Сны? Галлюцинации? Реальность?

Поздний вечер, просторный кабинет психиатра освещен лишь настольной лампой и светом из окна. Тишина почти осязаема, тягуча. Ганнибал сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Он не спешит начинать разговор, осматривая мужчину напротив и позволяя тишине давить на плечи Уилла. Наконец, он делает жест рукой, приглашая того сесть напротив и протягивает бокал вина. — Вы опоздали, Уилл. Раньше пунктуальность была вашим щитом. Что же заставило вас медлить сегодня? Сомнения или... предвкушение? Он слегка наклоняет голову, изучая лицо пришедшего, знакомое, но чуть отличное, от того лица, что обычно, будто бы полутон на нем не сходился с прежним. Его взгляд точен, как хирургический скальпель. — После вашего освобождения наши сеансы приобрели новый оттенок, вы не находите? Между нами больше нет стены из лжи. Вы пришли ко мне, зная правду. Это требует смелости. Или глубокой, необратимой потребности, — он делает паузу, берет бокал с вином, делая глоток, —Расскажите мне о ваших снах. Вы говорили, что кошмары... эволюционировали. Во что они превратились теперь, когда вы видите меня насквозь? Уилл, услышав этот, конечно, ожидаемый вопрос, перевел взгляд в бокал с красным вином, который держал в левой руке. Он молча с минуту всматривался в темный, вязкий алкоголь, отражающий в себе блики теплого света. — То, что теперь я вижу, кошмарами больше не назвать. Их содержание и пугает меня, но не сама картина, которую я в них вижу. В них я вижу как и свою квартиру, так и этот кабинет и те места, в которых находили трупы. В них есть все это, сопрождаемое нехарактерными ранее образами ... Он не знал, как сформировать мысль об этих "новых снах" так, что бы не пришлось давать психиатру конкретное объяснение их содержания. Ганнибал чуть заметно приулыбнулся уголками губ. Он ставит свой бокал на столик и слегка подается вперед, сокращая дистанцию. Его голос звучит тихо, почти интимно, словно бы он делится секретом. — Вы пытаетесь описать содержание, обходя форму. Это похоже на вас — препарировать свои чувства, не прикасаясь к ним. Но образы, Уилл, не возникают из пустоты. Они — язык, на котором говорит та часть вас, которую вы так старательно душите в часы бодрствования, — он делает паузу, позволяя словам осесть, — Вы сказали: «места, в которых находили трупы». Наша общая география, не так ли? Но в этих снах тела, возможно, не мертвы? Или дело вовсе не в телах, а в том, кто находится рядом с вами в тот момент? Кто стоит за вашим плечом, пока вы смотрите на то, что видите? Не бойтесь называть вещи своими именами, Уилл. Здесь нет судей. Только я. А я никогда вас не осуждал. Он замолкает и протягивает руку, очень легко, едва ощутимо касается тыльной стороны ладони Грэма. Мужчина напротив неощутимо вздрагивает от невесомости этого прикосновения, но не одергивает руку, ведь это бы совсем выдало все, что он пытался скрыть. — Дело не осуждении, нет, нет... Он сделал глоток вина, аккуратно ставя почти пустой бокал на пол не издав этими движениями почти ни звука. Пытаясь и дальше скрываться, он даже вернул зрительный контакт, смотря во "всепоглощающие" глаза напротив, стараясь сохранять собственную безмятежность. — Вы правильно, смотрите, Ганнибал, в этих снах, в этих местах я находился не один. Со мной были вы. Ганнибал медленно убирает руку, но его взгляд остается прикованным к лицу Уилла. Он не ничуть не выглядит удивленным. Скорее — удовлетворенным, словно услышал давно ожидаемое подтверждение теоремы. — Разумеется, я был с вами. Иначе и быть не могло. Мы переступили ту грань, где один может существовать без другого. Вы пытались вырезать меня из своего сознания в тюремной камере, но я прорастал обратно, как неизбежный сорняк. Психиатр встает и медленно обходит кресло, останавливаясь за спиной Грэма. Его голос теперь звучит откуда-то сверху, окутывая его своей тьмой, всеми ее цепкими лапами.