Demon Seed

Скуривая уже вторую сигарету, Хонджун кивал тем, кто проходил мимо него, и коротко со всеми здоровался. Заходить внутрь не было никакого желания, хотя он встретился уже с дюжиной одноклассников, которые с радостью открывали двери ресторана, светя своими ублюдски-счастливыми лицами. Некоторые лица Хонджун даже узнавал, несмотря на пластику или возрастные изменения, их исказившие. Заходить внутрь ему совершенно не хотелось: он и сам не знал, что его, все-таки, сюда привело. Интерес? Скука? Или Хонджуну уже просто стало не важно, как, где и с кем находиться? Сделав спасительную затяжку, он отправил окурок в урну — прямо как предыдущий. Зажигалку он не убрал, и еще какое-то время вертел её в руках, окидывая взглядом оживленную улочку Сеула. Кто-то спешит по делам, кто-то с работы — домой, один лишь Хонджун стоит, глотая прохладный вечерний воздух, пытаясь заранее надышаться им и не задохнуться сразу же, как он окажется на встрече выпускников. Уже десять лет минуло с тех пор, как Хонджун последний раз ступал на порог школы. Воспоминания о ней были вязкими и противными, как харчок слюны на асфальте. Будь такая возможность, он с удовольствием сжег бы воспоминания юности дотла, затоптал бы пепел или закопал его поглубже, как нечто постыдное и компрометирующее. В особенности тот день. Он тогда стоял на коленях перед церковным алтарем. Отец, возвышаясь над ним, читал молитвы. А весь класс глазел на это. Но он не будет думать об этом. Не сегодня. И всё же он почему-то стоял сейчас здесь, перед входом в ресторан, за дверью которого уже собрались его одноклассники, и смотрел вперед, словно кого-то ждал… Открыв дверь, Хонджун тут же сунул руки в карманы и натянул самую обезоруживающую улыбку из своего арсенала. Конечно, он не блистал, но постарался выглядеть нормально, несмотря ярко-рыжую прическу, уложенную по-айдольски. Она явно не сочеталась с внешностью гостей, чьи лица Хонджун еще с трудом припоминал. Вот Миён, набравшая в весе, скорее всего после рождения третьего ребенка; рядом с ней Доён уже глотает пиво. Тот придурок ещё со школы скалил свои кривые зубы и, к несчастью, Хонджун теперь улыбнулся ему в ответ. — Ох, мы думали, ты не придешь, Ким Хонджун! Присаживайся! Свободным оказалось место между главной сплетницей класса и жирным идиотом, который мало того, что осмелился прийти на встречу, так еще и прибавил в весе. Хонджун из всех сил сдерживался, чтобы не приподнять верхнюю губу от омерзения, но все же уселся. Едва ли он был лучше честного работяги. Школьные годы вспоминались болезненно, но все же вспоминались. Еще и эти оценивающие взгляды, цепко изучающие его внешний вид: Хонджун был в майке, из-под ремня на штанах торчала клетчатая ткань, ногти — как обычно, в черном лаке, глаза немного подведены черным. Не то чтобы он старался особенно вырядиться — просто шел с работы. Там внешний вид имел очень большое значение, и вообще… — Хонджун, ты что, в айдолы заделался? Или, может, ты теперь в модельном? Пак Мина, та самая сплетница, с интересом его оглядела, а Хонджун лишь ещё шире улыбнулся. — Просто занимаюсь музыкой, — спокойно ответил он. — А ты как? Где работаешь? — Секретарша в офисе, в том самом, что стоит в центре, знаешь… Накрутив локон на палец, она чуть надула губы и похлопала глазками. Взяв бокал с шампанским, Хонджун сразу же залил его в себя целиком. Слабо. Для того, чтобы развидеть эту картину, понадобилась бы бутылка виски как минимум. — Не знаешь случайно, а он придет? Слюна сбилась в горле липким комом. Хонджун попытался сглотнуть, но вместо этого лишь сильно закашлялся. Он. Ну конечно. Хонджун прекрасно знал, о ком речь. Даже не посмотрев на Мину, он лишь пожал плечами и снова отпил шампанское. Все уже расселись и начали болтать о важном: об ипотеке, детях, питомцах, квартирах, деньгах и работе. Хонджун