Трещины

      Кап. Кап. Кап.       Капли противно разбиваются о воду одна за другой, Эмма неприязненно морщит нос, с неохотой возвращаясь в дом. В ванную. В утробу. Вода в ванне давно остыла, не осталось даже следов пены, только ровное зеркало, которое тут же разбилось, стоило ей пошевелиться.       Она уснула?       Эммануэль сжимает переносицу сморщившимися подушечками пальцев и прикрывает глаза. Часы в спальне идут размеренно, как всегда, их спокойный ход ровен и похож на биение сердца. Тик. Тук. Так. Тук. Тук.       Тук.       Смутное чувство заставляет повернуть голову в сторону спальни. В великолепном круглом окне, выходящем на Фаустштрассе, нет ни ясного неба, ни розоватых пяточек заката, бьющего отбликами от окон дома напротив. На улице темно. Явно темнее шести часов вечера. Намного темнее.       Странно.       Должно быть, он задержался. И должно быть, не по своей вине. Дитеру Хельштрому не свойственно опаздывать. Вероятно, спустя три года работе всё-таки удалось увлечь его больше, чем молодая жена.       Кажется, она чересчур застращала прислугу, раз Марта её не разбудила. Сколько же она тут лежит, если успело так стемнеть? Дитеру не понравилось бы…       Но заставить себя встать из ванны Эммануэль не может. Прохладная вода не отпускает, напоминает о жизни, примораживает те участки, что торчат из воды скальным обломками. Вылезать всё-таки придётся, и на секунду — лишь на одну — она успевает пожалеть, что умудрилась отвыкнуть от того, что бы заканчивать самостоятельно. Ванна, кажется, всегда была их ритуалом.       Может, из-за сквозняка, а может, из-за размеренного тиканья, Эммануэль клонит в сон. Она ёрзает угрём по скользкому дну, укладываясь в чугунной постели с наименьшеим неудобством. Такой прекрасной тишины она уже давно…       Внизу скрипит.       Самая нижняя ступень по-сестрински шепчет: расслабься.       Всё на своих местах.       Скрипит вторая. Немногим, но быстрее, чем отзывается полированное дерево под ногами хозяина.       На своих ли?       Бежать некуда, прятаться бессмысленно, нырнуть и уплыть невозможно. Тот, кто поднимается по лестнице на второй этаж, спокоен, и отлично знает их дом, если восьмая ступенька пропускает его дальше без визга, приветствующего любого, кто в этом доме впервые, а прислуга не предлагает дождаться в гостиной. Тот, кто не боится быть обнаруженным. Тот, кто чувствует себя хозяином.       И Эммануэль ждёт.       Он появляется в проёме чёрной тенью, полы его плаща — нетопыриные крылья. В неспешных шагах — гулкий отклик сломанных позвонков по кафелю.       Ш-ш-шир, ш-ш-шир.       Часов больше не слышно.       Ланда садится на краешек ванны и окунает в воду ладонь. Красная лилия распускает свои лепестки, расползаясь по поверхности. Эммануэль ведёт взглядом выше, цепляется за скользкий кожаный рукав, впивается глазами в пуговицы плаща, почти ползком добирается до шеи и наконец заглядывает ему в лицо.       — Ты ничего этого не хотела, девочка, — Ганс опускает ладонь ниже, замачивая рукав выбившегося из-под плаща кителя; серое напитывается водой и под красными разводами становится неприятного бурого оттенка. — Теперь у тебя ничего и нет.       Шошанна укладывает висок на бортик, теперь она видит Ланду наклонённым. Почему-то сейчас голова кажется слишком тяжёлой для того, чтобы держать её ровно.       — Где мой сын?       — Сын? — Ганс оставляет брызги на кафельном полу, поворачиваясь корпусом к ней, и начинает снимать со второй руки перчатку. Кожа неприятно скрипит после попадания воды, звук мерзко ударяет в виски и оттого держать голову даже на бортике становится тяжелее. Хочется нырнуть. — Странно, что ты не задаёшься вопросом, где же твой муж. Дитер слишком пунктуален, чтобы опаздывать к любимой жене на два часа и десять минут.       