не может найти в себе силы с ним спорить. Он опять начинает с медленного темпа, осторожно толкаясь внутрь и скользя обратно, чувствуя, как его обхватывают горячие стенки, но сейчас аль-Хайтам хочет иначе, просит его быть грубее, глубже, быстрее, он сам хочет иначе, и он ускоряется почти сразу, находя этот рваный лихорадочный темп. Его яйца хлопают по ягодицам аль-Хайтама, в животе завязывается мучительный узел, стол шатается, подушка сползает куда-то, он едва успевает подхватить аль-Хайтама под бедра, толкнувшись особенно глубоко, слыша его рваный скулеж. Он почти вслепую поправляет подушку трясущимися руками, сбивается, и аль-Хайтам выглядит так, будто он в панике из-за короткой заминки. — Кавех... нет, Кавех... двигайся, я сказал тебе двигайся... двигайся! Его голос звучит высоко и отчаянно, он пытается двигаться сам, упираясь локтями, трахая себя членом Кавеха, но его бедра дрожат, движения нескоординированы, и он почти рыдает от облегчения, когда Кавех, убедившись в минимальной надежности их самодельной конструкции, возобновляет толчки, почти сразу срываясь на бешеный темп. — Кавех... Кавех... Кавех... — он кричит на каждом толчке, его голова мотается из стороны в сторону, почти не фиксируемая шеей, рот открыт, подводка размазана по лицу, живот до груди перемазан вязким и липким. Одной рукой он вцепляется в край стола, а другой бессмысленно скребет по столешнице, ноги раскинуты в стороны, он кажется той бледной трепыхающейся бабочкой, прибитой иголкой к темному дереву. Это так... это так красиво, что стирает грань между животным восторгом и почти религиозным атавистическим трепетом. Кавех задыхается, перестает понимать, что он и где он, для чего и о чем он вне этих мгновений. Он впивается в бедра аль-Хайтама, толкаясь глубже, звуки влажных шлепков сливаются в густую горячую мешанину, и он сгибает его сильнее, прижимая к себе, и аль-Хайтам снова сжимается на нем пульсирующей судорожной волной, и опять задыхается, и его ресницы покрыты влажными каплями, а глаза смотрят абсолютно безумно, но он не останавливается, потому что аль-Хайтам сказал ему не останавливаться. Он сам уже так близко, даже в этом проклятом презервативе, и он движется, пока аль-Хайтам рефлекторно сжимает его внутри, когда любое движение едва возможно, а когда напряжение ритмично сменяется расслаблением, он снова толкается на всю глубину, и аль-Хайтама словно пронзает насквозь. Он чувствует себя одновременно бесконечно, бессмысленно легким и наполненным тяжелой пылающей магмой, диким животным в гоне и сверхчеловеком, прикоснувшимся к небу, кем-то без имени и всем и сразу, оголенным нервом, сгустком восторженной чистой любви за пределами всех законов и правил и существом, подчиненным самому древнему, самому первобытному в мире закону, и в этом законе нет победителей и проигравших. Он продолжает толкаться, уже почти не контролируя ритм, и с каждым толчком из полутвердого члена аль-Хайтама вылетают крупные капли, и аль-Хайтам уже даже не стонет, он просто запрокидывает голову куда-то назад, до предела выгнув шею, широко раскрыв рот, его глаза зажмурены, мокрые ресницы дрожат, волосы липнут к лицу, пятна румянца расползаются по всей шее, пересекают ключицы, доходя до сосков. Все его тело трясется, он весь мокрый от пота, пот стекает по холмикам грудных мышц, по контурам пресса, собирается горячей лужицей в ямке пупка, смешивается с мутной слизью из члена, стекает на стол из-за грубых толчков. Кавех как завороженный проводит рукой по его животу, погружает пальцы в горячую жидкость, ведет ниже, размазывая ее по бледной коже, понимая, что, кажется, чувствует этот выпирающий бугорок на пике толчков, и аль-Хайтам вновь резко, конвульсивно сжимается, трясется как в лихорадке, снова