С драконом не холодно

Вечер опускался на городок тягучим, лавандовым сиропом. Солнце уже скрылось за черепичными крышами, но небо над лесом всё ещё пылало расплавленным золотом. Именно в этот час старый дракон вылетел по делам — ему нужно было забрать из кузницы новую цепь для котла и купить семян дикого льна. Он летел низко, стараясь держаться в тени облаков. Дракон был древним, а потому невыносимо одиноким. Его чешуя давно утратила глянцевый блеск мифрилового сокровища и стала матовой, темной, как запекшаяся кровь или старое красное дерево. Она плотно прилегала к телу, спускаясь от острых скул вниз по шее, прячась под ворот потертой холщовой накидки и уходя дорожкой вдоль позвоночника до самых лопаток. На плечах пластины были крупнее, грубее, словно природная броня, которую он тщетно пытался скрыть от человеческих глаз. Любая принцесса при виде такого создания не просто упала бы в обморок — она бы поседела от ужаса. Дракон глубоко вдохнул вечерний воздух, пахнущий остывающей пылью и цветущей липой, и тут его взгляд зацепился за фигуру у кромки ромашкового поля. Существо собирало цветы. Из-за спины оно походило на девушку: узкая талия, плавный изгиб бедра, длинные светлые волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы, которые спускались ниже поясницы мягкими волнами. Ветер лениво перебирал эти пряди, подсвечивая их последними лучами. Когда фигура обернулась, чтобы положить букет в плетеную корзину, дракон замер. Это был юноша. Лицо усыпано россыпью веснушек, похожих на золотую пыльцу, а глаза — огромные, выразительные, цвета летнего неба перед грозой. От такой красоты у древнего ящера пересохло в горле. Он забыл элементарный навык, которому учился тысячелетия назад. Мозг отдал команду махать крыльями, но мышцы свело странным параличом восторга. Воздух перестал держать тяжелое тело. Дракон камнем рухнул вниз, чудом успев трансформироваться прямо в воздухе. Удар о землю выбил из него дух, подняв облако пыли и перепугав полевых мышей. Очнулся он уже человеком. Пришлось тащиться в пекарню пешком, опираясь на трость, которой минуту назад был его собственный хвост. В тесном помещении сладко пахло корицей, горячим тестом и жженым сахаром. Хенджин (дракон носил это имя, когда выходил в люди) встал в самый темный угол, натянув капюшон так, что тот почти полностью скрывал лицо. Ему казалось, что если продавец увидит хотя бы кусочек серой кожи на его скуле, то поднимет крик. Но юноше-пекарю было не до того. К нему только что подошел сын местного булочника — румяный, широкоплечий парень, который как раз принес свежие сливки. Они смеялись, переговариваясь о чем-то своем, и Хенджину оставалось лишь скрипнуть зубами от досады. Сын пекаря тоже нравился ему, но сейчас все мысли выжгло другое видение. Светловолосый юноша вошел в дверь, звякнув колокольчиком. От него веяло полем и свободой. Он подошел к прилавку, поставил свою корзину с огромными ромашками прямо на бочку с мукой и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у порядочных людей замирает сердце. — Мне вот ту ковригу ржаного, три медовые пышки и миндальный рогалик, пожалуйста. Пекарь засуетился, заворачивая хлеб. Юноша полез в карман за монетами. При этом движении ткань его простой рубашки натянулась, очерчивая сильные плечи и ключицы. А когда он наклонился, чтобы поднять упавшую монету, край накидки Хенджина случайно соскользнул с его руки. Всего на секунду тусклый свет свечи отразился от крупной, темно-бордовой чешуйки на запястье. Звук удара металла о деревянный пол показался дракону пушечным выстрелом. Он резко дернул рукой, пряча конечность обратно в складки ткани, и едва не опрокинул стойку со специями. Юноша получил свой сверток, еще раз ослепительно улыбнулся сыну пекаря и вышел. Хенджин стоял столбом еще несколько минут. Пекарь вопросительно смотрел на него. Очнувшись, дракон прохрипел сорванным горлом: — Всё… всё заверните мне. И хлеба две буханки. И пирог с вишней. ... Феликс действительно был пугающе, невозможно стройным. Для человека, который с утра до вечера месит тяжелое тесто и ворочает мешки с мукой, он выглядел почти прозрачным — узкие запястья, тонкая шея, по которой так часто билась синяя жилка, и талию можно было обхватить двумя ладонями. Когда ветер задувал его светлые волосы на лицо, казалось, что порыв ветра может просто унести его прочь, словно сухой осенний лист. Сын кузнеца знал правду. Он не боялся дракона — в их роду страх перед огнем выжигали каленым железом еще в детстве. Кузнец лишь хмурил густые брови, глядя, как Хенджин (который для всех остальных оставался просто странноватым приезжим лекарем) сохнет на глазах. — Ты бы ел нормально, чудище чешуйчатое, — бурчал отец, когда думал, что сын не слышит. — Какой из тебя солид выйдет? Одна тень да кости. Мать вон плачет. Но дракон не мог «есть нормально». Его собственная пещера высоко в скалах была образцом спартанского порядка: холодный камень, выметенный дочиста, груда золота в углу, служившая вместо кресла, и ни одной лишней вещи. Там нечего было мыть или стирать. А здесь… Дракон сидел на толстой ветке старой липы прямо напротив окна Феликса, приняв человеческий облик. Внизу, под деревом, валялась пустая корзина из-под рогаликов — это уже третья за утро. Жевал он их механически, не чувствуя вкуса, пока взгляд метался между тропинкой к реке и кухней. Феликс то колол дрова во дворе — движения резкие, точные, от которых мышцы красиво проступают под тонкой тканью рубашки, — то выходил к самой кромке воды. Там он опускался на колени и долго-долго тер жесткой щеткой деревянный настил, смывая грязь после весеннего паводка. Вода ледяная, руки наверняка красные, а он все трет и трет, низко опустив голову. От такого зрелища у дракона внутри всё переворачивалось. Ему хотелось спуститься, вырвать эту дурацкую щетку, взять хрупкого парня на руки и отнести обратно к теплой печи. Но нельзя. Стоит ему подойти ближе чем на десять шагов, запах озона и серы выдаст его с головой. Или того хуже — зрачки предательски вспыхнут желтым в тени капюшона. Иногда Феликс варил суп. Он стоял у низкого кухонного окна, сосредоточенно кроша морковь. Солнечный свет падал на него сзади, подсвечивая пушок на скулах и превращая