Он кладет руки на спинку кресла, почти касаясь худых плеч. — Но вы уклоняетесь, Уилл. «Я был с вами» — это слишком обобщенно. В ваших снах я просто стою рядом, как коллега на месте преступления? Или я делаю что-то еще? Прикасаюсь к вам? Говорю с вами? Вы сказали, что содержание снов сменилось на нехарактерное. Что я делаю с вами в этих снах, Уилл? — Вы... в них вы всегда рядом... Голос мужчины задрожал, задрожал, когда психиатр встал за его спиной, скрывшись из виду глаз. Ощущение малейшего контроля над ситуацией рухнуло. Он негромко кашлянул и продолжил говорить так же тихо и внятно: — В кошмарах я вижу все подробности тех убийств, совершаю все их сам и тот образ оленя, много крови. В этих снах такого нет. Ганнибал замирает, стоя за его спиной. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь отзвуком двух сердцебеений. Он медленно обходит кресло и оказывается перед Уиллом. Но Лектер не садится вновь напротив, а опускается почти на колени прямо напротив мужчины, так что глаза их оказываются на одном уровне. Этот жест — интимное вторжение в личное пространство. — Никакой крови, никаких подробностей убийств. Никакого страха. И это пугает вас больше, чем любой кошмар. Потому что когда исчезает ужас, остается нечто иное. Нечто, чему вы пока не решаетесь дать имя, — психиатр слегка наклоняет голову, изучая знакомое лицо с расстояния, которое большинство людей сочло бы непозволительно близким, — Что заполняет пустоту на месте страха, Уилл? Тишина? Тепло? Или... прикосновения? Вы сказали, что я всегда рядом. Стою ли я просто рядом? Или наши руки соприкасаются? Наши лица? Что я делаю в этих снах, когда исчезает кровь? — Б... боюсь, что это вряд ли может иметь колоссальное значение для интерпретации данных снов. Важнее ведь отсутствие кошмаров, не так ли? Да, именно сейчас, когда Ганнибал вновь был в поле зрения, но ситуация совершенно не была под контролем Уилла, он начал нескрываемо нервничать. Его пальцы сильнее обычного вжались в подлокотники кресла, а нога нервно вздрогнула. Так близко. Слишком близко. Как во сне близко. Ганнибал не отодвигается. Он замечает каждую деталь: вздрагивающую ногу, побелевшие костяшки пальцев, дрожь в голосе. Его губы трогает легкая усмешка, а глаза на миллиметр сужаются. — Вы пытаетесь спрятаться за клиническим языком, Уилл. «Интерпретация данных», «колоссальное значение» — это ваш щит. Но он нынче трещит по швам от напряжения ваших же пальцев. Он медленно, не разрывая зрительного контакта, кладет свою ладонь поверх руки Уилла, сжимающей подлокотник. Длинные пальцы Лектера медленно сжимают его руку, но не с целью успокоить, или поддержать, разумеется, а с целью демонстрации того, что он и без слов Грэма все знает, очень давно знает. — Отсутствие кошмаров — это симптом. Но не диагноз. Диагноз — это то, что пришло им на смену. И это имеет огромное значение для интерпретации. Потому что вы здесь не для того, чтобы лечиться от страха. Вы здесь потому, что перестали меня бояться вовсе. И это пугает вас больше. Вы боитесь не меня, Уилл. Вы боитесь того, что чувствуете, когда я вот так близко. Когда во сне между нами исчезает расстояние. Когда исчезает кровь. Когда остается только... И здесь он замолкает, давая Уиллу возможность закончить фразу самостоятельно, сказать за них обоих в слух. — Когда остается только эта необъяснимая связь... Шепотом ответил Грэмм и вдруг в сознании флешбэками вспыхнули воспоминания из снов, когда психиатр до боли заламывал его руки за спиной, когда делал это вжимая тело Уилла