Исшедшие

Информационное агентство " The Truth " седьмого марта 2100 года опубликовало репортаж. Жирные буквы заголовка гласили: " Город внутри города. Молодой журналист о закрытой религиозной общине «Исшедших» ". Сверху читателя завлекала вырезка из сетевых карт, на которой один крохотный городской квартал старой застройки отсекал от тех, что покрупнее круг красной краски. Усталый взгляд опустился ниже. Палец скользнул по экрану и вот на самом верху уже заголовок, а иллюстрация скрылась и уступила место кирпичной кладке абзацев. ‎" Уже больше полувека на окраине нашего города живëт община людей, которых местные прозвали «исшедшими». С самого начала это были два десятка юношей и девушек, живших в одном доме. Сегодня они занимают целый квартал. Эти люди полностью независимы от окружающего мира. У них своя больница и школа, свои магазины и лавки и даже есть собственные служебные коллекторы. Никто из обычных людей не живëт в том районе. ‎Я, репортëр «The Truth» Дэниэл Джордан,  выяснил, кто же такие «исшедшие», как и чем они живут. ‎ ‎Хотя горожане относятся к ним холодно, а они сами предпочитают обеспечивать себя необходимым самостоятельно, предубеждений к непосвящëнным они не имеют и никак от них не огораживаются. Поэтому мой приезд не привлëк внимания. Я не знал, куда идти и к кому обращаться, – как не потеряться в лабиринте со «стенами» из ветхого кирпича, – и явно выглядел чужеродно в окружении спокойных и приветливых прохожих. У любой общины должен быть глава, что справедливо и для этих людей, однако их лидеры были известны только своей пастве и не сообщали о себе чужим. Я был первым не-«исшедшим», который познакомился с ними и надеюсь, что они не будут против, если я расскажу о них широкой публике. Но в ту минуту мне оставалось только наблюдать за местными, чтобы выяснить их обыденные привычки. Здесь время идëт совсем иначе, чем в остальном городе. Жители этого места, очевидно, совсем не пытаются сэкономить лишние минуты, чтобы отдохнуть, или поскорее добраться до нужного места. К опозданиям, как видно, они тоже относятся гораздо терпимее. Все «исшедшие» знакомы друг с другом и поэтому общаются вежливо и даже ласково. Они обращаются к собеседникам, как к " братьям " или к " сëстрам ". Я бродил по району, как бесплотный призрак, высматривая здание, что напоминало бы административное даже отдалëнно. ‎Наконец, меня окликнул чей-то тонкий голосок. ‎ ‎– Эй, чужак! Кто ты такой и что тебе от нас надо? ‎ ‎Я обернулся. Едва не вплотную ко мне стоял мальчишка лет одинадцати. ‎Я попытался мягко, пусть и уверенно, сделать наглецу замечание, но тот не дал мне даже открыть рот. ‎ ‎– Не-а, не трудись. Только чужаки шляются, как неприкаянные. Наши всегда знают, что делать и куда идти. ‎ ‎«Ну ладно. Я здесь гость, а он – один из хозяев. Он в своëм праве.» – подумал я и рассказал о себе и цели своей поездки. ‎ ‎– Это тебе надо спрашивать у кого-то из отцов или у матери. Вечером будет сходка и кто-нибудь из них будет выступать. Выслушай их, а после сходки я за тебя попрошу и, если согласятся, распросишь их. ‎– А когда вы соберëтесь послушать речь? ‎– В пять. ‎ ‎До пяти вечера было далеко и я стал уговаривать юного «аборигена» побыть моим проводником. ‎ ‎– И как же мне тебя звать? – Спросил я, когда мальчик всë-таки согласился. ‎– Йезекилем. – Ответил тот. ‎ ‎Некоторое время я пребывал в замешательстве. Немного людей в наше время носят подобные имена!А ведь я даже не помню, как его следует писать и тот вариант, который вы видете в этой статье, это передача того, как своë имя произносит его носитель. Йезекиль вëл за собой и рассказывал что-то с жаром. До меня доносились лишь отдельные имена: «Эзра», «Рахель», «Малахия», «Михаэль» и «Исаак», но и этого хватало с избытком. ‎ ‎Следующие несколько часов прошли незаметно. Рассказ вышел на удивление содержательным для ребëнка. Мои слова докажет то, что самый первый абзац – это краткий пересказ слов Йезекиля. ‎Его прервал какой-то звон. Я был немало удивлëн, когда из подрагивающего кармана куртки показался не телефон, а старинные часы. ‎ ‎– Пора. – Деловито заметил Йезекиль. ‎ ‎Мельком взглянув на циферблат, мальчишка захлопнул механизм, спрятал тот обратно и, сделав мне жест, быстро зашагал, а через некоторое время и вовсе пустился бегом. Нельзя не удивиться, как дети " исшедших ", будучи и по-взрослому серьëзны, и непосредственны, как их ровесники из мира за пределами старого квартала, могут становиться и сосредоточенными и игривыми так же легко, как если бы просто меняли маски. ‎ ‎" Дом собрания ", как называл это здание мой проводник, располагался на восточной окраине на малом, искусственном возвышении. На нëм стоял очень крупный