пшеничные волосы в нимб. Дракон жевал очередной миндальный круассан так громко, хрустя корочкой, что пару раз пугливо вздрагивал сам, но Феликс внизу только качал головой на какую-то свою мысль и продолжал помешивать бульон. «Суп, ну тут дело такое», — мрачно думал ящер, сглатывая сухую хлебную крошку. У людей еда требовала процесса. Собрать, почистить, сварить. А потом помыть котел. В пещере достаточно выдохнуть струю пламени — и посуда стерильна. Здесь же любая попытка помочь обернется катастрофой. Попробовал он как-то поправить покосившуюся поленницу, пока Феликс ходил за водой — случайно раскатал бревна на половину деревни. С тех пор помогал только издалека. Сегодня утром план созрел окончательно. Если слова недоступны, если близость убивает магией, нужно оставить материальное доказательство своей нежности. То, что согреет, но не сожжет. Едва небо на востоке стало сизым, дракон прокрался к дому пекаря. Тяжелый дубовый порог скрипнул под ногой, и Хенджин замер, похолодев, но изнутри доносилось только мерное сопение — семья спала. Он оставил плетеную корзину на ступеньках. Внутри, прикрытые льняной салфеткой, стыли свежие пышки с сахарной пудрой, еще дышащие жаром печи. Рядом — огромный букет полевых цветов, сорванных росистым утром: дикий цикорий, клевер и те самые ромашки. Он исчез в утреннем тумане быстрее, чем первый петух успел подать голос. Когда через час Феликс вышел на крыльцо босиком, ежась от росы, он сначала заметил цветы. Нагнулся, вдохнул терпкий аромат земли и лета. Коснулся пальцем бархатного лепестка клевера — они были влажными, значит, принесено совсем недавно. Затем увидел корзину. Поднял салфетку, и горячий пар ударил в лицо, пахнущий сливочным маслом и ванилью. Небо прохудилось окончательно. Дождь не просто лил — он стоял плотной, свинцовой стеной, прибивая к земле запахи мокрого леса и гари. Ветер завывал в кронах так тоскливо, что хотелось взвыть в ответ. Дракон сидел на толстой ветке старой ели прямо над крышей дома пекаря. Вода стекала с его носа крупными каплями. Плащ из грубой шерсти давно промок насквозь и стал тяжелее кольчуги, но улететь сил не было. Стоит ему оторваться от земли сейчас, сделать хоть один взмах крыльями, чтобы развернуться к своим скалам, как порыв ветра швырнет многотонную тушу прямиком в печную трубу Феликса. Или того хуже — впечатает чешуйчатую спину в стену амбара. Он жался к стволу, пытаясь стать плоским, невидимым. От холода это не спасало, зато изнутри поднимался спасительный жар. Драконий огонь согревал легкие, прокатывался по венам расплавленным золотом. От макушки валил густой пар, а под корой дерева, за которое он случайно задел плечом, начало угрожающе потрескивать. Еще немного — и старая ель вспыхнет гигантским факелом посреди бушующей грозы, выдав его с головой. «Романтик проклятый», — рыкнул дракон сам на себя, втягивая голову в плечи и стараясь дышать через раз, чтобы остудить глотку. Какое тут величие? Какой ужас, наводимый на королевства? Он сидит на дереве, похожий на огромную, побитую молью ворону, и готов отдать левую лапу только за то, чтобы зайти в ту дверь внизу. Просто постучать. Снять тяжелые сапоги у порога. Сказать: «Феликс, там ливень, пустишь обсохнуть? У тебя супом пахнет». Ему до боли в сведенных челюстях хотелось обычного разговора. Услышать голос, который отвечает не со священным трепетом или паническим криком, а устало и буднично. Когда сверкнула особо яркая молния, расколовшая небо пополам, решение созрело окончательно. Если природа против него, придется идти против природы. До ведьминой хижины он долетел меньше чем за минуту, забыв об осторожности. Промокший, жалкий, дымящийся. Перед посадкой пришлось резко затормозить когтями о каменистую почву, оставив в ней глубокие борозды — иначе инерция вынесла бы его сквозь бревенчатые стены. Внутри пахло сушеными травами, старым воском и кислым молоком. Ведьма сидела у очага, помешивая что-то в чугунке мутовкой, и даже не обернулась на звон дверного колокольчика. Тяжелая дубовая створка сорвалась с верхней петли от слишком резкого рывка дракона и теперь висела криво. — Сделай меня человеком, — пророкотал ящер, стряхивая воду с крыльев прямо на вязаный коврик. По полу зазмеились лужи. — Хотя бы на пару часов. Ведьма медленно повернула голову. Старое, морщинистое лицо пошло складками в ухмылке. Она прищурила единственный зрячий глаз, оглядывая гостя с головы до кончика хвоста. — Надо же, кто почтил старую женщину визитом. Сам небесный змей. И без приглашения. А я уж думала, мыши порог протоптали. Для чего тебе человечья шкура, красавец? Ты же вон какой особенный. Любая девка сама в пещеру прибежит, стоит тебе только выдохнуть в ее сторону. — Мне не любая! — громыхнул дракон так, что с полки посыпались банки с лягушками. Он осекся, кашлянул, прочищая горло, и добавил уже тише, почти сипло: — Мне надо. Срочно. Я… я поговорить хочу. Там дождь, понимаешь? Я дерево чуть не подпалил, пока грелся. Я больше не могу быть просто тенью на ветке! Он шагнул вперед, наступив тяжелым хвостом на край ступы для зелий. Деревяшка хрустнула. Ведьма цокнула языком, отложила мутовку и вытерла руки о передник. — Срочно ему. Золото принес? Дракон молча дернул лапой. Рядом с ним материализовался плотный холщовый мешок, перетянутый бечевкой. Он бросил его на пол. Мешок глухо звякнул металлом, проседая под собственным весом — золота там хватило бы купить половину графства вместе с жителями. Старуха даже не взглянула на плату. Она подошла ближе, бесстрашно задрала его перепончатое крыло, заглядывая под мышку, затем обошла кругом, пристально глядя на шею. ... Ведьмин котел исходил густым, едким паром. Зелье внутри кипело и пузырилось, переливаясь всеми оттенками гниющего болота — от буро-зеленого до мертвенно-лилового. Пахло оно жженым сахаром, болотной тиной и почему-то горькими слезами. — Ой, ну все девки в округе теперь твои будут, только пальцем помани, — хихикнула старуха, снимая варево с огня. — Чешуя твоя тю-тю, растворилась. Главное, не вздумай облизываться на них по старой привычке, зубы у тебя пока еще драконьи, напугаешь. Хенджин выхватил глиняную кружку из морщинистых рук, даже не почувствовав жара. Жидкость скользнула в