понимал, что из всех них, он, за эти десять лет, не обзавёлся ни одним из этих «атрибутов взрослой жизни». Не то, чтобы ему было от этого дискомфортно — скорее скучно. Его жизнь не была эталоном, не была чем-то достаточно значимым, чтобы кому-то о ней рассказывать. Заглушая свои мысли очередным бокальчиком шампанского, он услышал свист сидящих за столом. Не сразу поняв, отчего толпа так оживилась, Хонджун обернулся. Перед глазами возник молодой человек с аккуратно уложенной прической. Его белоснежная улыбка блестела в свете люстр ресторана. Пак Сонхва. Пальцы на бокале побелели на костяшках. Хонджун заставил себя их разжать. Кивнул пришедшему и сразу же отвернулся, будто совершенно его не ждал и даже не допускал мысли о встрече с ним. Дорогой костюм, галстук — всё как обычно, с иголочки. Лицо почти не изменилось, если не считать пропавшей юношеской припухлости. — Извините за опоздание, на работе задержали. Голос — глубокий, бархатистый, даже в нескольких сказанных словах слышится широкая улыбка. Нога Хонджуна под столом начала трястись, пока он отчаянно вздохнул и отставил бокал с шампанским. — Мы уже думали, что ты не придешь, Сонхва! Вот, садись напротив Хонджуна. Вы же дружили в школе, да? Всё ещё общаетесь? — Да нет, не особо, — ответил Сонхва, придерживая свой пиджак и сел прямо напротив Хонджуна. Одна встреча взглядом… и Хонджун чуть приподнимает подбородок, улыбаясь и игнорируя, как на мгновение потемнело в глазах. — Ты как обычно, без фанфар не заходишь, — комментирует он, чуть склонив голову. — А у тебя рожа будто ежа морского съел. Как обычно, — буднично вернул шпильку Сонхва и вежливо улыбнулся. Обмен колкостями проходил успешно, а Хонджун лишь глубже опускался в кресло, лениво поднимая очередной наполненный бокал. Шампанское пузырится: оно полупрозрачное, но при этом отдает золотом. Не таким, как в пиве, скорее более дорогим. Таким, которое Хонджун не стал бы пить, ведь это значит спустить деньги на ветер. А быстро напиться и чем-то вроде абсента или виски. Сонхва по-прежнему красив, шампанское идеально дополняет его ангельский лик. Дорогой костюм, явно сшитый на заказ, стоит наверное, как несколько вылазок Хонджуна за диджейскую стойку, стоит денег, на которые он мог бы питаться еще месяц. Вокруг Сонхва, как и в школьные годы, все вились, словно мухи, слетевшиеся на самый сладкий и тягучий мед. Или на говно. Тут уж как посмотреть. Хонджун вот смотрел на всё это отстраненно и лишь заливал свой пустой желудок алкоголем, зевая от скуки. Нынешний образ Сонхва — фальшивка, равно как и все эти полузнакомые лица. Наверное, они надеются, что Сонхва сейчас вывалит на стол пачку денег и избавит их от трат за этот ужин. «Сонхва, как у тебя на работе дела? Ты же в компании отца работаешь?” “Нашел себе женушку? Наверное, она у тебя какая-нибудь модель!» «Детей еще не завел для продолжения вашей династии?» Подперев подбородок рукой, Хонджун медленно поднял взгляд и увидел, как на лбу Сонхва проступила вена. Ему, очевидно не нравилось то, как бойко все разговоры начали скатились на его жизнь, финансы, семью и желания. Чёрные глаза лишь на мгновение метнулись к скучающему Хонджуну, на что последний улыбнулся. Хонджун не просто растянул уголки губ — он откровенно насмехался над тем, как Сонхва смешон в этом своем желании быть фальшивым, таким, как и раньше. Потому что по глазам видно — он не изменился. И Хонджун носком кроссовка подцепил край его дорогих штанов, так, чтобы коснуться кожи. Сколько еще времени прошло, прежде чем Сонхва ответил на все вопросы, удовлетворил нужду каждого быть услышанным именно его ушами, увиденным именно его глазами, Хонджун не знал. Не считал. Он понемногу пьянел, лишь слегка закинувшись закусками, и в какой-то момент засел в телефон, отвечая на сообщения Ю Джимин. Ю Джимин: Ты реально поперся на