Она не собирается спрашивать, и Ланда видит. Неудовлетворенно кусает губу, позволяя тишине повиснуть в просторной ванной с тёмными стенами, прерывая её лишь стуком капель о плитку.       — Ты ведь не считаешь его своим сыном.       Где-то, кажется, была бритва. Эммануэль ещё может попросить его передать ей небольшое лезвие, разве нет? Почему-то ей хочется верить, что он не откажет даме в просьбе.       — Посмотри на меня, — Ланда пригибается ближе, вытягивается вдоль борта и приподнимает её лицо за подбородок, серые глаза смотрят на Эммануэль и видят сломленную маленькую Шошанну, которая опустила руки и позволила большому серому волку загнать себя в угол. — Ведь ты не любишь этого ребёнка.       Ты не провела с ним вместе ни на день больше, чем нужно, чем того хотел Дитер. Ведь ребёнок был нужен Хельштрому. Это была его идеальная картинка. Посмотри на себя, ты не вписываешься ни в эту семью, ни в этот дом, как мазок чёрной краски в пейзаже Моне.       — Тебе не место здесь, Шошанна, — шепчет он почти у самых её губ, и в глазах его Шошанна видит фюсслевских демонов, — разве ты за эти годы настолько забыла своё настоящее имя, что не видишь ничего вокруг?       Она вздрагивает, остывшая вода идёт волнами и бьётся о чугунные стенки утробы. Что-то ворочается внутри, тяжёлое, грузное, как медведь в берлоге. Эммануэль колеблет плёнку воды, отстраняясь назад, высвобождая лицо из чужой хватки.       Мир как будто становится ярче, и неясное режущее чувство, преследующее её с того самого момента, как он появился в границах этой ванны, объясняется реальной причиной. Что-то на периферии начинает мозолить ей глаза, и Шошанна не может отвязаться от противного зуда, пока не поворачивает голову к проёму.       — Упс! Прошу прощения за ковёр, мадемуазель, надеюсь, в химчистке возьмутся за такой сложный заказ, — хмыкает Ланда, проследив за траекторией её взгляда.       Ребристые подошвы его сапог оставляют липкие следы, будто патоку разлили. Неприятные бурые отпечатки мозолят глаза, давят цветом, Шошанна смотрит на них и видит цвет человечьего нутра. На ковре, что тянется по всей их спальне, след от подошвы кажется чёрным, и Марта бы точно сошла на шипящую немецкую брань, кляня на чем свет стоит мужчину, посмевшего ступать по персидскому произведению искусства грязными ногами. Шошанна ведёт цепочку его шагов до самой ванны, останавливаясь на самой подошве, слегка покачивающейся в воздухе под неслышный ритм. Господи, почему нельзя было вытереть ноги в прихожей, это ведь так… Кап.       Рубиновая капля срывается вниз с каблука и разбивается о лужицу уже натекшей крови. Она заворожённо изучает брызги у его ног, а Ганс пристально следит за эмоциями на чужом уставшем лице.       — Тебя ничто здесь не держит, ты вольна уйти, — лицо с узкими скулами складывает губы в улыбку джокера, Ланда смотрит на неё с озорным прищуром, как будто снова играет с нерадивой пташкой, пытающейся храбриться перед ним со стаканом молока в руке. — Разве папа и мама хотели бы, чтобы их девочка прожила свою жизнь так?       Ланда поднимается, и ванна скрипит, выдыхая облегченно, словно тоже участвуя в их разговоре. Подошвы снова липнут к плитке, Эммануэль корёжит от этого хлюпающего звука. Хлюпает ещё — охотник оборачивается к ней и в вежливом недоумении склоняет голову, мол, что-нибудь ещё, фройляйн?       Что-нибудь. Ещё.       Шошанна упирается в бортики обеими руками и выдирает себя из застывающей патоки. Ланда услужливо подаёт ей руку, и Шошанна переступает стенку родного аквариума, величественно, как восходящая на престол королева. Она чувствует, как ступням становится холодно и липко.       — That's a bingo, — шепчет король, растягивая губы ещё шире. Чёрная кожа плаща падает ей на плечи.       Время оставлять прошлое в прошлом и не оглядываться назад.       Всё правильно.