горло густой, склизкой массой без всякого вкуса, зато с отвратительным металлическим послевкусием. Внутри живота словно перевернули жаровню с углями. Сквозь поры кожи пробился ледяной пот, зрение поплыло, а затем мир резко сузился до человеческих размеров. Тяжелый хвост исчез, оставив после себя лишь тянущую пустоту внизу позвоночника. Броня из темной чешуи осыпалась серой пылью прямо на ведьмины травяные коврики. Кожа стала бледной, уязвимой, человеческой. Только на скулах остались темные пигментные пятна — призраки былой брони, да глаза предательски сверкали золотом, но это уже можно было списать на отблески очага. Времени на раздумья не было. Магия работала быстро, но сгорала как сухой порох. Он сорвал с вешалки первый попавшийся плащ, нахлобучил капюшон по самые брови и вылетел за дверь под сплошную стену воды. До дома пекаря он добежал быстрее ветра, бормоча заготовленную фразу себе под нос, чтобы язык привык к новым связкам: — Я заблудился… Вы не знаете, где тут кузнец живет? Мне нужен меч… К тому моменту, когда ноги коснулись знакомого деревянного крыльца, слова превратились в бессвязный лепет. Холодная вода лилась за шиворот, сапоги чавкали при каждом шаге, полные жидкой грязи. Дракон, повелитель небес и гор золота, стоял перед дверью и мелко дрожал. Не от холода — от первобытного ужаса. Сердце колотилось о ребра так, что казалось, этот стук слышно на улице. Сил поднять руку и постучать просто не осталось. Сейчас Феликс откроет, увидит его, мокрого, жалкого, чужого, и скажет: «Вы кто такой? Убирайтесь». Но ждать больше было нельзя — человеческая форма начала давать сбой, пальцы едва заметно покалывало возвращающейся магией. Он толкнул тяжелую дубовую створку. Дверь распахнулась сама собой, бесшумно и легко, хотя петли давно требовали смазки. На пороге стоял Феликс. В простой льняной рубахе, подвязанной веревкой, со слегка растрепанными волосами. От него пахло домом — тестом, медом и теплом. Дракон открыл рот, чтобы выдать свою легенду, но вместо этого издал какой-то жалобный квакающий звук. Вода с полей его шляпы ручьем стекала прямо на новенькие кожаные сапоги, мгновенно образовывая лужу. — Проходите, — мягко сказал Феликс, отступая в сторону. Его голос окутывал лучше любого одеяла. — Я думал, кто там в стену бубнит. Что-то случилось? Ноги сами занесли Хенджина внутрь. Тепло печи ударило в лицо, заставляя зажмуриться. Парень ловко снял с гостя тяжелый, насквозь мокрый плащ, встряхнул его над лоханью для мытья посуды и повесил на специальный крюк у огня. Затем присел, взял дракона за щиколотку и чуть подтолкнул промокшие сапоги ближе к решетке, чтобы сохли. — Садитесь к столу. Чай сейчас согрею, вы же синий совсем. Феликс двигался плавно, совершенно обыденно, будто каждый день принимал у себя голых королей или потерявшихся путников. Он поставил на стол две глиняные кружки, от которых пошел густой пар. Сел напротив. Уставился своими огромными глазами цвета грозового неба. И молчал, ожидая объяснений. У дракона пересохло во рту. Румянец залил скулы таким густым цветом, что веснушки на их фоне почти потерялись. — Я… я дома перепутал наверное, — прохрипел он, глядя в свою кружку. — Мне надо меч. Кинжал. Что-то такое… внушительное. Он рискнул поднять взгляд. Феликс смотрел на него внимательно, чуть наклонив голову набок, и ни тени насмешки не было в его глазах. Только легкое беспокойство. ... Дракон краснел густым, совершенно человеческим румянцем. Жар заливал скулы так сильно, что веснушки на них казались почти черными. Он стоял посреди чужой кухни, с его плаща натекла уже целая лужа прямо в сапоги, а Феликс просто смотрел на него — не испуганно, не брезгливо, а с каким-то тихим, выжидательным участием. — Я могу заказать, завтра, — наконец выдавил из себя Хенджин, пытаясь унять дрожь в голосе. — Только нужен задаток. А вы… разве не видели тучи с утра? Или вас так сильно приспичило за новым кинжалом? Феликс чуть склонил голову набок. От этого простого движения сердце дракона пропустило удар и ухнуло куда-то в желудок. — Тучи странные сегодня, — задумчиво протянул пекарь, глядя в окно, по которому хлестал дождь. — То стоят стеной, то вроде как разойтись собираются. Может, зря вы ноги топтали по такой грязище… — Я совершенно не понимаю, когда он начнется! — слишком поспешно перебил дракон. — Они же могут и мимо пройти! Видимо, зря шел… Он осекся. В легенде была огромная, зияющая дыра размером с каретный сарай. Конь. Нужно было срочно придумать историю про коня, который якобы понес или сломал ногу, но от близости этого светловолосого парня мозг отказывался соображать, превращаясь в сладкую, горячую патоку. — Пешком? — мягко уточнил Феликс, словно подкидывая ему спасительную ветку. — Не из соседнего города надеюсь? До него полдня пути лесом. Или вы любите ходить пешком?.. Дракон мысленно взвыл. Ну конечно, пешие прогулки ради оружия в проливной ливень выглядят максимально подозрительно. Но отступать было поздно. — Из соседнего, — кивнул он, стараясь придать лицу выражение легкой одержимости. — Я просто узнал, что у вас тут делают красиво. Всякие техники разные. Травление стали, воронение, гравировка по серебру… Я любитель. Немного коллекционер. Готов ждать сколько угодно, лишь бы работа была тонкой. Пусть лучше думают, что он немного сумасшедший эстет, помешанный на клинках. Это безопаснее, чем признаться: «Я древний ящер, я сжег дерево над вашим домом, пока подглядывал, как вы трете крыльцо щеткой». Глаза Феликса удивленно расширились, а затем смягчились понимающей улыбкой. — О-о-о, так вы ценитель? Тогда вам точно к нашему мастеру Йену. У него рука легкая, такие узоры кладет на эфесы — глаз не оторвать. Правда, сейчас ярмарка скоро, заказов много. Придется подождать неделю, может, дней десять. Вы заходите завтра после обеда, мы составим эскиз. И оставьте задаток вон там, на полке. — Неделю? — переспросил дракон севшим голосом. Целая неделя вдали от этого окна, от запаха свежего хлеба, от вида согнутой спины над тазом с бельем. Для существа, живущего тысячелетиями, семь дней — ничто. Но сейчас этот срок показался ему вечностью. — Да, — кивнул Феликс. Он поднялся, зачерпнул ковшом воды из ведра и плеснул в лохань для мытья посуды. — Присаживайтесь