встречу выпускников? Я думала, ты их всех ненавидишь. Ким Хонджун: Ага, типа того. Просто со скуки, сегодня же выходной. Ю Джимин: Завтра хоть расскажи, кто там разбогател, а кто уже родил десять детей. Чисто чтобы понять, какие мы с тобой ничтожества. Ким Хонджун: Без проблем, устрою, не переживай. Усмехнувшись, Хонджун выключил экран телефона и поднялся. Допив шампанское залпом, он начал рыться в карманах в поисках сигареты и зажигалки. Его зажигалка была дорогой, из прочного металла, с узорами, похожими на картинки, что рисует мороз на стекле. По привычке скобля ногтем по каждому морозному завитку, Хонджун вышел наружу и вдохнул свежий воздух. Испытав некоторое облегчение того, что не он стал центром обсуждений сегодняшнего вечера, Хонджун расслабил доселе напряжённые плечи. Не приди Пак Сонхва, то Хонджуна продолжили бы расспрашивать о церкви, а о ней он уж очень не любил разговаривать. Вдохнув спасительные вредные пары, Хонджун тотчас выдохнул дым, вглядываясь в погружающуюся во тьму улицу. Людей стало заметно меньше, однако пятница напоминала о себе пьяницами и разгильдяями, коих в больших городах было немало, равно как и всякого другого сброда. К которому, честно говоря, Хонджун себя и причислял. Не сказать, что гордо — так, на бытовом уровне считал себя маргиналом, отшельником или просто музыкантом без продюсеров и других капиталистических акул общества. — Смотрю, скучаешь. Над ухом послышался до боли знакомый голос. Хонджун не дрогнул и лишь прикрыл рот сигаретой, пытаясь скрыть улыбку. — Слушать про то, какой ты пиздатый на протяжении часа — так себе удовольствие, — Хонджун наконец повернулся к Сонхва лицом. Тот достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар и ловко вынул длинными пальцами сигарету. — Стоило тебе уйти, как все тут же начали обсуждать твой прикид, — Сонхва поджигает сигарету, удерживая ее губами. — Специально так вырядился, как бандит малолетний? — Дай угадаю, — Хонджун вздернул бровь. — «Он же сын пастора, как можно носить такие обноски?» — Они думают, что ты пошел по стопам отца и тоже служишь Богу, — Сонхва немного наклоняется, чтобы взглянуть на лицо Хонджуна. — Но, судя по огоньку в глазах, занимаешься ты чем-то другим, я правильно понимаю? — Убери этот официоз, я — не те идиоты, — закатывает глаза Хонджун. — Огонек в глазах — это моча, которую мне сегодня наливали в бокал. Я собираюсь мотнуться в бар и нормально так напиться! Сонхва отвёл сигарету от рта, и Хонджун смог разглядеть до боли знакомые пухлые губы — со временем они стали ещё пунцовее, резко выделяясь на бронзовом лице. — Если я пробуду здесь еще хотя бы один ёбаный час, то из меня вытекут все жизненные силы, — Сонхва чуть прикрывает глаза. — так что ты обязан за компанию взять в бар и меня. — Обязан? Если заплатишь, я тебе и не такое сделаю, — усмехается Хонджун. — Но что я действительно обязан сделать, так это врезать тебе, ты так не думаешь? Веки Сонхвы едва дрогнули. Он прикусил губу и улыбнулся ещё шире. — За то, что съебался, ничего тебе не сказав? — Ага, типа того, — Хонджун положил руку ему на его плечо. — Молодчинка! Даже понял, в чем твой проеб. — Тебя и правда это все еще волнует? — Сонхва взглянул на руку на своем плече. — Все, что меня сейчас волнует — это наглотаться спиртного так, чтобы забыть нахер эту встречу выпускников, как будто ее и не было. А что ты там делал в своей Америке — это я могу, в целом, представить и без твоего красочного описания. Достав телефон, Хонджун быстро подрубил приложение для заказа такси, держа его на уровне их глаз, не боясь, что Сонхва туда заглянет. В губах — сигарета, на экране уже набирался адрес ближайшего знакомого бара. Везти Сонхва в какое-то презентабельное место не хотелось. К тому же тот сам согласился на любые условия. Или, по крайней мере, так думал Хонджун. Сев в