куб, накрытый почти плоской крышей. По бокам от входа были две высокие башни. Это всë, что напоминало привычные нам дома-шпили, устремляющиеся к небу среди приплюснутых жилищ местных, которые скорее лежали на боках, нежели стояли прямо. ‎ ‎Йезекиль затерялся среди прихожан, а я, с трудом одëргивая себя от того, чтобы любознательно оглядывать постройку вблизи, всë же попытался выдать себя за одного из них. Скамей внутри не оказалось – все проповеди верующие слушают стоя. В зале царил полумрак и лишь на кафедре можно было различить несколько книг; вероятно, священные  писания. Я удивился, разве можно молиться в такой предельной скромности, граничащей с нищетой? ‎ ‎За столом со священными текстами возникла фигура в белом. По залу прокатился благоговейный шëпот. Проповедник поприветствовал паству в ответ. Голос выдавал в нëм человека преклонного возраста. Как мне удалось разглядеть, волосы уже поседели, но так и не начали выпадать. Он вскинул руку влево и взгляды присутствующих повернулись следом. В тот же миг сверху вниз пролился яркий свет. Только тогда я заметил, что вдоль стен над полом был балкон, с которого, очевидно, и включили прожектор. ‎Тьма, которая отступала по мановению руки священнослужителя, – это было впечатляюще! Но интереснее всего то, что стало видно: стена оказалась расписана фреской. Священник повëл рассказ о временах задолго до основания общины. Луч неспешно двигался дальше, следуя за ходом истории, открывая взгляду новое и пряча в темноту старое. Но мне не доставало речей проповеди: человек в белом открывал только то, что считал нужным открыть, а надо было узнать всë с самого начала! ‎ ‎Стараясь привлекать как можно меньше внимания, я пробирался ко входу. Изучать содержание фрески, будто наскальные рисунки в тëмной пещере, пришлось с большим трудом, но кое-что я всë же сумел выяснить. Согласно иконографии «исшедших» некогда человечество вело войну против существ с треугольными головами, как у крокодилов. Кровопролитие длилось до тех пор, пока некий человек с белоснежными волосами не привëл существам стадо из людских детей. За это существо в богатых одеждах (скорее всего, это был царь,) назначил Предателя, как я буду называть его до некоторых пор, пастухом над человеческим стадом, а само стадо повелел огородить забором. Нетрудно догадаться, что сравнение со стадом и пребывание в «загоне» – не что иное, как метафора пленения и рабства, которое пережили предки " исшедших " в стране существ. Со временем Предатель сам стал подражать царю существ, а вместо себя сторожить стадо поставил некую женщину. ‎ ‎Внезапно монотонный, вводящий в транс голос замолчал. Краем глаза я заметил, что прожектор погас и стало темно. Тотчас же отворились двери и Дом собрания пустил в своë нутро огни современного мира. Людской поток хлынул прочь, но я нарочно шëл медленнее всех, а у подножия ступеней и вовсе остановился. Последним из Дома собрания вышел проповедник, а сопровождал его Йезекиль. ‎ ‎– Вы, должно быть, тот, о ком мне рассказал Йезекиль... – вблизи оказалось, что хотя проповедник уже был на склоне лет, на его лице не виднелось морщин и от этого он смотрелся куда моложе. Стало видно, что он крепко задумался, когда выслушал меня. ‎ ‎– Простите, но я не ,могу рассказать не нашим о прошлом, если два других главы будут против. После собрания мы втроëм обычно пьëм чай. Пойдите со мной и попробуйте их уговорить. ‎ ‎Оказалось, что три лидера собирались на квартире Отца Нормана, как он мне представился. В комнате за резным столом с, сказать прямо, архаичным сервизом хозяина дожидались гости: ‎бородатый мужчина с чëрными волосами и женщина. Странно, но дама преклонных лет, чьи рыжие локоны уже начали тускнеть, предпочитала короткую стрижку со странно торчащей прядью и неотличимую от мужской одежду. ‎ ‎– Позвольте представить моих старых друзей: Рея и Эмму. Для вас Отца Рея и Матерь Эмму. ‎ ‎– Пожалуйста, садитесь с нами. Было бы неуважением вынуждать гостя просто смотреть на нашу трапезу. – пригласив меня за стол, Матерь Эмма налила мне чашку чая и поставила тарелку с печеньем. ‎ ‎Когда чай и закуски закончились, рассказывать обо мне закончил и Отец Норман. Первым высказался Отец Рей. ‎ ‎– Я против. Люди, родившиеся в этом мире и никогда не знавшие того, через что прошли мы, не смогут понять нашу историю. – В начале чаепития он не удостоил меня ничем, кроме быстрого взгляда и когда его грубый низкий голос зазвучал с явным осуждением, я невольно съëжился. ‎ ‎– Рей, ты слишком суров к этому юноше. Да, он не видел того, что видели мы и вся наша семья, но разве справедливо отказывать ему даже в надежде узнать нас? – Для пожилой женщины голос Матери Эммы звучал твëрдо и живо. ‎ ‎– Итого: Рей против, а ты, Эмма, – за. Что же до меня... – Отец Норман застыл наподобие статуи. Он погрузился в себя и, наконец взвесив доводы обеих сторон, объявил. ‎ ‎– Как преемник Уильяма Минервы, как первый из трëх глав семьи, я беру каждое слово человека, родившегося в этом мире, под свою ответственность. Я ‎сам открою чужим глазам и ушам наши мрачные годы, наши скитания и страдания в поисках родного мира среди алчущих пастей. ‎ ‎– Пусть будет так. – повиновался Отец Рей. ‎– Жаль, что не я буду рассказывать, но ты, Норман, красноречивее. – В тоне Матери Эммы смешались радость, за то что об их общине узнает больше людей, и тоска от того, что не она представит свою семью миру. ‎ ‎Улицы опустели, в окнах погас свет и двери Дома собрания открылись второй раз за день и первый раз в истории для не-«исшедшего». Отец Норман читал проповедь, освещая настенную фреску фонарëм. Он подробно комментировал каждую причудливую фигуру, каждое иносказание. Как уже говорилось, потомки предателя по имени Юлий Ратри назначали выросших девочек пастухами над человеческими стадами. ‎Пленение «исшедших» длилось до тех пор, пока патриарх дома Ратри по имени Якоб не проникся горем угнетëнных собратьев и виной за измену своего предка. На фреске он был изображëн в облике ангела, выводящего детей из загона. Но у Якоба был младший брат, Петер, который отверг путь искупления и спасения, убил брата и, захватив главенство в своей семье, попытался вернуть предков «исшедших» силой. Для этого царица существ, Бледнокожая Блудница, как называл еë Отец Норман, поставила Петера во главе своего войска. Казалось, человеческий род неизбежно настигнет страшная кара за стремление обрести свободу, но людей спас Уильям Минерва. Он был незаконнорождëнным сыном Якоба Ратри, далëким предком Отца Нормана и избранным самим Богом спасителем. Вместе с четырьмя своими учениками, наделëнными сверхчеловеческой силой, он наголову разбил войско существ, а дядю вынудил бежать. На последней части фрески столица существ была объята пламенем, а еë обитатели корчились в предсмертных муках, как обезглавленные змеи. Рядом на столбе – распятый Петер Ратри. Так же были казнены все мужчины из его рода, женщины – забиты до смерти, а дети – удушены. Такую кару Господь избрал для тех, кто предпочëл хищных тварей своим сородичам. В это же время освобождëнные люди покидали проклятый мир через светлые врата, возглавляемые двумя юношами – самим Уильямом Минервой с белыми, как снег, волосами и его сподвижником – с чëрными, – и рыжеволосой девушкой. ‎ ‎Мифология и ритуалистика закрытых религиозных общин могут быть поистине удивительны и мой репортаж – наглядное тому доказательство. «Исшедшие» живут так обособленно затем, чтобы обеспечить работой как можно больше своих собратьев по вере, которых они ищут по всему миру. ‎В заключение я выражу надежду, что эти люди станут более открытыми к непосвящëнным, чтобы как можно больше узнало об их необычном, старинном укладе и о пропитанных чувством светлой горести эпических историях, которые вдохновляют и учат их и по сей день. " ‎ ‎                                   *** ‎ ‎Закончив чтение, Отец Норман выключил планшет и отложил его в чемодан. Отведя взгляд от друзей детства, он положил голову на руку и закрыл глаза ладонью. И без того неприветливый Отец Рей сегодня был мрачнее ночной тени. Мать Эмма, с сожалением вздыхая, качала головой. ‎ ‎– Среди наших братьев есть такие, которые в совершенстве знают законы мира людей! И тот юнец, и его начальство должны ответить за ложь о нашей семье! – Вскочил Отец Рей и упëр руки в стол. ‎ ‎Матерь Эмма молчала. В памяти всплывали времена далëкого прошлого. Лица тех, кто отдал жизнь за жизни детей с ферм. Лукас. Юго. Изабелла. Воображение рисовало картины омерзительных оргий в королевском дворце. Вот пятеро жнецов, которые поплатились ранами за нанесëнные раны и жизнями за отнятые жизни. Наконец вот тот, по чьей вине ей самой и еë братьям и сëстрам пришлось пережить столько ужасов и горя и кто, трусливо сбежав от справедливого возмездия, оставил собственных родных на милость последователей Минервы. ‎ ‎Она закрыла глаза и, склонов голову, стала тихо молиться. ‎" Боже, пожалуйста, пусть они никогда не узнают правду! " – сложенные в священном жесте руки чуть подрагивали. Дверь гостиной отворилась. На пороге показалась детская фигурка. Мальчик лет одинадцати неспеша подошëл к Матери и, осторожно взяв за руку, прошептал. – Почему ты плачешь? Неужели чужак тебя обидел или обманул? Эмма посмотрела ему в глаза и крепко обняла. – Нет, Йезекиль. Он сделал всë, что хотел и рассказал о нас всем людям. Еë зелëные глаза стали похожи на молодую траву, покрытую утренней росой. ‎