ближе к печке, грейтесь. Сапоги снимите совсем, пусть сохнут. Куда ж вы сейчас пойдете, на вас нитки сухой нет. Суп вот-вот доварится, все равно остывает. От приглашения остаться внутри у дракона всё перевернулось. Человеческое тело оказалось предательски хрупким. Сердце колотилось где-то в горле, грозя пробить кадык, а внутренний жар, который обычно спокойно гудел в груди пламенем, теперь обжигал легкие. Ему казалось, что еще пара минут рядом с этим парнем, и магия человечности сгорит дотла вместе с ним самим, оставив на полу кучку пепла и темной чешуи. Но уйти он не мог. Хенджин неловко стянул второй сапог, подтянул табурет вплотную к открытой заслонке печи и вытянул руки ладонями к огню. Кожа покраснела от жара, но это приносило облегчение. — Спасибо, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — За чай. И за… понимание. Редко встретишь того, кто не шарахается от человека, готового отдать мешок золота за красивую железку. — Шарахаться глупо, — фыркнул Феликс откуда-то сбоку. Запахло укропом и вареным мясом. — Золото — оно тяжелое, его носить неудобно. А хороший клинок душу радует. Вы пейте, пейте, пока губы синие не стали. Смотреть зябко. ... Суп в тарелке Феликса давно остыл, превратившись в застывший жирный круг, но пекарь этого не замечал. Он смотрел на дверь, за которой скрылась высокая фигура гостя. В кухне пахло мокрой шерстью, озоном и чем-то неуловимо диким — так пахнет воздух сразу после удара молнии. Дракон вылетел из дома быстрее собственного визга. Ему казалось, что если он задержится еще хоть на мгновение, то совершит непоправимое: схватит Феликса за тонкие запястья, прижмет к теплой печи и начнет нести какой-то бессвязный бред о том, как красиво закатное солнце играет в его веснушках. — Я зайду завтра! — крикнул он уже с порога, натягивая влажную шляпу глубже на глаза. — Принесу подробное описание! Эскизы гарды, форму дола, всё-всё нарисую! И исчез. Не ушел шагом, а именно растворился в вечерних сумерках, словно его ветром сдуло. Только пара тяжелых капель дождя сорвалась с края крыши и звонко ударила по дощатому крыльцу там, где секунду назад стояли его сапоги. Феликс медленно подошел к окну, отодвинул занавеску. Улица была пуста. Лишь у плетня покачивалась под порывом ветра чья-то забытая бельевая веревка. Странный посетитель испарился так стремительно, будто за ним гналась стая демонов. Впрочем, учитывая запах, который остался висеть в прихожей… А Хенджин несся по раскисшей дороге обратно к скалам, оскальзываясь на мокрых камнях. Плащ он потерял где-то по пути. Человеческая личина трещала по швам. Магия ведьмы оказалась слишком жадной — она выедала силы быстрее, чем он рассчитывал. Сначала неприятно защипало кожу на скулах. Дракон провел рукой по лицу, надеясь стереть пот, но пальцы наткнулись на нечто твердое, бугристое, растущее прямо сквозь поры. Темная, почти черная чешуйка размером с ноготь прорезалась наружу. За ней тут же полезла вторая — на тыльной стороне ладони. Грудь сдавило тяжелым обручем — это ребра начали перестраиваться, расширяя грудную клетку для расправляющихся легких. Позвоночник прострелила острая боль — хвост пытался пробить человеческую плоть изнутри. Он ввалился в пещеру, едва дыша. Прохладный камень подземелья немного отрезвил, замедляя трансформацию, но процесс было уже не остановить. Кожа на руках пошла серыми пятнами, ногти вытянулись, загибаясь внутрь крепкими воронеными когтями. Человеческий румянец сошел, сменившись мертвенной бледностью. — Срочно! — прохрипел он, падая на четвереньки перед хихикающей ведьмой. Старуха сидела на сундуке и чистила яблоко серебряным ножом. — Еще раз! Зелье! Быстро! — А глазки-то уже желтеют, — протянула она, разглядывая вертикальные щели зрачков. — Что, милок, не поговорилось? Или ты просто побыл человеком настолько долго, насколько хватило твоего драконьего сердца? — Заткнись и вари! — рявкнул он, чувствуя, как челюсть начинает ныть от изменения прикуса. Зубы становились длиннее, опаснее. — Мне нужно закончить разговор! Я обещал принести эскизы! Если я заявлюсь туда сейчас… крылатый, дышащий огнем… он умрет от разрыва сердца! Главное — не напугать! Ведьма тяжело вздохнула, отложила нож и поплелась к котлу. Она знала эту лихорадку. Видела ее сотни раз у оборотней, вампиров и прочей нежити, влюбившейся в смертных. Это самая страшная болезнь на свете — когда древняя магия сгорает ради одного прикосновения. — Ты понимаешь, что каждый глоток этой дряни отрывает кусок от твоей души? — бурчала она, бросая в булькающее варево сушеные ягоды белладонны. — Третий раз за сутки. Твое нутро скоро станет похожим на решето. Как ты летать собрался, бескрылый романтик? — Никак, — просипел дракон, глядя на свои руки, которые снова приобретали нормальный человеческий вид, хотя кожа теперь казалась полупрозрачной, фарфоровой. — Полечу утром. Сейчас ночь, меня никто не должен видеть в небе над поселком. Дай мне четыре часа. Ровно четыре. Я только отдам рисунки и уйду. ... В главной зале родового гнезда, вырубленного прямо в сердце спящего вулкана, пахло гарью. Это был не тот благородный, горьковатый запах древесного угля из кузнечных углей, к которому принцев драконьей крови приучали с пеленой на глазах. Это была удушливая вонь плавленой шерсти, горелого лака и дешевого человеческого хлопка. В центре комнаты чернел провал — там, где еще утром стоял тяжелый дубовый шифоньер. Теперь от него остались лишь обугленные ножки, похожие на кости огромного животного, а вокруг них, словно траурный снег, кружились серые хлопья пепла. — Я же говорил, что лаванда успокаивает! — сокрушался отец, широкоплечий ящер цвета старой меди, сметая веником тлеющие угольки одежды в совок. От его дыхания по комнате гулял легкий сквозняк. Когда начался пожар, он дыхнул холодом так резко, что воздух зазвенел, как натянутая струна. Пламя умерло мгновенно, но ледяной панцирь намертво схватил остатки шкафа, и теперь отцу приходилось буквально выгрызать их каменными когтями, чтобы мама могла залить дыру водой. Вода зашипела, превращаясь в густой пар со сладким запахом гари, и только чудом не залила нижний этаж. На кровати, закутанный в три слоя тяжелого бархатного покрывала, сидел виновник