такси, Хонджун не горел желанием много разговаривать с Сонхва. Всё, чего он хотел, о чём мечтал, о чем болело его сердце — это просто забыться. Стоило чему-то напомнить Хонджуну о прошлом, как он глушил это всё алкоголем, сигаретами, иногда травкой. Или же случайной сексуальной связью с каким-нибудь парнем, лица и имени которого он даже не вспомнит. Давняя привычная рутина. Сонхва же — призрак прошлого, который преследовал его все десять сложных лет — в этот самый момент сидел в костюме, нога — на ногу, красивый до такой степени, что у Хонджуна аж зубы сводило. В его глазах все то же тягучее желание и вызов, от которых кровь стыла в жилах. Только теперь Хонджун не был тем забитым маленьким мальчиком, который не знал, что делать со своим желанием, который много боялся, много курил за гаражами и прятал от глаз других в раздевалке побои на своём теле. Теперь вкус жизни был словно острым, ощутимым, но все таким же горьким. Закинув голову на спинку сиденья, Хонджун уставился в потолок салона автомобиля, поддавшись нахлынувшей тревоге. Она всегда возникала во время легкого опьянения и ее надо было душить в зародыше. По груди разлилось щемящее чувство паники, подпитанное болью, будто тысяча воспоминаний обрушилась разом на его исхудавшее, слабое тело. Закрыв глаза, Хонджун увидел Сонхва в школьной рубашке. Тот смотрел на него исподлобья в подсобке за раздевалкой. Медленно расстегивал пуговицу за пуговицей, оголяя свои уловатые подростковые плечи. Резко повернув голову, Хонджун уставился на его темный затылок. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось, становясь частым и прерывистым. Усмехнувшись этой своей реакции, Хонджун отвернулся и уставился в окно, больше не оборачиваясь. Через несколько минут перенося свои ставшие ватными ноги на асфальт, Хонджун быстро оглядел себя. Какие-то обноски, торчащая из ремня тряпка, громоздкие ботинки — он и правда походил либо на школьника-бандита, либо на какую-то попсовую рок-звезду. Сморщившись, Хонджун подождал, пока Сонхва его догонит, и быстро окинул его взглядом. На лице Сонхва застыло выражение недоумения, пока он рассматривал вывеску и сам вход в бар. — Это что, какой-то захудалый кабак? — с толикой омерзения произносит Сонхва. — Я только по таким и хожу, — встав перед ним, Хонджун наклоняется и распахивает руки в широком жесте. — Добро пожаловать в мой мир, зайка! Затем он разворачивается и открывает дверь с ноги: тут же пахнуло спиртным и табаком. На лице медленно расползается широкая улыбка, которую Хонджун уже не пытается скрыть. Сразу же направляясь к бару, Хонджун делает заказ на две текилы и оборачивается на Сонхва, для которого такое место явно было в новинку. Он рассматривает побелевшие от старости деревянные столы, жесткие скамейки рядом с ними. Барная стойка ничем не примечательна, но больше всего пугает обилие молодёжи, оглушительно чокающейся пивными кружками. — Текилу пьешь? Хотя мне без разницы, я уже её заказал, — пожимает плечами Хонджун. — Ты все такой же конченный, как и раньше, — меняется в лице Сонхва. — Тебя всегда тянуло в какие-то грязные места. Что тогда, что сейчас. — О, поверь, это еще не самое грязное место, в котором я бывал, — подмигивает Хонджун и передаёт Сонхва одну из рюмок. — Давай! За встречу! Заливая в себя с порога текилы, Хонджун тут же просит повторить заказ. — Мы так и будем здесь стоять? — нахмурился Сонхва, после того как опрокинул свою рюмку. — Не, вот, садись, — Хонджун двигает к нему барный стул. — Или слишком узко для твоей мажорской жопы? — Какая же ты сука, Ким Хонджун, — Сонхва смеется и садится на предложенный стул. Хонджун тоже уселся за стойку, чувствуя, как от барной духоты волосы липнут ко лбу. Хотя, может быть он просто вспотел, от внезапно накатившей тревоги, которая заставляла его и рюмку держать в руках с легким