Bloody Trigger

2008 год Март. Шестой класс начальной школы. Перемена. Джимин сидела на лавочке возле спортивной площадки и заклеивала порванные колготки найденным скотчем. Она только и думала о том, как получит от матери дома за новые капронки. Ничего не оставалось, кроме того, как стащить его у школьной медсестры. К ней подошла девочка в идеально отглаженной школьной форме, с аккуратным, будто острым каре и рюкзаком, который стоил больше, чем Джимин видела за всю жизнь. — Болит ? — спросила Минджон, глядя на пятна крови. — Нет, ни капли, — иронично буркнула Джи Минджон присела на корточки, достала из своего рюкзака белый, стерильный платок, такой будто только из стирки и протянула. — Держи. Мой папа говорит, что если человек терпит боль, значит, он достоин уважения. Джимин подняла глаза. Девочка, стоявшая перед ней, не улыбалась — как кукла с витрины, одаривала ее холодным взглядом, полным заинтересованности. Это была их первая встреча, для Джимин, которая навсегда запомнилась обеим по-разному. По словам Минджон для Джи, появление в тот день перед ней было чудом. «Никогда не видела таких», — как бы она описала необычных девочек. Все внимание было приковано к длинноволосой довольно бойкой девчонке. На самом деле чуда не было. Его не существовало. Винтер уже два года наблюдала за Кариной каждый день в школе. 2006 год. Май. Четвертый класс начальной школы. В один из вечеров Минджон шла домой после дополнительных занятий по английскому. Путь проходил мимо старого района, где жила Джимин. Она могла бы свернуть на главную улицу, могла бы пойти другой дорогой. Но ноги сами понесли её в ту сторону. «Просто посмотрю, где она живёт», — подумала Минджон. — «Ничего страшного». Она шла на расстоянии, держалась за спинами прохожих, пряталась за деревьями. Джимин не оборачивалась. Она шла медленно, ссутулившись, с рюкзаком, который был слишком большим для её худых плеч. Минджон видела, как Джимин завернула за угол, как прошла мимо старого забора, как открыла калитку и скрылась во дворе. Минджон остановилась. Она стояла за углом и смотрела на закрытую калитку. Сердце билось быстрее. В груди разливалось что-то горячее, почти болезненное. Она начала следить за ней и вне школы. Сначала один раз. Через неделю еще два. По личным наблюдениям заинтересованной Винтер, всё свободное время Карина проводила на заднем дворе своего дома. Она никогда не хотела возвращаться домой, где её ждала злая мать. Отца та потеряла еще до рождения; он умер, и что с ним случилось, Джимин не знает и не узнает никогда. Мать держалась, мягко говоря, плохо. Их дом был полупустым — вся техника давно продана ради того, чтобы прокормить себя и дочь. Комната Джимин выглядела как каморка: кровать и ящик старых пыльных игрушек, за которыми она в детстве ухаживала как могла. Единственным ее убежищем был задний двор. Там, за ржавым забором, пряталась старая детская площадка — качели с облезлой краской, горка с отломанным поручнем и покосившаяся песочница, в которой давно никто не играл. Джимин садилась на качели и просто смотрела в небо. Она ждала, пока все соседские дети разойдутся по домам, пока стихнут голоса и хлопанье дверей. Ждала, пока двор опустеет и станет тихо. Она оставалась там до тех пор, пока темнота не становилась густой и липкой, пока тени не начинали пугать её до дрожи. Только тогда, когда страх пересиливал желание не возвращаться домой, она медленно брела к подъезду. Мать почти никогда не бывала дома — работала с утра до ночи, хваталась за любую подработку, чтобы свести концы с концами. Когда же она возвращалась, в доме повисала тяжёлая, колючая тишина. Она была строгой до жестокости: за каждую провинность — крик, за каждую двойку — молчаливое наказание. Карина не помнила, когда в последний раз слышала от неё тёплое слово. Иногда ей