пачкая стол, выгибается так, будто хочет сломать себе спину, и Кавех кричит его имя вперемешку с какой-то бессмыслицей и сам кончает бесконечной ослепительной вспышкой, хватая за плечи, притягивая ближе к себе, на себя, конвульсивно вжимаясь всем телом, сжимая в руках рыдающего аль-Хайтама, не помня ничего кроме удовольствия и их сцепленных друг с другом тел. *** Сначала все ослепительно белое. Потом белое медленно становится черным. Мир возвращается постепенно. Сначала он чувствует удары сердца. Оно бьется отчаянно и заполошно, будто хочет выскочить из груди. Он фокусируется на этих ударах и даже не понимает, кому из них двоих принадлежит это сердце. Потом приходят запахи. Запах пота и соленого влажного мускуса, запах нагретой кожи, синтетический запах клубники. Он слышит что-то похожее на тихие всхлипы и открывает глаза. Аль-Хайтам лежит перед ним, распластанный на столе. Он все еще хватает воздух губами, по его телу пробегают конвульсивные волны. Его подводка размыта, размазана по щекам, лицо залито слезами и потом, и он, кажется, этого даже не замечает. Кавех видит, как бьется пульс на его мокрой шее. Он кажется абсолютно, оглушительно опустошенным, ошеломленным, обнаженным до переплетения вен. Кавех всю жизнь искал свой абсолют безупречной эстетики и нашел его перед собой. Он осторожно, почти благоговейно протягивает руку, стирая дорожку с горячей щеки. Аль-Хайтам опять рефлекторно подается навстречу ладони. — Хайтам... Губы аль-Хайтама беззвучно шевелятся в ответ. И даже сейчас, трясущийся от перегрузки, покрытый смазкой и потом, в мятой, рваной, насквозь промокшей рубашке, перемазанный грязным графитом, рыдающий на столе, вымотанный, присвоенный, оскверненный, он кажется таким целостным и гармоничным где-то внутри. Он позволил найти в нем все это. Он остался еще не раскрытой загадкой, его парадоксом, текстом на несуществующем языке. Будто он все еще знает еще что-то самое важное, доступное только ему одному. Значит, Кавех будет искать это столько, сколько потребуется. Сколько он сможет, а он сможет все, что аль-Хайтам позволит. Оно одержим им, до боли упрям и амбициозен. Он никогда не выбирал безопасные и простые пути. И аль-Хайтам это самое сложное, самое лучшее, что с ним случалось. Он наконец начинает осознавать свое тело. Он тоже весь мокрый от пота, предплечья покрыты сетью глубоких царапин. Болят даже те мышцы, о существовании которых он не подозревал. Еще, кажется, у него свело ногу. И если он слишком резко сдвинется прямо сейчас, он будет страдать. Он очень медленно подается назад, выходя из горячего тела, едва слушающейся рукой стягивая презерватив. Черт... даже без презерватива он никогда так не кончал, а это дерьмо, наверное, можно использовать лишь в отместку себе самому, если захочешь нюхать цветы в противогазе, если решишь, что ты не заслужил, чтобы тратить больше на свой мерзкий член, и... О членах... сейчас у аль-Хайтама стоит. Это кажется невозможным, но... Когда он проводит по члену рукой, аль-Хайтам подается вперед, вновь разводя рефлекторно сжатые ноги. Он станет его смертью... его жадный, изнеженный, невероятный, ненасытный, его сумасшедший, потерянный в прошлом, вновь найденный младший. — Хайтам... ты еще... Аль-Хайтам кажется почти отсутствующим. Он едва толкается в его руку слабыми движениями, его бедра дрожат, он шепчет что-то, что Кавех едва может разобрать. — Внутрь... хочу... — Черт, я уже кончил! Хайтам! Я не могу... У меня есть рефрактерный период!.. Я... — Не важно... не важно... не... Два пальца проникают без сопротивления, выдавливая наружу горячую смазку, он сразу же добавляет третий, вталкивая их рядом с другими, сгибая кверху уже знакомым движением. Аль-Хайтам даже просить уже не может, он просто трясется