тремором. Стоит быстрее напиться: тогда это скользкое чувство уйдёт, и вместо этого приблизится истома. — Слушай, а церковь — это грязное место? Или ты так и ходишь туда каждое воскресенье помолиться за свою на всю голову отбитую семейку? — вбрасывает Хонджун, чуть щурясь и снова берясь за рюмку. — Я таким давно не занимаюсь. Знаешь, церкви у меня ассоциируются исключительно с тобой. — Вот пиздец. Это последнее, что я хотел бы напоминать. — Как твой отец? — Без понятия, я его уже лет восемь не видел, — пожимает плечами Хонджун. — Как из дома сбежал, так и все. Ни весточки, ничего. — Ты все-таки сам ушел? — неожиданно улыбается Сонхва. — Интересно, как твой побег оправдывал перед своими верующими твой папочка-Пастор? — Да хрен его знает! Сказал, наверное, что меня бес из дома украл. Они смеются. Хонджун смеется почти нервно, закидывая в себя уже третью рюмку. Горло жжёт, руки трясутся уже гораздо меньше, хотя разговоры о прошлом для Хонджуна — это всегда та ещё задачка. На пять с плюсом. Со звёздочкой. Поэтому руки у него все же немного взмокли, и Хонджун спрятал их за барной стойкой, поближе к коленями, чтобы в случае чего вытереть их об джинсы. — А ты чего вернулся в наш скромный Сеул из своей дражайшей Америки? — Хонджун щурится, глядя на Сонхва. Картинка перед глазами еще не мутнеет, но будто вот-вот собирается начать. — Братец мой прихворал, уже год прикован к постели, — Сонхва тоже выпивает рюмку. — Походу, стану преемником. — Ты? Чеболь второго сорта? Преемником? — у Хонджуна глаза из орбит чуть не вылезли. — Как же твоя семейка на это решилась? — Хуй их знает, лично я, знаешь ли, собираюсь им поднасрать, — Сонхва дергает бровью. — Хочу доказать, что я действительно второй сорт. — Ага-ага, — Хонджун кивает и выставляет руку. — Приятно познакомиться, я тоже второй сорт. Как им был, так им и остался. Рука Сонхва горячая, чуть крупнее его собственной. Он сжимает ее, и их ладони ходят вверх-вниз. Хонджун не сводит глаз с их рук — и вдруг на него накатывает тягучее, липкое, приторное желание, от которого всё тело становится ватным. Едва их руки разжались, он хватает рюмку и залпом опрокидывает текилу. — У тебя кто-нибудь есть? — сразу же стреляет вопросом Сонхва, пока рюмка Хонджуна снова наполняется. Запив подряд вторую текилу, Хонджун даже прыскает со смеху, будто Сонхва ляпнул какую-то глупость. — Отношения — это для отбитых наглухо, — отвечает он резко. — Только не говори, что ты в них состоишь… — Я тоже так считаю, — Сонхва не отстаёт — закидывает в себя очередную рюмку, — Отношения с тобой были моими первыми и последними. — Что, так не понравилось трахать меня в подсобке? — оскалился в улыбке Хонджун. — Да нет, знаешь! Для первого секса это было очень даже… хорошо. Физически ощущая, как слова Сонхва прошлись по всему телу, Хонджун прикусил губу. Словно кто-то сказал ему, что он важен, и что момент с ним запомнился надолго. Будто он не ничтожество и в целом даже хорош для первого секса, несмотря на то, как душно и больно было самому Хонджуну в этой школьной подсобке. — Повторил бы? — резко поворачивается к Сонхва Хонджун. Лицо Сонхва меняется, слегка вытягивается в удивлении. Губы приоткрываются — за ними Хонджун наблюдает очень внимательно. Его язык упираются в щеку — Хонджун чувствует возбуждение от одной лишь этой картины. Словно собака Павлова: всегда ждал, когда увидит это снова. Рука вновь начинает трястись, пока он опрокидывает в себя рюмку. — Да, повторил бы, трахнул бы тебя даже грубее, чем тогда! Ни один мускул на лице Сонхва не дрогнул от его собственных слов. Хонджун наблюдает за ним будто со стороны, несколько раз прокручивает у себя в голове то, что услышал. Рюмка, не без дрожи, ставится на стол. Немного наклоняясь, Хонджун заглядывает в глаза Сонхва и слегка наклоняет лицо, пока его веки открыливались до касания