переполоха. С первого взгляда любой смертный принял бы его за тяжелобольного: кожа юноши приобрела тревожный оттенок грозовой тучи, вдоль острых скул проступила мелкая, влажная синяя чешуя. Но самым жутким были глаза. Обычно они напоминали расплавленное золото, сейчас же радужка полыхала нездоровым багровым огнем, точь-в-точь как раскаленные угли в затухающем костре. Из ноздрей тонкой сизой струйкой тянулся дымок. Драконы не простывают. Их кровь горячее самого адского пламени, она способна переварить яд василиска и расплавить зачарованную сталь. Но этот конкретный принц чихнул так, что резной наличник над дверью пошел трещинами. Человеческая хворь оказалась коварной штукой — она оседлала его врожденную магию огня и превратила обычный приступ кашля в локальный апокалипсис для гардероба. Мать сидела рядом, механически перебирая пальцами складки своего шелкового платья. Ее гребень нервно подрагивал. Она привыкла лечить пробитые крылья после учебных боев, выводить токсины темной магии и штопать раны от серебряных клинков. Но лихорадка? Обычная человеческая сопливость у наследника знатнейшего рода? — Мы опозоримся, — прошипела она, глядя на синего сына. — Если Совет узнает, что потомок Первых Огненных валяется в постели из-за людской заразы… — Он не валяется, матушка, — прохрипело чудище, и голос его звучал низко, с металлическим скрежетом перегревшегося железа. — Он рисует. И это было правдой. Пока родители тушили спальню, юный дракон сбежал. Точнее, выполз через тайный ход, кутаясь в плащ, который скрывал цвет кожи, но совершенно не помогал против дрожи. Он добрался до Нижних Кварталов, пропахших кислым пивом и речной тиной, нашел нужную вывеску и толкнул тяжелую дверь кузни. Внутри пахло раскаленным металлом и мужским потом. Старый мастер-кузен даже бровью не повел, когда на пороге возник синий монстр с красными глазами. Кузнец давно работал на эту семью и знал: если клиент платит золотом высшей пробы, ему плевать, есть ли у заказчика хвост. Юноша молча положил на верстак свиток пергамента. На нем углем, твердой рукой, достойной гравировщика, был выведен эскиз меча. Длинный, хищный клинок сложной дамасской вязи, рукоять в форме расправляющего крылья феникса. Идеальные пропорции, математическая точность каждой линии. Под зорким, придирчивым взглядом старого мастера рисунок рождался почти час. Кузнец ворчал, заставлял перерисовывать дол (желобок на лезвии) трижды, пока изгиб не удовлетворил его суровому вкусу. ... Пшеничная мука въелась под ногти намертво. Руки по локоть были белыми, лицо — серым от усталости, а спину ломило так, будто он лично перетаскал все мешки с зерном из отцовского амбара. Но печь была холодна. Уже третий день на прилавке остывали нетронутые караваи, а бочонок для закваски покрылся сухой коркой. Пекарь-сын не мог работать. Он стоял у низкого окна своей каморки над лавкой, всматриваясь в суету рыночной площади, и перебирал в памяти приметы. Высокий. На голову выше самого рослого стражника у ворот. Красивый той хищной, холодной красотой, что заставляет деревенских девушек ронять ведра — большие, чуть раскосые глаза цвета старого янтаря или выдержанного виски, пухлые губы, изгиб которых казался слишком идеальным для смертного, и волосы — темные, густые, вечно находящиеся в творческом беспорядке, словно их хозяин только что встал с постели после бурной ночи. «Разве что в соседнем городе искать», — с тоской подумал юноша, провожая взглядом очередную телегу зеленщиц. Чужак появился из ниоткуда во время прошлого торгового дня. Не приехал на лошади, не пришел в купеческом обозе. Просто возник у лотка со сладкими булочками с маком, улыбнулся уголком рта, заплатил медью за три штуки, съел одну прямо там, осыпав воротник крошками, и растворился в толпе. Ни герба на одежде, ни привычного городского акцента. Словно туман принял форму человека, постоял немного и снова развеялся. Но вещи… Вещи были вполне материальными. Кижал и меч лежали сейчас в его сундуке, завернутые в промасленную холстину. Они ждали. Тяжелый боевой кижал с рукоятью в форме феникса приятно оттягивал руку даже сквозь ткань — идеальный баланс, выверенная сталь, которая никогда не затупится. Меч был изящнее, тоньше, предназначенный скорее для парадных выездов и дуэлей чести, но выкованный с такой любовью, что от него исходило едва уловимое тепло. Они стоили целое состояние. Одного лишь металла там было на годовую выручку пекарни, а работа мастера-кузнеца оценивалась в полцарства. Сын пекаря сглотнул вязкую слюну. Он знал цену этим клинкам не потому, что разбирался в оружии, а потому что видел золото, которое странный человек небрежным жестом высыпал на верстак кузнеца. Наследник древнего рода не скупился. Он может их оставить. Спрятать обратно под половицу, сделать вид, что ничего не было. Вернуть старому мастеру, сказав, что заказчик исчез. Любой здравомыслящий человек так бы и поступил — брать чужое, стоящее дороже твоего дома, опасно. За такие игрушки городская стража вздернет на дыбу просто ради интереса, чьи они. — Дела… — выдохнул пекарь, ударив кулаком по подоконнику. Старая рама жалобно скрипнула. В голове никак не укладывалось. Зачем? Зачем наследнику знатного рода, который дышит пламенем и спит, наверное, на горах золота, сдался подмастерье пекаря? Тот самый парень, чья самая большая авантюра в жизни — это украденная ночью краюха горячего хлеба? А ведь он приглашал его на ярмарку. Вспомнить только: солнце заливало площадь, пахло жареным мясом, дегтем и лошадьми. Незнакомец подошел сзади, пока юноша глазел на выставленные образцы лучшей городской кузни — какие-то невероятные алебарды и чеканные щиты. «Скучаешь?» — прозвучал тогда тихий голос прямо над ухом, заставив подпрыгнуть. — «Там, дальше по тракту, через две деревни, торжище побогаче будет. И изделия интереснее. Поедешь со мной?» Тогда это казалось шуткой. Пьяным бредом богатого бездельника. А потом последовал заказ на оружие, оплаченный вперед, прогулка вдоль реки, где чужой запах — смесь озона, далекой грозы и чего-то дикого, звериного — кружил голову сильнее молодого вина, и поцелуй в тени старой ивы, от которого земля буквально ушла из-под ног. ... Цена человечности Зелье оборотня обжигало