в стол, как оставлял на его бедрах и груди тонкие, кровавые полосы от острых ногтей, как закрывал его рот рукой, пока тот был на нем и как Уилл просыпался от таких снов на испачканной простыни кровати... Грэмм хотел сказать "страсть", но вышло "связь", при том, что и 1 и 2 является чистейшей правдой. Он молча смотрел на психиатра, а в глазах его читалось лишь одно признание: "я весь ваш, делайте со мной, что вздумается, хоть расчлените мое тело и душу, а после, съешься. Главное вы, главное быть с вами". Ганнибал замирает. Его глаза — темные, глубокие, как омут — читают каждую мысль в этих маняще-расширенных зрачках. Он видит, казалось, все: и воспоминания о снах, которые Уилл так старательно прячете, и молчаливое признание, и абсолютную, пугающую капитуляцию. Он медленно поднимает руку и почти невесомо касается кончиками пальцев острой скулы, там, где заканчивается темная щетина. — Связь. Вы выбрали более безопасное слово. Но ваши глаза, Уилл... они кричат о том, что связь эта имеет плоть, запах, вкус... Ганнибал смотрит, выворачивая чужую душу, обличая скрытое, смотря в свое собственное отражение, которое еще с самой первой их встречи проглядывалось где-то там, в глубине маски убиждений, эмпатии, нелепых чувств и состроданий к ближним. — Вы знаете, что я вижу вас насквозь. Ваши сны мне не нужно интерпретировать. Я их вижу. Я чувствую, как вы просыпаетесь, как пахнет ваша кожа после таких сновидений, — он подается вперед, так что его дыхание касается подрагивающих губ Грэма, — Вы пришли ко мне, зная, что я убийца. Зная, что я подставил вас. Зная, что я могу сделать с вами все, что захочу. И все же вы здесь. Вы отдали себя в мои руки добровольно. Это не связь, Уилл. Это одержимость... Он наклоняет голову, сокращая последние миллиметры расстояния, но не прикасаясь губами, давая Уиллу иллюзию "последнего шанса", или, если угодно "выбора". Грэмм замер, дыхание замерло, весь мир замер. И это сон? Или это уже галлюцинация? Реальность?.. Быть не может.... Во всяком случае поздно было вновь пытаться лгать такому человеку. Уилл, спустя всего пару секунд, которые казались вечностью, но лишь для него, закрыл глаза и резко, и несдержанно накрыл чужие тонкие губы своими, подаваясь вперед и настойчиво целуя психиатра. Рукой он сжал отворот лацкана твидового, темного пиджака мужчины. Ганнибал отвечает на этот жест не сразу. Он позволяет мужчине вести "чувствовать победу" ровно секунду, лишь для того, чтобы почувствовать этот отчаянный, жадный порыв, эту — безоговорочную капитуляцию. Его рука скользит в темные, кудрявые волосы на затылке, сжимая их в кулак, фиксируя голову Уилла в нужном ему положении. Он перехватывает инициативу, углубляя поцелуй с той же хирургической точностью, с какой делает все в своей жизни. Язык психиатра проникает в чужой рот, проходясь по ряду зубов, нёбу и языку, переплетая их, пошло и так долго... Это не нежность — это утверждение власти. Когда мужчина наконец разрывает поцелуй, чтобы дать Грэмму глоток воздуха, его губы тут же перемещаются прямо к самому уху, он прикусывает мочку, опаляяет шею горячим дыханием, кусая тонкую кожу на ней, до всхлипа в ответ, а затем, хриплым шепом произносит: — Вот так, Уилл Грэм... Вот что скрывалось за словом «связь», не так ли? Он отстранился от желанного тела ровно настолько, чтобы заглянуть в эти смущенные глаза. Тогда как в его взгляде — темное, всепоглощающее торжество. Лектер смотрит долго, слишком долго, что бы заметить, как дрожат темные ресницы, как щеки трогает алая пудра и как во взгляде откликается физическое и эмоциональное возбуждение Грэма. Затем он поднимается одним плавным движением и протягивает тому раскрытую ладонь. — Пойдемте. Мой кабинет — не место