ресницами бровей. — Сделаешь мне одолжение? — шепчет он. — Выебешь меня прямо сейчас? Глаза Сонхва мутнеют, Хонджун следит за тем, как его «маска» спадает прямо на пол и наверняка теряется где-то между их ногами. Ожидал ли он такое услышать? Это было не важно, по лицу было ясно, что он готов нагнуть Хонджуна прямо здесь, на виду у всех гостей этого переполненного кабака. Этот взгляд был узнаваем до дрожи в коленях. В груди — необъяснимая боль, причём больно так, что Хонджун теряет связь с дыханием и прикрывает глаза, чтобы прийти в себя. — Где ты хочешь, чтобы я это сделал? Шепот прямо в лицо. Хонджун еще какое-то время ловит ртом воздух и размыкает дрожащие веки. — В туалете. Резко спрыгнув со стула, Хонджун разворачивается и идет налево, в туалет. Там всего одна кабинка с надписью «М», которую он выцепил глазами, и он открывает эту дверь. Из корзины для мусора торчит испачканная туалетная бумага, Хонджун морщит нос от запаха и заходит внутрь, тут же уперевшись руками в раковину. Немного поднимая лицо, он смотрит в зеркало и видит, что позади его уже стоит Сонхва, прикрывающий дверь. Щелчк. Защёлка замкнулась, два подёрнутых дымкой желания глаза смотрят на его отражение, ровно также, как Хонджун смотрит в ответ. — Ты правда хочешь это сделать? — немного хмурится Сонхва, но при этом подходит вплотную. Хмыкнув, Хонджун криво улыбается и опускает взгляд в раковину, в которой обнаруживает чьи-то размазанные зеленые сопли. — Когда это я умел тебе отказывать, Сонхва? — Хонджун поднимает глаза и смотрит на уверенное, почти хищное, знакомое от и до, лицо. Рука Сонхва скользит по его бедру, ее тепло чувствуется даже сквозь плотную ткань. Он прижимается вплотную, трется о джинсы Хонджуна, пока двумя руками расстегивает пуговицу на ширинке. Через мгновение и белье, и штаны с Хонджуна скатываются на ботинки. Властная рука берёт его подбородок, поворачивая к себе. — Как обычно. Только и умеешь, что пресмыкаться перед тем, кто лучше тебя, — шепчет Сонхва, опаляя жарким дыханием его щеку. Лицо Хонджуна озаряет улыбка, он чуть щурится, ощущая длинные цепкие пальцы на своих скулах. — В этой жизни кто угодно лучше меня, — шепчет в ответ. — Не мни себя самым главным. Едва Сонхва отстраняется, Хонджун роняет голову вниз — шея словно подламывается, не держит, и голова безвольно опускается к раковине. Улыбка пропадает, когда он слышит плевок и ощущает влажную руку, что проходится между его ягодиц. Не сказать, что Хонджун пытается уловить момент и как-то физически и морально подготовиться к тому, как грубо и быстро в него входят. Издав тихий вскрик, он со всей силы сжимает зубы, стараясь не издать громких звуков. Басы долбят в стены бара, и Хонджун не может сосредоточиться и из-за этой какофонии, и из-за того, как яростно входит в него Сонхва, сжимая рукой шею и задирая хонджуново лицо вверх. — Скажи, что ты мусор, — сбивчиво произносит Сонхва ему на ухо. Поднимая глаза на отражение в зеркале, Хонджун видит себя и сразу же скалится в злой улыбке. Сзади — Сонхва, его бедра бьются о ягодицы Хонджуна, вот только последний будто этого не ощущает. Точнее, он ощущает только зудящую боль, которая приводит его в сознание. — Ты ебешь мусор. Так кто из нас лучше? — заговорщически шепчет Хонджун, крепко сжимая холодную керамику раковины под ладонями. Сразу же закрыв глаза, чтобы больше не видеть себя в столь уязвимом положении, Хонджун хмурит брови, от нарастающей боли, от того, как пальцы Сонхва сжимают его сосок, будто собираясь стереть его в пыль. Движение стали резче, Хонджун всё больше напрягает руки, чтобы не биться об раковину. Только закрывая глаза, он видел себя в этой школьной спортивной подсобке, напрягающим тело, чтобы не трястись от ласковых касаний Сонхва, но они все равно пугали. Было больно. Очень больно. Хонджун тогда старался не издать и