под его руками, раскидывая в стороны ноги. Кавех толкается рукой почти от плеча, оперевшись коленом об стол, сгибая онемевшие пальцы, хлюпая смазкой внутри, а другой рукой сжимает опухший член аль-Хайтама, натягивая кожу, скользя сверху вниз, и его движения абсолютно нескоординированы, и он все еще плохо чувствует свои руки, но аль-Хайтам рыдает, вновь разваливаясь под этими пальцами, и он чувствует, как пульсирует плоть в его пальцах и сжимается в спазмах живот. — Я... Кавех, я... я... я… Он ничего не успевает сказать. Теперь он кончает иначе, напрягая не только мышцы внутри, но и, кажется, каждую мышцу тела, и его член трясется в воздухе, и сперма разбрызгивается широкой дугой, почти попадая Кавеху на лицо. Он пинает Кавеха ногами, елозит ими по столешнице, вновь пытается сжать колени, стонет что-то на одной ноте, срываясь в рваные всхлипы, переходящие в перегруженный плач. Он откидывает голову в сторону, и его слезы, смешанные с потом и размытой подводкой, свободно стекают прямо на чертежи. Кавех осторожно замедляет движения. Он такой невозможно красивый сейчас, он такой уязвимый, он такой желанный, растерзанный, вывернутый наизнанку, и теперь Кавех все это видит и хочет запомнить это навсегда. И в следующий раз он будет доводить аль-Хайтама до одного оргазма вслед за другим прямо так, одними руками, и будет смотреть, и будет запоминать каждое выражение лица, каждый стон, каждый спазм, каждую капельку пота на коже, он изучит его тело лучше, чем когда-либо изучал любой механизм, он никогда никуда больше его на отпустит, он... Черт возьми, пусть будет так. Если он не сбился со счета, аль-Хайтам кончил пять раз подряд. Час назад он бы не поверил. Сейчас он уверен лишь в том, что хотел бы увидеть еще. Он почти уверен, черт побери, он точно уверен, его сумасшедший аль-Хайтам может еще... ох, ладно. На сегодня, похоже, он сам ничего уже больше уже не сможет. Он валится на аль-Хайтама, едва понимая, где кончается чужое тело и начинается его собственное. Голова кружится. Перед глазами плывет красная рябь. В голове ничего, кроме затихающего шума и свободы в абсолютной, предельной, пронзительной фазе. Он ничего больше не хочет. Пусть все останется так. Он растворяется в этом запахе, в этом дыхании, во все еще не прекращающихся тихих всхлипах на выдохе и ударах сердца, и не сразу идентифицирует тонкий механический писк. Ладно, неважно, это просто... Мехрак?! Он приподнимается на локтях, из последних сил выдергивая себя из эйфорической неги. Мехрак висит в углу прихожей, мигая светодиодами. — О, Архонты... ты что... ты что, все это время... Мехрак! С какого момента ты смотрел?! Мехрак коротко пищит. Комнату заполняет «Кавех... Кавех... Кавех...» и звуки шлепков голой кожи о голую кожу. — Выключи! Выключи немедленно! Стоп! — стонет Кавех, кидая в его сторону вслепую нащупанный смятый чертеж. Скомканная бумага пролетает мимо. — Выключить! Форматировать память! Стереть все к чертовой матери! Мехрак отлетает в противоположный угол гостиной. Он выглядит почти обиженным. Наверное, поэтому он увеличивает громкость. Кавех воет подбитой чайкой и без сил падает обратно на грудь аль-Хайтаму, все еще, кажется, находящемуся где-то в прострации. Аль-Хайтам вздрагивает и вяло шевелится под ним. — Я что... правда так кричал? — шепчет он едва слышно, прячась от света и шума, утыкаясь мокрым горячим лицом куда-то в плечо. Мехрак довольно гудит из угла. *** Лишь к выходным Кавех набирается духу посмотреть в эти... у него ведь даже нет глаз в привычном понимании этого слова. В эти наглые светочувствительные элементы. Оказывается, к тому моменту у цельнометаллического предателя и мерзавца уже есть целый набор компромата, который он никогда не должен был слышать. Оказывается, у