казалось, что мать видит в ней не дочь, а напоминание о том, какой тяжелой стала ее жизнь. И Джимин научилась не попадаться на глаза, не раздражать, не просить — просто ждать, пока мать снова уйдет на работу. Каждый день, после школы, Винтер находила Джимин глазами в коридоре, видела, как та выходит из класса, и шла следом. Она научилась держать дистанцию — ровно столько, чтобы не потерять Джимин из виду, но и не быть замеченной. Она знала каждый поворот, каждый переулок, каждую трещину на тротуаре по пути Джимин домой. Она знала, что Джимин никогда не заходит в магазины, потому что у неё нет денег. Что она обходит стороной компании одноклассников, чтобы не услышать смех в свою сторону. Что она задерживается на заднем дворе до темноты, потому что не хочет возвращаться домой. Винтер стояла за углом и смотрела. Смотрела, как Джимин садится на качели с облезлой краской, как открывает книгу, как поправляет волосы, упавшие на глаза. Смотрела, как та кусает губу, сосредоточенно водя пальцем по строчкам. Смотрела на её старые кроссовки с отклеившейся подошвой, на выцветшую школьную форму. Она не подходила. Пока. Но каждый раз это было всё труднее. Руки чесались коснуться плеча Джимин. Голос внутри шептал: «Иди к ней. Скажи, что ты здесь.» Минджон сжимала кулаки до боли, заставляла себя дышать ровно и ждать. Потому что она знала: хорошая игра требует терпения. Хотя было ли это игрой для Винтер ? — точно нет. Для Винтер это были настоящие чувства, такие которые не вызывал никто. Два года. Она наблюдала два года. В школе, на переменах, в столовой, на улице — везде. Она знала о Джимин больше, чем та знала о себе. Она знала, что Джимин боится громких звуков, что у неё нет отца, что мать работает на двух работах и почти никогда не бывает дома. Знала, что Джимин любит читать и мечтает стать учительницей, но никогда никому об этом не говорит. Минджон — хотя нет, Винтер — знала всё. И ждала. Она ждала идеального момента, чтобы войти в жизнь Джимин не случайно, а как неизбежность. И она вошла. Винтер влилась в круг общения Джимин. Стала одной из самых близких ей подруг. Теперь она не пряталась за деревьями и углами — теперь она сидела рядом. На переменах, в столовой, на заднем дворе. Она улыбалась Джимин, смеялась над её шутками, помогала с домашними заданиями, делилась ланчем. Джимин сначала недоверчиво косилась на неё — слишком странным казалось, что кто-то вдруг захотел с ней дружить. Слишком идеальной была эта девочка с аккуратным каре, с чистой формой, с ланч-боксом, полным еды. Но Винтер была терпеливой. Она не давила. Она просто была рядом. День за днём, неделя за неделей. И Джимин привыкла. Она привыкла, что кто-то ждёт её после уроков, что кто-то сохраняет для нее пирожок в столовой, что кто-то смеется вместе с ней и не смотрит на её стоптанные кроссовки с осуждением. Она не знала, что каждый вечер Винтер открывает блокнот и записывает: День 13. 5 марта 2008 года. Она снова сидела на лавочке. Забавно, как она злится, когда никто не видит. Её губы сжимаются, брови хмурятся, но она не плачет. Никогда. Я проверяла. Она не плакала ни разу. Какая же она сильная. Мне нравится. P.S. Завтра возьму пластыри со звёздами. Она не откажется. --- День 106. 29 марта 2008 года. В столовой она снова не взяла обед. Сидела с водой и делала вид, что не голодна. Я видела, как её руки дрожали, когда она разворачивала хлеб, который принесла с собой. Старый, черствый. Она отломила кусочек и жевала очень долго, чтобы растянуть удовольствие. Я положила ей на стол свой кимбап. Сказала, что пересолила и не могу есть. Она не поверила, но взяла. Спасибо не сказала. Только посмотрела. В её взгляде было что-то странное — благодарность пополам с ненавистью. --- День 48. 