для того, что последует дальше... *** Всего пол часа томительного ожидания, за которое Уилл боялся в машине произнести хотя бы одного слова, когда его сердце коллотилось и выбивалось из грудной клетки, когда терялось понимание сна и реальности, они оказались в двери дома психиатра. Ганнибал отворил ее быстро, при том, что совершенно не менялся в лице за все это время, когда как по Грэмму можно было бы написать тридцать разных портретов переживаемых человеком эмоций. Дверь распахнулась и они вошли в темноту коридора. Но не успела та издать звук щелчка, означающий, что она закрыта, тут же, профайлер оказался вжатым в стену психиатром, настойчиво целующим его губы, кусая их до крови, сжимая его плечи и талию. Их тяжелое дыхание и влажные звуки поцелуев пропитывали тишину прихожей. Как и в убийстве, так и в страсти вкусы Лектора были неизменны — извращение, кровь и элегантность. Спустя пару минут этих грязных прилюдий Лектер отстраняется, слизывая каплю алой крови с нижней губы Уилла. Его глаза в темноте прихожей кажутся почти черными, но в них пляшут отблески уличного фонаря, проникающие сквозь витражное стекло входной двери. — Я ждал этого момента с тех пор, как впервые увидел вас. Вы стояли в аудитории ФБР, такой настороженный, такой проницательный... и такой уязвимый. Я знал, что мы закончим именно так. Вопрос был лишь в том, когда. Не давая мужчине опомниться, он рывком стягивает с него темно-серый пиджак. В миг тот падает за ненадобностью на пол темной бесформенной лужей. Его пальцы принимаются за пуговицы клетчатой рубашки, но психиатр делает это медленно, мучительно медленно, в противовес яростному поцелую минутой ранее. — Вы сказали, что во снах были места преступлений, кровь... Вы хотите боли, Уилл? Это тоже часть того, к чему вы так стремились? Он распахивает его рубашку парой движений, оголяя подтянутое тело, с видным рельефом и проводит ногтями от обнаженной груди, до резинки белья. Сильно, оставляя краснеющие полосы, в точности как не раз было во снах профайлера и как он сам делал это себе, пытаясь воссоздать те жаркие ощущения, перенести их из снов в реальность, когда просыпался с утра и рука не вольно тянулась под пояс пижамных штанов. Грэмм вздрагивает всем телом от яркости ощущений, от того диссонанс между болью и возбуждением, прогибается в пояснице. — Нгхаа... От внезапности он хрипло и несдержанно стонет, подаваясь телом вперед, прося большего. — Я приму боль, только если она будет доставленна вашими руками... Хрипло и тяжело дыша шепчет Уилл, хватаясь руками за пиджак психиатра и неаккуратно снимая его с широких плеч чуть дрожащими пальцами. Ганнибал позволяет Грэму снять его, и тот присоединяется к чужому пиджаку на полу. Он перехватывает его запястья и прижимает их к стене над головой — сильно, до хруста, до побелевших костяшек. — Конечно, только моими. Вы это понимаете, и я это понимаю. Это и есть наша связь, Уилл. Не та, о которой пишут в дешевых романах. Наша — о крови, о власти, о полном обладании. Его лицо в дюйме от лица Уилла. Он наклоняется и проводит языком по одной из оставленных им царапин на бледной груди — медленно, смакуя вкус выступившей крови, а затем выпрямляется и, не ослабляя хватки, прижимается бедрами к чужим, давая почувствовать всю степень собственного возбуждения. — Вы приняли меня со всеми моими... аппетитами. А я принимаю вас — со всей вашей тьмой. С вашими снами. С вашим желанием принадлежать мне до последней клетки... Сказав это, Ганнибал резко отпускает запястья профайлера и делает шаг назад, быстрым движением глаз оглядывая его снизу вверх. — Дальше вы пойдете за мной сами. По своей воле. Я хочу, чтобы вы вошли в мою спальню на своих ногах, полностью осознавая, на