звука, чтобы Сонхва не понял, как ему больно. Что тогда, что сейчас. Сейчас же касания отнюдь можно было назвать ласковыми, это было более привычно, отчего Хонджун немного успокаивается, кусая внутреннюю сторону щеки до тех пор, пока не ощущает металлический привкус. — Сильнее. Чего так слабо? — шепчет Хонджун — Сломай меня. Сонхва хватает его за волосы, сгибая шею так, что Хонджуну кажется, что ещё немного, и затылком он коснеться спины. Издав легкий стон боли от такого натяжения, он, неожиданно для себя, широко улыбается, выпуская воздух через приоткрытый рот. — Ты всегда был просто моим развлечением, Хонджун, — тянет Сонхва, кусая его ухо. — Я прекрасно, блять, сука, — срывается на шипение Хонджун. — Знал свое место. Знал, что ты не способен на любовь. Хах, блять, откуда тебе знать, что это такое? Отпустив рыжие волосы, Сонхва резко берется сзади за шею Хонджуна и немного отстраняется, чтобы увеличить темп. Хонджун просто принимает, как и всегда принимал — дело привычки. Крепко закрыв глаза, он кусает губу. Ощущения странные. Ему казалось, что он отделился от тела, но боль возвращала его в сознание снова и снова. Ангелы истекают От моих грязных ласк Во мне нужда заразить Чтобы не было одиноко Несколько раз повторяя эти строчки в своей голове, Хонджун уже не понимал их значения и почему именно они вспомнились ему прямо сейчас. Почему в его голове заиграла именно эта музыка. Почему он был здесь. Почему ему было так больно. — Я кончу в тебя, — снова шепот на ухо. Хонджун лишь кивает, не понимая уже зачем и на что конкретно. Из пелены непонимания его выводит стон Сонхва. Прямо в ухо. Так красиво, словно самая вызывающая мелодия. Его глубокий голос, самый дорогой на свете, был знаком даже в таком обличии. Хонджун улыбается, так и не открыв глаз, пока Сонхва выходит из него, оставив ощущение прохлады. Колени не держат Хонджуна, он опускается вниз, на корточки, еще какое-то время не двигаясь. Сонхва молчит. Хонджун слышит, как он поправляет свои дорогущие брюки, как поправляет весь свой идеальный внешний вид и тяжело вздыхает. — Джун-а, одевайся, я довезу тебя до дома. — Нет. Хонджун приподнимается и начинает медленно одеваться — руки его не слушаются, слишком тяжелые. Каждый палец весил тонну, не меньше. — В смысле нет? Ты пьян, оттрахан, полагается доставить тебя домой, — голос Сонхва звучит чуть строже. —- Трахнул — сваливай, — Хонджун поднимает на него свои глаза. — Давай без лишних церемоний. — Что с тобой? — К чему эта забота от такого, как ты? — Хонджун приподнимает бровь. — Что тогда, что сейчас, пытаешься быть милым. Это мне не нужно. — Какой же ты… — Сонхва шипит сквозь зубы, его красивое лицо искривляется в злости. — Как скажешь. Но возьми хотя бы мой номер. Резко достав из внутреннего кармана визитку, он сунул ее Хонджуну. Даже не взглянув, Хонджун, который наконец-то застегнул джинсы и поправил висящие балахоны, взял визитку и тут же бросил ее на пол. Сонхва медленно проследил за тем, как картонка улетела прямиком к их ногам. Он развернулся к зеркалу, поправил галстук выдохнул, будто снова примерил свою маску. Выругавшись перед выходом, Сонхва развернулся и открыл дверь, на мгновение задержав руку на стене, а затем, все же, ушел, хлопнув дверью. После того, как дверь закрылась, Хонджун тут же бросился к унитазу, упав на колени. Дотерпев до этого момента, он исторг из себя всё, что выпил, и остался висеть над фаянсом, судорожно дыша. Неизвестно, сколько времени его так корёжило, пока по щекам не потекли слёзы — от того, что он так долго находился вниз головой. Глубоко дыша, он сунул руку в карман, пытаясь найти телефон. Набрав номер далеко не с первой попытки, он прислонил телефон к уху. Взгляд же был устремлён вниз, на пол, на ту самую визитку, так и оставшуюся нетронутой. — Ало, Джимин, ты пила? Довезешь меня до дома?