него откуда-то есть записи стонов аль-Хайтама с прошлого года, и по тому, как в этих стонах звучит его имя, Кавеху кажется, аль-Хайтам отлично знал в тот момент, что Мехрак его слышит. Это именно то, чего он хотел. А в конечном итоге он бы хотел, чтобы это однажды услышал сам Кавех. Что ж, его желание снова исполнилось. Все его желания однажды исполнятся. Кавех готов исполнять его желания до тех пор, пока этот избалованный комфортом засранец не разучится даже стонать. Нет, не его... их желания. Он никогда не чувствовал себя настолько... необходимым? Свободным? Любимым? Он никогда никого не позволял себе самому так любить, нежно, открыто, трепетно, жадно и эгоистично. Он даже не верил, что можно так просто любить и быть любимым в ответ. Каждый день он учится тому, что так можно. Что это больше не сон. Его чертежи безнадежно испорчены. Он не возвращается к ним. Когда-то, наверное, он к ним вернется. Они к ним вернутся. Он будет спрашивать аль-Хайтама, сидящего у него на коленях, где лучше поставить новое кресло, и аль-Хайтам будет тыкать пальцем в листок, хмуря брови, и, конечно, они опять будут спорить, а потом он так и заснет в его руках как изнеженный кот, положив голову ему на плечо, и Кавех будет слушать его биение сердца, будет снова и снова рассматривать план, боясь разрушить этот момент... Это хорошее место, но его можно улучшить. Кто, как не он, может сделать их дом самым прекрасным, самым комфортным местом на свете для них обоих. Для них обоих... Это так странно звучит. Но он сможет привыкнуть. Потому что нет слов, которые звучали бы правильнее. Потому что все так, как должно было быть. Это их место. Их дом. Для них двоих. *** В субботу в гостиной пахнет свежим кофе и специями. Сайно сидит на диване в углу, методично и почти бесшумно тасуя колоду. Аль-Хайтам полулежит напротив с книгой, поджав под себя ноги, и пьет почти остывший жасминовый чай. Кавех стоит позади с закатанными рукавами и загружает в кофеварку порцию бобов из нового сорта, который они купили на пробу на прошлой неделе. Аль-Хайтаму... его аль-Хайтаму такие понравились. Тигнари задерживается, но Сайно предупредил, что они могут не волноваться. Сегодня он обещал привести Коллеи. — Я слышал, — не поднимая взгляда от карт, внезапно говорит Сайно, — ваши отношения улучшились в последнее время. Я могу вас поздравить? Рука Кавеха дергается, едва не рассыпая бобы. Он замирает, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Ты что слышал? — медленно поворачивается он. — Я слышал достаточно, — невозмутимо отвечает Сайно. Он кладет колоду на стол, аккуратно выравнивая рубашки. — На прошлой неделе система безопасности Академии заблокировала попытку загрузки неизвестного файла в архив Кшахревара. — Какой файл? — сипит Кавех, чувствуя, как у него дрожат руки. — Аудиозапис, помеченная как «важное». Ее точное содержание оказалось весьма... специфичным. — Сайно смотрит в его сторону тяжелым нечитаемым взглядом. — Должен добавить, это было отправлено с твоего личного аккаунта, Кавех. Кавех чувствует, как на него падает небо Тейвата. — Я... я ничего не отправлял, я... Проклятье! Мехрак! Это он! Я не просил его... я дал ему доступ, чтобы он загрузил в архив Кшахревара учебные материалы, которые я подготовил для лекции в следующем месяце! Материалы!.. Мехрак? Мехрак, твою мать! Куда ты делся?! Мехрак! — Кажется, ты его и правда обидел, — ровно отзывается аль-Хайтам с дивана. — Я не пойду в Академию, — скулит Кавех в ладони. — Отменю лекцию... Я ухожу в пустыню... Нет, я просто никогда больше не выйду из дома... — Я лично удалил файл, прежде чем он ушел в обработку, — ровно говорит Сайно. — Но перед этим я был обязан ознакомиться с материалом, чтобы исключить факт преступления. — Это