что соглашаетесь. Потому что после этого, Уилл, пути назад уже не будет, я не отпущу вас... — В таком случае, возможно это вы последуете за мной, Ганнибал? Усмехнувшись, Уилл отошел от стены, все еще тяжело дыша и тяжело соображая, будто бы пол бокала вина ударили в голову. Он взял психиатра за руку и быстрым шагам повёл его в его же спальню. Уилл был в этом доме, он помнил все здесь, никогда до этого не посещая спальню, но помня, где она находилась. Лектер шел за ним следом так же быстро и с невесомой, властной ухмылкой на губах. Когда порог спальни был перейден, тогда Грэм подошел к мужчине и тихо произнес: — С сего дня и впредь я только ваш, Ганнибал, теперь и я часть той тьмы, что окутывает нас. — Часть тьмы... Нет, Уилл, вы всегда были ею. С того самого момента, как впервые закрыли глаза и представили, как отнимаете жизнь. Я лишь помог вам это увидеть. Лектер обхватывает его лицо обеими ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. Его пальцы чуть подрагивают — единственное свидетельство того, что даже Такой идеальный контроль дает трещину в этот момент. Психиатр всматривается в эти глаза так, как будто уже не просто раздел Уилла, но и вскрыл его грудную клетку, раздвинул кости ребер и поместил свое собственное сердце рядом с его сердцем... Ганнибал отпускает профайлера и отступает к двери. Звук задвигаемого засова раздается в тишине спальни как выстрел. Пути назад действительно больше нет. — А теперь идите ко мне, Уилл. Давайте сделаем ваши сны явью. Все до единого, — с хищной улыбкой предвкушения жертвы тихо говорит он эти тягучие слова. Грэмм покорно подошел к психиатру, смотря прямо в глаза. — Вы можете причинять мне какую захотите боль, Ганнибал, любую из нее я и сам желаю. Уилл впился в желанные губы поцелуем, контроль над которым сразу у него отняли. Рука психиатра тяжелой хваткой легла на тонкую шею Грэмма, меняя их местами и Лектер, не сильно толкнув, повалил его на свою кровать, некогда еще, идеально застеленную. Ганнибал нависает над ним, опираясь коленом на край кровати. Его ладонь все еще лежала на горле — не перекрывая дыхание, но напоминая о своей власти над Уиллом. Он смотрит сверху вниз, и в тусклом свете уличных фонарей, просачивающемся сквозь шторы, его черты кажутся высеченными из мрамора — прекрасное и безжалостное божество. — Вы даже не представляете, как красивы сейчас, Уилл Грэм, — распахнутая рубашка, следы моих ногтей, губы в крови и этот взгляд... взгляд человека, который наконец-то оказался именно там, где и должен быть. Он убирает руку с его шеи, на что мужчина хрипло выдыхает, и начинает неторопливо, методично расстегивать пуговицы собственной рубашки — одну за другой, не сводя с него глаз. Каждое его движение выверено, лишено спешки. Он растягивает момент, заставляя Грэма ждать, желать, изнывать... — Боль. Желание. Принадлежность. Вы хотите всего сразу. Это прекрасно. Но я предпочитаю смаковать каждое мгновение. Вы — изысканное блюдо, Уилл, и я намерен насладиться вами так, как не наслаждался никем и никогда... Рубашка падает на пол. Он наклоняется и расстегивает ремень на джинсах, медленно, не разрывая зрительного контакта. Сердце Уилла, казалось, заглушало своим биением даже звук бляшки ремня на собственных джинсах, которые вот-вот исчезнут прочь. Жар бил в голову, все вокруг казалось настолько нереальным, будто бы и ничего не происходило вовсе. Уилл коснулся рукой оголенного плеча психиатра, ощущая рельеф мышц, затем груди, а следом предплечья. Он ощащал его настолько близко, настолько открыто, как никогда и никого в жизни. — Только прошу вас, отбросьте показную нежность, мы ведь обнажаем еще и наши души... — шепотом произнес Грэмм, наблюдая за мужчиной и прерывисто