гортань жидким льдом. Это была не та приятная прохлада отцовского дыхания, спасшего шкаф от огня. Это был мертвецкий холод могилы, ползущий по венам и вытесняющий родную, кипящую магию. Хенджин смотрел на свои руки. Еще минуту назад они были покрыты плотной, переливающейся на свету синей чешуей, твердой как сапфир, а когти могли вспороть каменную кладку. Сейчас кожа стала бледной, почти прозрачной, с синеватыми прожилками вен. Слишком тонкой. Оружие кузнеца казалось в этих руках непристойно тяжелым и грубым. Он чувствовал себя голым. Обнаженным не телом, но сутью. Превращение стоило ему целого состояния — того самого мешочка золота, что он отдал мастеру. Но страшнее было другое: каждая капля зелья сжигала его истинный срок жизни. Мать права. Сто лет — это щедрый дар судьбы для того, кто добровольно травит свою драконью кровь алхимией ради возможности пройтись по пыльным улицам. Страх перед зеркалом и булочной Он стоял перед мутноватым человеческим зеркалом в съемной комнате на постоялом дворе. Из стекла на него смотрел болезненно красивый юноша: большие темные глаза с легкой раскосинкой, пухлые губы, растрепанные волосы. Идеальная приманка. Люди тянулись к такой красоте инстинктивно. Но Хенджин знал правду. Под этим лицом скрывалась пасть, полная игольчатых зубов, способных перекусить стальную подкову. В моменты гнева или сильного желания радужка этого мальчика вспыхивала багровым пламенем, которое приходилось тушить усилием воли, закусывая губу до настоящей, красной крови. Как он придет? Синий дракон внутри него бился о ребра, требуя расправить крылья и спалить этот тесный чердак к демонам. А человек должен был идти пешком. Булочная сына пекаря пахла ванилью, дрожжами и уютом еще за десять шагов. Для дракона этот запах был оглушающим, слишком сладким, вызывающим спазмы в желудке, привыкшем к сырому мясу. Что скажут люди, если увидят его настоящего? Испугаются ли? О да. Они будут кричать. Будут бежать, звать стражу, хвататься за бесполезные железные вилки. Сын пекаря тоже испугается. Любовь любовью, но одно дело — целовать прекрасного незнакомца с глазами цвета ночи, и совсем другое — увидеть, как эти глаза заливает расплавленное золото, а лицо искажается нечеловеческой мукой трансформации. Признание без слов Поэтому Хенджин молчал. Его молчание было тяжелее свинца. Каждый раз, когда сын пекаря смеялся, запрокинув голову и показывая белоснежные зубы, Хенджину хотелось выть. Ему хотелось рассказать всё: про древний род, про пещеры полные самоцветов, про то, почему его кожа иногда становится прохладной на ощупь, словно камень. Про то, что тот пожар в их доме случился не из-за свечи — юный принц просто чихнул во сне от любви, едва сдержав столб пламени. Но язык немел. Как сказать: «Я люблю тебя так сильно, что готов стать пеплом через сто лет вместо тысячи, только бы держать тебя за руку»? Или хуже: «Кстати, я ем сырое мясо и могу случайно сжечь твою семью одним неловким вздохом»? Вместо слов он приносил подарки. Кижал и меч лежали сейчас в дешевой холщовой сумке, завернутые в рогожу. Человеческое оружие для отвода глаз. Настоящий подарок — огромный слиток мифрила, замаскированный под кусок обычного олова для починки крыши, — ждал своего часа. Феликс устал от догадок. Устал от того, как его милый — Хенджин — смотрит на него с немым обожанием в одну секунду, а в следующую просто исчезает, оставляя после себя лишь запах озона и остывающий след кружки на столе. То он целует так нежно, что подкашиваются колени, то пропадает на три дня без единой весточки: ни записки, ни голубя. «Я его выслежу», — мрачно решил Феликс, затягивая шнурки тяжелых городских ботинок. Бариста из него сегодня был никудышный — руки дрожали от смеси обиды и предвкушения. Следить за Хенджином оказалось проще, чем он думал. Тот даже не оглядывался, словно чувствовал себя в полной безопасности. Он шел по брусчатке центральной улицы своей обычной пружинистой походкой врача — уверенной, быстрой. Но едва город остался позади, сменившись редкими фермами, маршрут изменился. Хенджин свернул к Сухому ущелью — месту, куда горожане боялись ходить из-за камнепадов и дурной славы. Феликс выдохнул облачко пара. Здесь начинались скалы. Шершавые, острые, уходящие ввысь. Для обычного человека это была непреодолимая преграда, но Хенджин двигался по ним с пугающей грацией ящерицы. Он не искал удобные тропы — он просто находил малейшие выступы и трещины, цепляясь пальцами, которые казались слишком длинными для человеческих. Феликс полз следом, пачкая ладони в известковой пыли и шипя от боли, когда камни впивались в кожу. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, подъем закончился. Впереди была широкая площадка, скрытая от посторонних глаз массивным базальтовым козырьком. Идеальное укрытие. Пока людей нет. Хенджин шагнул в центр площадки, обернулся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, и замер. А потом просто упал. Не осел медленно, не сполз — рухнул на колени, будто у него разом перерезали все сухожилия. Его спина выгнулась дугой с таким хрустом, что Феликсу показалось, будто ломается позвоночник. И тут началось самое страшное. Кожа на шее Хенджина натянулась до предела, пошла волдырями, которые лопались с тихим звуком рвущейся ткани. Из-под нее полезла чешуя. Густая, плотная, цвета грозовой тучи над морем — глубокая, насыщенная синева. Пластинки росли прямо на глазах, пробиваясь сквозь рубашку и жилет влажными, остро заточенными лезвиями. Они формировали идеальный геометрический узор, покрывая ребра, ключицы, взбираясь на шею и кисти рук. Ткань одежды трещала и рвалась, не выдерживая давления растущего панциря. Парень корчился на камнях, запрокинув голову. Его рот был открыт в беззвучном крике — человеческая гортань перестраивалась, расширялась. Зубы во рту удлинились, превращаясь в частокол игл. Красные глаза вспыхнули в тени скал адским огнем. Это было похоже на рождение демона в ускоренной перемотке — мучительное, кровавое и абсолютно невозможное. Феликс вжался в камень за спиной. По спине ледяной змеей пополз первобытный ужас. Любой нормальный человек уже бежал бы вниз со всех ног, вопя о проклятии. Мозг кричал ему: «Беги! Это чудовище! Оно тебя сожрет!» Но