конфиденциальная информация! — хрипит Кавех в отчаянии. — Никто не должен про это знать! — Никто и не знает, — пожимает плечами Сайно. — Ну, кроме меня. А я умею хранить секреты. Но развидеть это все равно уже не смогу. Вам придется терпеть. Кавех переводит загнанный взгляд с лица Сайно на аль-Хайтама и обратно. — Хайтам! Почему... да почему ты так спокоен?! — А чем сейчас поможет паника? — аль-Хайтам облизывает палец, переворачивая страницу. — Сайно прав. Что увидено, то увидено... ну, услышано. Его надежности в хранении конфиденциальных сведений я вполне доверяю. В следующий раз серьезнее относись к тому, чтобы давать Мехраку свой личный доступ. — Знаете, — Сайно делает паузу, и в его алых глазах мелькает тот самый маниакальный пугающий блеск. — Как бы я назвал эту ситуацию? Аль-Хайтам делает глоток чая, не отрывая взгляда от книги. — Как? — Натянутой. В гостиной так тихо, что слышно, как закипает на кухне вода и как воет Кавех, спрятав лицо в ладонях. — Объясню, — Сайно назидательно поднимает палец, игнорируя его страдания. — Шутка построена на двойном смысле. С одной стороны, Кавех, очевидно, находится в состоянии шока, то есть, атмосфера сейчас «натянута» эмоционально. С другой стороны, аудиозапись дала мне понять, что проблема была еще и в низком качестве латекса и в натяжении из-за неучтенных габаритов. А также... — Сайно, умоляю, — хрипит Кавех, не отрывая рук от лица. — Ты можешь просто убить меня... У меня есть деньги, я заплачу... — ...А также, — безжалостно продолжает Генерал махаматра, — на аудиозаписи аль-Хайтам утверждал, что не визуализировал размер по надписи на упаковке. Что делает его не лучшим стратегом. Потому что он не оценил масштаб аномалии. Аль-Хайтам закрывает книгу. Его лицо остается пугающе безмятежным, но уголок тонких губ едва заметно дергается вверх. — Твои шутки, Сайно, как всегда впечатляют своей структурной целостностью и реализмом, — с философским спокойствием говорит он. — Чего нельзя сейчас, наверное, сказать о психике Кавеха. — ХАЙТАМ!!! — Кавех запускает руки в прическу, сбивая заколки. — Ты не должен его поощрять! Он слышал, как ты... как мы... За что это... Архонты, что я сделал не так?.. Сайно собирает карты со стола, с профессиональным интересом поглядывая на царапины на темном дереве. — В следующий раз, — говорит он абсолютно серьезно, — рекомендую использовать другие локации. Мы здесь все же в карты играем. Все вместе едим иногда. Я не брезглив, но Коллеи точно лучше не знать, что происходило на этом столе. Вы, наверное, это не чувствуете, но у меня обостренное обоняние, и я до сих пор чувствую запах клубники. — Как Мехрак вообще про это узнал? Этот чертов размер... — шепчет Кавех, дрейфуя по глубинам отчаяния. — Его же уже даже не должно было быть дома... Я знал, что он и тебе не поверит, аль-Хайтам! Я знал! Он лишь сделал вид, что улетел, он... Аль-Хайтам пожимает плечами, откидываясь на диване и плавно закидывая ногу на ногу. — Возможно, он сначала решил убедиться в нашей безопасности. — Кстати о безопасности! — Сайно поднимает глаза, его лицо предвещает собой катастрофу. — Знаете, почему Кавеху нельзя доверять вести общий бюджет? Аль-Хайтам молча делает очередной глоток чая. Сбоку доносится сдавленный стон. Кавех знает, что сейчас будет. — Потому что его придется слишком сильно растягивать. Сайно выдерживает драматическую паузу, прочищая горло. В гостиной висит тишина. — Объясняю. Шутка построена на игре слов и ироничном контрасте: все мы знаем, что ты абсолютно не умеешь растягивать свой бюджет на месяц. Но, как мне стало невольно известно, из-за твоих габаритов во время сексуальных практик с аль-Хайтамом вам сначала придется растягивать... Кавех кидает в него горячей прихваткой, но промахивается.