17 мая 2006 года. Сегодня я пошла за ней. После школы. Не знаю, зачем. Просто ноги сами понесли. Она живёт в старом районе. Дом серый, обшарпанный. Забор ржавый, во дворе площадка, где уже никто не играет. Она села на качели и читала. Ветер дул, и её волосы разлетались. Я стояла за углом и не могла оторвать глаз. Мне хотелось подойти. Коснуться её. Сказать что-то. Но я не подошла. Пока не время. P.S. Она смотрит на небо, когда никто не видит. Так смотрят только те, кто хочет сбежать. Куда ты хочешь сбежать, Джимин? Я отправлюсь с тобой. --- День 73. 11 июня 2006 года. Я снова пошла за ней. Уже не могу остановиться. Это стало ритуалом. Я знаю все ее маршруты, все повороты, каждый шаг, который она делает. Сегодня она задержалась в парке. Сидела на скамейке и смотрела на уток. Я стояла за деревом и смотрела на неё. Она была прекрасна в своей тоске. Папа говорит, что важно выбирать сильных людей. Что слабые — это скучно. Но папа ошибается. Джимин сильная, но она слабая внутри. Это самое интересное сочетание. Я хочу ее собрать заново. По-своему. — День 94. 2 июля 2009 года. Сегодня я села рядом с ней на лавочку. Сказала: «Привет, Джимин. Можно я посижу с тобой?» Она посмотрела на меня так, будто я пришла с другой планеты. Но не прогнала. Мы молчали полчаса. Потом она спросила: «Ты почему такая странная?» Я сказала: «А ты почему всегда одна?» Она не ответила. Но я видела, что ей понравился мой вопрос. Она задумалась. Наверное, впервые кто-то спросил её об этом. P.S. У неё красивые глаза. Когда она смотрит на меня, я чувствую, что она видит не меня, а что-то другое. Надо сделать так, чтобы она видела только меня. --- День 124. 28 августа 2009 года. Мы уже месяц общаемся каждый день. Она привыкла ко мне. Ждёт меня после уроков, оставляет место рядом с собой, когда я не прихожу. Она купила новую заколку — дешевую, но красивую. Я сказала, что ей идёт. Она покраснела. Мне нравится, когда она краснеет. Мне нравится, когда она смотрит на меня. Мне нравится, что она отдает все внимание мне. P.S. Она сказала сегодня: «Ты единственная, кто не смотрит на меня как на грязь». Её голос дрожал. Я едва сдержала улыбку. --- День 240. 27 августа 2010 года. Карина плакала сегодня впервые. Я видела. Она думала, что никто не заметит, но я заметила. Она стояла за школой и дрожала. Мать снова кричала на неё по телефону. Я подошла и обняла её. Она не оттолкнула. Прижалась ко мне и плакала. Её плечи дрожали, и я чувствовала, как она ищет во мне опору. Я сказала ей: «Я всегда буду рядом. Ты можешь положиться на меня». Она поверила. Глупая Моя. --- День 277. 19 октября 2010 года. Она показала мне свою комнату. В первый раз позвала в гости. Матери не было. Мы сидели на полу, она показывала свои рисунки. Она не умеет рисовать — линии кривые, цвета блеклые. Но я сказала, что красиво. Она улыбнулась. Той улыбкой, которую я никогда раньше не видела. Искренней. Доверчивой. Я хочу эту улыбку. Хочу, чтобы она была только для меня. И так день за днём. Хуже. Интереснее. Она смотрела на неё в 2006-м, сидела рядом в 2008-м, обнимала в 2010-м, сходила с ума в 2014-м. Всё это — один миг. Винтер погружалась в свою Карину. В придуманную. В ту, что существовала только у неё в голове — идеальную, послушную, созданную по её лекалам. Она продумала всё. До мельчайших жестов. До дрожи в голосе. До того, как Карина должна дышать. Она знала, какой должна быть её улыбка, как она должна смотреть, когда просит, как молчать, когда ей больно. Карина в её голове стала марионеткой. Только Винтер дергала за нити. И нити эти впивались в пальцы до крови. Её идеи становились безумными. Потом — грязными. Она истерзала Карину внутри себя сотни раз. Перебирала ее, как колоду карт, снова и снова, трактовала так, как хочет. Не было ни минуты, чтобы Винтер о ней не думала. Ни секунды. Ни вдоха без имени Карины. Она растворялась в ней. Точно сахар в кофе. Исчезала без следа, оставляя только сладкий, тошнотворный привкус. 