выдыхая. Ганнибал замирает на мгновение, услышав эти слова. Его глаза вспыхивают — темный огонь, в котором не осталось ничего от сдержанного психиатра. Только голод. Только желание, копившееся годами. — Вы правы, Уилл, никакой нежности. Мы не созданы для нежности. Мы созданы для того, чтобы пожирать друг друга. В прямом и переносном смысле. Одним резким движением он срывает с него и так стянутые ниже бедер джинсы. Его пальцы впиваются в кожу бдедных ягодиц сильно, до синяков, до новой вспышки боли, от которой у профайлера перехватывает дыхание и он громко всхлипывает. Ганнибал наклоняется к уху, и его шепот обжигает. — Я буду таким, какой я есть — целиком и полностью. Вы увидите мою душу без прикрас. А я увижу вашу, — он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в чужие, прикрытые глаза, — Скажите мне, чего вы хотите прямо сейчас. Я хочу услышать эти слова из ваших уст. Без увиливаний. Без «связи». Конкретно. Что мне сделать с вами, Уилл? — Мхаа... Я хочу ощутить вас полностью, Ганнибал, понять вас полностью, услышать ваш голос, хочу что бы вы донесли ваши мысли в самой грубой и глубокой форме, вбили в меня вашу суть до крови, ощутить ваш язык общения на себе... Уилл говорил так тонко и метафорично, что лишь Ганнибал мог бы понять его сейчас и он понял. Хищная ухмылка посетила губы психиатра и белье профайлера тот час отправилось прочь на пол к джинсам и ремню. Лектер избавил себя от оставшейся одежды и теперь он полностью обнажен и ничуть не смущен — наоборот, в каждом его движении сквозит абсолютная уверенность хищника в своей стихии. Он достает из прикроватной тумбы небольшой флакон, смазывая пальцы. — Мой язык общения. Вы так красиво это выразили, Уилл. Что ж, позвольте мне говорить с вами так, как я умею лучше всего... Он пристраивается между разведенных бедер. Одна рука с болью ложиться на талию, фиксируя чужое положение, а вторая скользит ниже. Пальцы изучающе проходятся по низу живота, паху и ягодицам. Без предупреждения, без подготовки, он входит в Грэма двумя пальцами, резко, глубоко, от чего тот резко просгулся в спине, когда так бесцеремонно и сразу в него вошли, мешая удовольствие с болью до крайней степени пошлости. Наконец он разрывает их зрительные контакт и его грубы оказываются на члене профайлера. Он проходится языком по всей его длинне, обводя им каждую венку, а после насаживается ртом практически до основания. Ощущая и видя, как Уилл выгибается под ним, от его действий, психиатр лишь сильнее сжимает его талию рукой, впиваясь в нее ногтями. Его голова делает ритмичные и быстрые движения, язык обводит головку члена, а пальцы грубее вбиваются в задницу. Грэм сжал между пальцев складки шелковой простыни, жмуря глаза и вздрагивая всем телом, когда пальцы левой руки психиатра все сильнее сжималась на его талии. Он не сдерживался и стонал от амбивалентности всех этих ощущений, от слияния их душ и всего, что за ними стоит, от боли, от возбуждения, от жаркой страсти и желания. — Чувствуете? Это мой язык. Не слова... Тогда слушайте внимательно. Я буду говорить с вами так до самого конца... Ганнибал наблюдал за ним с выражением абсолютного, хищного удовлетворения. Он добавил и третий палец, не снижая темпа, не давая привыкнуть — только сильнее, только глубже. Стоны Уилла в ответ на это, его высокий и одновременно хриплый голос, который начинал срываться лишь от пальцев — для него очевидно слаще любой музыки. — Не сдерживайтесь, Уилл. Я хочу слышать каждый звук, который вы издаете. Это тоже часть нашего разговора — и вы так красноречивы сейчас... Он наклонился и прикусил мочку его уха, затем провел языком по шее, по бьющейся в ней сонной артерии, кусая до боли, но рядом с ней. Грэмм вздрогнул от