ноги не слушались. Это же его Хенджин. Те же родинки на скуле, проступающие теперь на синей броне. Та же линия челюсти, пусть сейчас она и стала угловатой, звериной. И пахло от него не серой или гнилью, а тем самым горьковатым мылом, которым они пользовались дома, смешанным с запахом раскаленного металла. Страх был сильным, липким, перехватывающим дыхание, но он не пересиливал любовь. Любопытство и отчаянная привязанность оказались сильнее инстинкта самосохранения. Шуршание камней под ногами выдало его. Или Хенджин просто почувствовал присутствие родного тепла. Трансформация резко замедлилась. Синева перестала расползаться, оставив лицо частично человеческим, только с вертикальными зрачками и сетью мелких чешуек на висках. Из-за огромного валуна показалась встрепанная голова Феликса. Волосы стояли дыбом, накидка порвана о скалу, на щеке грязный развод. Он смотрел на это существо огромными, круглыми глазами, в которых плескался чистый шок пополам с нежностью. ... Феликс сделал шаг вперед, и мелкая каменная крошка хрустнула под его ботинком неестественно громко в повисшей тишине. — Хенджин, ты дракон? — голос баристы звучал хрипло, но абсолютно ровно. В нем не было паники, только звенящее осознание пазла, который наконец-то сложился. — Ты все время был им. Существо перед ним — наполовину человек, наполовину гора живой синевы — издало странный вибрирующий звук, похожий одновременно на рык раненого зверя и стон. Он закрыл лицо руками. Огромными ладонями с уже сформировавшимися, острыми как бритва черными когтями. Пластины чешуи на предплечьях лязгнули друг о друга с металлическим скрежетом. Он прятался. Древний ящер, способный спалить этот город дотла одним неловким вздохом, пытался спрятать свое уродство от парня, который пах ванилью. — Да, я дракон, — слова вырвались из него вместе с облачком сизого дыма, тут же растворившимся в холодном горном воздухе. Голос стал грубее, глубже, теперь он резонировал прямо в костях Феликса. — И я влюбился. В тебя. Сижу на дереве… смотрю, как ты режешь в суп овощи. Булочки крутишь на полотенце, чтобы муку стряхнуть. А я такой страшный. Бесполезный кусок камня. Как я мог подойти? Это признание ударило сильнее, чем вид трансформации. Феликс замер. Картина встала перед глазами пугающе ясно: огромный крылатый хищник сидит на ветке старой оливы напротив их окна, цепляясь за кору когтями, боясь пошевелиться, пока Феликс ругается на убежавшее молоко. — Не правда, — мягко возразил бариста, делая еще один осторожный шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра. — Ты необычный, слегка. У тебя температура тела скачет так, что кружки прилипают к рукам, и иногда ты забываешь моргать по пять минут. Но то, что внутри… — Феликс качнул головой, словно отмахиваясь от глупых мыслей. Его взгляд скользил по синим пластинам на шее Хенджина, изучая их текстуру — гладкую, переливающуюся, похожую на дорогой фарфор. — Ну подумаешь, чешуйки. С кем не бывает вообще. У Чанбина вон экзема третий год, и ничего, живем. Он говорил это буднично, просто констатируя факт, и именно эта обыденность сработала лучше любых заверений в вечной любви. Зверь внутри Хенджина растерялся. Угроза была снята с повестки дня простым упоминанием кожной болезни соседа. Хенджин впечатался спиной в базальтовый валун. Камень жалобно застонал под весом изменившегося тела. Холодная порода должна была принести облегчение перегревающейся коже, но сейчас она казалась ледяной. Он попытался отползти выше, втянуть голову в плечи, стать плоским, незаметным. Трансформация пошла вспять рывками — болезненно, некрасиво. Чешуя на лице начала трескаться и осыпаться серой пылью, обнажая бледную человеческую кожу, покрытую испариной. Феликс видел этот животный ужас. Видел, как дрожат массивные плечи. И понял, что если он сейчас отступит, Хенджин улетит навсегда — сожжет свои крылья об солнце или выпьет всю ведьмину отраву до последней капли, лишь бы больше никогда не показывать этого стыда. Поэтому Феликс остановился. Он перестал отходить. Просто стоял, загораживая собой выход с площадки, теплый, надежный, источающий запах свежей выпечки. Он смотрел прямо в вертикальные зрачки, которые никак не могли сфокусироваться. — Осталось убрать руки, — тихо сказал Феликс, протягивая свою ладонь. Она не дрожала. — Я хочу увидеть твое лицо. Мое милое чудовище. Воздух между ними натянулся струной. Хенджин издал тихий, надломленный всхлип — звук существа, которое три года жило в ожидании удара камнем, а получило протянутую руку. Медленно, миллиметр за миллиметром, черные когти начали разжиматься. Сначала показалась переносица — синяя, влажная, с едва заметным шрамом поперек (наверняка упал в детстве со шкафа). Затем плотно сжатые губы, острые кончики клыков, прикушивающие нижнюю губу от напряжения. И наконец глаза. Красные, полные слез, которые светились в сумерках ущелья, как два уголька. Феликс действительно не боялся. Совсем. Черные, острые как иглы клыки находились в опасной близости от его сонной артерии, но бариста даже не подумал отстраниться. Мозг отчаянно пытался кричать об опасности — «это монстр, у него когти, он дышит дымом», — но сердце отвечало тихим смехом. Это же все тот же парень. Тот самый Хенджин, который пришел под проливным дождем три месяца назад, стряхивая воду с волос прямо на порог булочной, потому что зонт вывернуло ветром. Те же глаза, просто сейчас в них горит настоящее пламя. Та же привычка хмурить одну бровь сильнее другой. Никто из горожан не видит, какой он внутри. Для них он просто красивый, немного странный врач со слишком холодными руками и взглядом, от которого становится не по себе. Они видят фасад. А Феликс видел того, кто тайком подкладывал лишние монеты в коробку для пожертвований у храма и всегда покупал две порции пирожных, «забывая» забрать вторую. Поэтому Феликс сделал то единственное, что казалось правильным. Он прижался к горячей груди, сложив ладони замком между лопаток дракона. Сквозь разорванную рубашку кожа обжигала даже сквозь ткань собственной куртки. — Тише, — прошептал он куда-то в ключицу Хенджина, чувствуя, как вибрация низкого рыка проходит сквозь все его тело. — Я здесь. Он слушал сердце. Оно грохотало не как человеческое — размеренное и мягкое. Это был набат, гулкий удар кузнечного молота о наковальню: бум-БАХ, бум-БАХ. Слишком быстро, рвано, панически. Драконье сердце билось в ужасе перед разоблачением, готовое в любой момент сбросить человеческий облик и взмыть в небо. Феликс чуть отстранился, чтобы посмотреть вниз. Ему нужно было убедиться самому. Он потрогал синие пластины на ключицах. Твердые. Не костяные, скорее похожие на полированный лазурит или очень прочное стекло. Но теплые. Живые. Под чешуей перекатывались мышцы, которые явно не помещались в обычный пиджак врача. — Надо же, — выдохнул Феликс с искренним детским любопытством, проводя пальцем по стыку двух пластин. — А они светятся, если тебя разозлить? В ответ раздался надломленный смешок, перешедший в шипение — горло еще не до конца приняло человеческую форму. Хенджин медленно опустил руки, которыми все еще пытался закрыть лицо, и замер, позволяя себя трогать. Он смотрел на макушку парня сверху вниз, и вертикальные зрачки расширялись, заполняя почти всю радужку. Никто никогда не касался его так. Без страха, без желания убить или изучить. Просто… прижимаясь, ища тепла. — Я не убегу, — глухо пообещал дракон, хотя каждая клетка его тела требовала расправить крылья и исчезнуть в облаках. Куда ему бежать? Обратно в пещеры, где золото кажется холодным, а вечность давит на плечи? Где нет запаха корицы по утрам? А куда ему еще идти? Кто еще будет смотреть на него вот так — словно он хрустальный и самый драгоценный одновременно? Где его вообще поцелуют так, будто это самое естественное действие на свете? Не ради статуса древнего рода, не из страха, а просто потому, что хочется почувствовать вкус персика на чужих губах. Мысли Феликса тем временем приняли совершенно практичный оборот. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Хенджину в глаза, и прищурился: — Ты мне помогал… Муку привозил с мельницы побыстрее, пока она не отсырела. Варенье брал где-то целыми партиями для булочек. Клубничное, инжирное… Дракон моргнул. Человеческим веком. Медленно и тяжело. — У меня есть связи, — буркнул он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Наверное, сам варил, — уверенно кивнул своим мыслям Феликс, поглаживая теплую синюю броню на плече любимого. — Персики, что ли, чистить умеет? Сидел там, наверное, весь в соке, хвост прятал… Хотя откуда у тебя хвост. Крылья, небось, в подвале прячешь? Хенджин приходил сам. Всегда под вечер, когда сумерки сгущались в густой синий кисель, а масляные фонари на улицах только начинали чадить. Он выбирал время идеального сумрака: еще достаточно светло, чтобы не переломать ноги на камнях, но уже темно настолько, что случайный прохожий примет огромную крылатую тень за причудливое облако или обман зрения. Он очень стеснялся. Не своей природы — к ней он давно привык, как люди привыкают к родимым пятнам. Хенджин стеснялся своего счастья. Ему казалось неприличным быть таким огромным, древним чудовищем и при этом испытывать трепет от мысли, что булочник Феликс оставил ему порцию остывающего рагу на крыльце. А Феликс ждал. Это стало их негласным ритуалом. Днем он был «Феликсом из пекарни» и которые обменивались вежливыми кивками. А вечером пекарь оставлял дверь черного хода чуть приоткрытой. Он не приводил дракона к себе домой намеренно — там действительно было нечего показывать. Одна тесная комната над лавкой, где помещается только узкая кровать да сундук. Но дракону туда и не нужно было. Настоящий дом Хенджина был там, внизу, в скалах у Сухого ущелья. Пещера оказалась обманчиво просторной. Никакого зловония, костей врагов или луж лавы. Там была нормальная жизнь. Широкая лежанка, застеленная мягкими шкурами (которые пахли озоном и домом), грубый деревянный стол и кухня, выдолбленная прямо в камне. Огромная кладовая-ледник, вырубленная в толще горы, ломилась от запасов: копченая оленина, бочонки с солеными огурцами, связки сушеных трав. Дракон оказался запасливым хозяином. Но проблема была во времени. У Феликса его катастрофически не хватало. Его день начинался затемно, когда даже самый отчаянный пьяница падал спать. Встать в четыре утра, пока камни еще холодные. Замесить тесто — тяжелая физическая работа, от которой ныли плечи. Сформовать булочки, рогалики, хлеб. Расставить всё это пышущее жаром великолепие на железный лист. Потом уборка — бесконечное отскребание муки от половиц. Раскладка товара на прилавок так, чтобы глаз радовался. Выходные? Они выдавались редко. Чтобы испечь те самые знаменитые булочки с персиком, мало просто захотеть. Надо встать до рассвета. Добраться до старой водяной мельницы на окраине, долго торговаться с угрюмым мельником за мешки первосортного помола. Погрузить тяжелые кули на телегу, трястись по ухабам обратно. Разгрузить пшеницу в амбаре отца. Наносить воды из колодца — два полных ведра для теста, плюс еще одно для умывания. Растопить печь сухими дровами так, чтобы жар распределялся идеально ровно. Всё расписано по минутам, иначе опара осядет, а корочка выйдет дубовой. И родители. Отец с матерью совсем сдали. Суставы крутило на погоду так, что старый пекарь едва ходил, опираясь на кочергу. Поэтому им отдали комнату — единственное помещение с настоящим окном и толстыми стенами. А сами старики перебрались жить за большую русскую печь, на широкую лежанку-теплушку. Там всегда стоял дух сушеной ромашки и топленого молока, там было теплее всего. В такой обстановке гость — тем более огромный огнедышащий ящер — казался бы настоящей катастрофой. Старики испугаются. Соседи увидят тень на стене, пойдут слухи, придет стража. Но этот конкретный гость… он им не мешал. Потому что он никогда не заходил внутрь человеческого дома. Феликс выносил угощение на улицу. Ставил чугунок с тушеным мясом или глубокую миску со вчерашними пирогами на нижнюю ступеньку крыльца, накрывая чистым льняным полотенцем, чтобы не остыло. Хенджин появлялся бесшумно. Садился рядом прямо на землю, складывая крылья вдоль спины. От него пахло свободой, диким медом и горячей медью. Он пил крепкий чай из большой глиняной кружки, которую Феликс специально купил для него — обычную, без изысков, ту, что приятно греет ладони. А на десерт поцелуй, нежный, осторожный. И такой нужный..