2011 Вместе с ней росло ее безумие. То, что она взращивала в себе годами. Оно пускало корни глубже, плело свои стебли вокруг каждого её вдоха, оплетало рёбра, сжималось в груди. Выпускной класс приближался. Быстрее, чем она готова была принять. Она боялась. Впервые за много лет — по-настоящему. Боялась потерять Карину. Хотя знала — не допустит. Никогда. Но страх не слушался рассудка. Он жил в ней отдельно, как вторая сущность. Ей снились кошмары. Каждую ночь. В них Карина исчезала — растворялась в воздухе, как дым, оставляя только пустоту. Винтер просыпалась в поту, с мокрыми щеками и криком, застрявшим в горле. А потом — рвала на себе волосы. Схватывала пряди и тянула, пока кожа не начинала болеть, пока боль не пересиливала панику. Все бесило ее. Всё, что шло не по плану. Каждая случайность, каждое «нет», каждое движение, которое Карина делала не так, как было задумано. Она сжимала зубы так сильно, что слышала хруст. Стирала эмаль до крошки, до белой пыли, до осколков, что впивались в дёсны. Она смотрела на тех, кто подходил к Карине в школе. На каждую девочку, что смела коснуться её плеча. На каждую, кто улыбалась её Карине. Её глаза горели. Пальцы впивались в ладони до крови. Была готова вырвать им глаза. Разорвать их голыми руками. Она видела это так отчётливо, будто уже делала: как их лица превращаются в месиво, как хрустят кости, как темнеет в глазах от ярости. Лишь бы Карина была только её. Лишь бы никто не смел дышать с ней одним воздухом. С взрослением их связь стала только сильнее. Вы спросите: «А Карина не чувствовала того, что происходило за её спиной?» Чувствовала. Она считала Минджон странной, немного безумной. Важно знать: Винтер — нет, Минджон — никогда не перегибала палку. Она правда старалась дружить с Джимин. До момента, пока Винтер не вырывалась наружу. Это случалось не вдруг. Но всегда не вовремя. Взгляд. Тишина. Улыбка, которая не доходила до глаз. Джимин видела это, но не придавала значения. Списывала на своё воображение. А потом Винтер снова становилась Минджон. Весёлой. Заботливой. Идеальной. Минджон не всегда убавалось удержать себя в руках. Ее срыв впервые случился в конце восьмого класса. Осенью. Джимин и Минджон сидели на заднем дворе, как обычно. Джимин читала вслух — она любила это делать, когда никто не слышал. Минджон слушала. Всегда слушала. В тот вечер Джимин читала стихи. Про любовь. Про то, как кто-то ждёт кого-то у моря. — Слушай, — сказала Джимин, закрывая книгу. — А ты вообще влюблялась когда-нибудь? Минджон замерла. Не на секунду. На три. На пять. Тишина стала тягучей. — Влюблялась, — сказала она наконец. — И кто он? — улыбнулась Джимин. Минджон посмотрела на неё. Взгляд изменился. Стал глубже. Темнее. Тяжелее. — Ты, — сказала она. Джимин не расслышала. Или сделала вид. — Что? — Ты, — повторила Минджон. Голос стал чужим. — Я влюблена в тебя. Давно. Сильно. Невыносимо. Джимин застыла. Смех застрял в горле. — Ты шутишь? Минджон не ответила. Она смотрела. Просто смотрела. В этом взгляде не было игры. Не было шутки. Было только что-то голодное и холодное одновременно. Джимин отодвинулась. — Минджон, ты меня пугаешь. Минджон моргнула. Раз. Два. Три. Потом улыбнулась. Как обычно. Светло. Тепло. — Шучу, — сказала она. — Просто хотела посмотреть на твою реакцию. Ты такая забавная, когда пугаешься. Она засмеялась. Обычно. Легко. Но Джимин не забыла этот взгляд. И ту тишину, которая была до улыбки. Она списала на шутку. Потому что не могла поверить, что это правда. А Винтер тем вечером открыла блокнот и записала: «Первый раз. Она испугалась. Она отодвинулась. Ей страшно. Мне нравится. Теперь она знает. Даже если не верит. Но знает». Джимин не спала три ночи. Она лежала на матрасе, смотрела в потолок