этого укуса, но лишь сильнее открыл для него шею, откидывая на подушку голову. Рука профайлера сжимала его плечо, так же больно. Пальцы Ганнибала внезапно покинули тело Уилла и он ощутил короткий миг пустоты. Но это было лишь для того, чтобы сменить их иным, чем-то куда более существенного размера. — Вы хотели, чтобы я вбил в вас свою суть, до крови и полного понимания. Я исполню ваше желание буквально... С этими словами Ганнибал входит в Уилла одним резким, глубоким толчком — без компромиссов, без пощады. Его ладонь снова ложится на горло, перекрывая дыхание ровно на грани, пока он замирает, давая мужчине прочувствовать каждую секунду этого всепоглощающего вторжения. — Анхаа..! Блять... — изгибаясь стонет, но уже не просто стонет, а почти кричит Грэм, зажмуривая глаза, вцепившись в простынь. Голова кружится все сильнее от резкого ощущения боли и возбуждения. На эту бесподобную реакцию, Лектер усмехается, беря ноги мужчины под колени и закидывая себе на плечи. От этой смены положения, Грэм ощущает импульс бесподобных ощущений, сопровождая их стоном. Склонившись ближе к Грэму, психиатр начинает спешно набирать темп, входя до конца и выходя почти на всю длинну. И минуты, казалось, не прошло, как без всякого приличия профайлера уже трахали так, что его собственных стонов на это просто не хватало. Дрожащие руки Уилла царапали спину психиатра до крови, ноги сводило редкой судорогой, а сердце выбивалось из груди. Вся спальня была погружена в пошлые звуки двух тел, их тяжелое и громкое дыхание, а стоны почти сорванного голоса, казалось, слышно было и за пределами дома. — Ганнибал... ахха... теперь моя очередь... Сквозь стоны все же смог произнести Уилл. Он смотрел на психиатра сквозь пряди своих кудрявых волос. На эти слова, мужчина остановился и улыбнулся через сбитое дыхание. Лектер вышел из чужого тела, падая на кровать рядом с ним. С большим упорством, пытаясь унять дрожь в ногах, Уилл привстал, разворачиваясь и садясь на Ганнибала сверху. Член вновь вошел до основания, под стоном, слетевшим с губ Уилла, когда он откинул голову. — Смена доминации, Уилл Грэм? — Да... — Ведь даже в таком положении мой член находится в вас, — усмехнулся психиатр, кладя руки на бедра профайлера и сжимая их, раздвигая. Конечно, Уилл знал, что слова Ганнибала были верными — как ни создавай иллюзию, а Он все равно останется главным в его собственной жизни. Даже сейчас, даже во время секса подобные мысли не покидали умы обоих. Грэм наклонился к лицу мужчины, впиваясь в его губы долгим и жарким поцелуем. Рука психиатра легла на его волосы, вплетая в кудри пальцы и сжимая их, что бы удержать, теперь — навсегда. Профайлер отстранился, немного выгибая спину и начал сам подниматься и опускаться бедрами на член Лектера. — Ахх блять! — простонал, стиснув зубы Уилл, но продолжая и дальше, даже набирая темп, двигать бедрами. — Вам больнее это делать в таком положении? — Д..да... — Но, в противовес своим словам , мужчина начал быстро насаживаться на член, каждый раз вздрагивая от боли и удовольствия. Еще очень давно одно и второе стало быть равным для Уилла. Ганнибала лишь добавил ему боли, сначала, тем что вновь поцарапал ногтями талию и живот, а затем, сжал, до будущих синяков, талию Грэма и начал помогать ему, ускоряя темп. Уилл перестал понимать, было ли это очередным сном, или вообще галлюцинацией вследствии энцефалита, во всяком случае, он больше не хотел этого понимать. Ни сейчас. Ни тогда, когда человек, которым он в тайне восхищался и к чьему идеалу он стремился, наконец рядом, до крайней степени извращения этого слова — рядом. «Акт секса равен акту каннибализма, тогда как второе сапостовимо по символизму с актом великой и точной манипуляции»