и прокручивала в голове тот момент. Снова и снова. Взгляд Минджон. Тишину. Голос, который стал чужим. «Ты». Она пыталась убедить себя: это была шутка. Просто шутка. Минджон всегда была странной, всегда любила проверять границы. Она просто хотела посмотреть на реакцию. Да. Точно. Но внутри, глубоко, что-то не успокаивалось. Джимин помнила этот взгляд. Он был не как у подруги. Не как у человека, который шутит. В нём было что-то такое. Что-то, от чего хотелось отодвинуться. Сбежать. На четвертый день она решила: это паранойя. Она привыкла к плохому, и теперь ей кажется, что даже хорошее — ловушка. Минджон не такая. Минджон добрая. Заботливая. Минджон спасла её. Через неделю Джимин снова сидела с Минджон в столовой. Всё было как обычно. Минджон болтала, смеялась, подкладывала ей еду. Но Джимин заметила: она больше не смотрит в глаза. Раньше Минджон всегда смотрела. Слишком долго. Слишком пристально. А теперь избегала. Джимин спросила: — Ты злишься на меня? Минджон подняла голову. Улыбнулась. — С чего ты взяла? — Ты не смотришь на меня, — сказала Джимин. — Раньше ты смотрела. А теперь — нет. Минджон замерла на секунду. Потом рассмеялась. — Ты слишком много думаешь, Джи. Я просто устала. Она отвела глаза. Снова улыбнулась. Слишком быстро. Слишком ярко. Джимин кивнула. Но внутри застыло: она заметила. Она заметила ту долю секунды, когда улыбка не дошла до глаз. Когда Минджон чуть не сорвалась. И впервые Джимин подумала: «Что, если она не шутила?» Она отогнала эту мысль. Слишком страшно было её додумать. Теперь Джимин следила за Минджон. Не открыто. Неосознанно. Она замечала, как Минджон смотрит на других девочек, которые подходят к ней в школе. Смотрит слишком долго. Слишком холодно. Она видела, как Минджон сжимает вилку в столовой, когда кто-то садится за их стол. Как её пальцы белеют. Как на секунду улыбка пропадает, а потом возвращается. Джимин чувствовала. Нутром. Она привыкла чувствовать опасность — мать научила. Она знала, когда надо молчать, когда прятаться, когда уступать. Но здесь она не знала, что делать. Она не могла убежать — Минджон была единственным человеком. Единственным, кто ждал её. Единственным, кто давал тепло. Она не могла сказать — это разрушит всё. Их дружбу. Единственное хорошее в её жизни. Она просто ждала. Надеялась, что это пройдёт. Что ей показалось. Но страх не уходил. Он прятался в груди, сжимал горло по ночам и шептал: «Ты знаешь. Ты знаешь, что она не шутила». Джимин не хотела знать. Она хотела, чтобы всё было как раньше. До того вечера. До того взгляда. Последний раз они говорили в конце лета. Минджон позвала её в парк. Сказала, что хочет сказать что-то важное. Джимин пришла. Не могла не прийти. Они сидели на скамейке. Долго молчали. Потом Минджон сказала: — Ты боишься меня? Джимин не ответила. — Не бойся, — тихо сказала Минджон. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Она не врала. Она действительно не хотела делать больно. Она хотела владеть. Джимин кивнула. Сказала, что всё хорошо. Они разошлись. А через месяц Минджон уехала. За границу. По обмену. На два года. Джимин узнала об этом от общих знакомых. Минджон не сказала ей. Не написала. Не попрощалась. И в этом было что-то страшное: она просто исчезла. Джимин не знала, что чувствовать. Облегчение? Страх? Боль? Она ничего не чувствовала. Просто пустоту. Ту, что остаётся, когда долго ждёшь удара, а он не приходит. А потом пришло письмо. С печатью программы обмена. Для малоимущих семей. Она подала заявку ещё год назад, когда всё только начиналось, когда думала, что это её шанс вырваться. Забыла о нём. А теперь — ответ. Она прошла. Джимин смотрела на бумагу и не верила. Она уедет. На два года. В другую страну. Это был шанс. Не просто сбежать от матери. Не просто начать новую жизнь. А сбежать от всего. От того взгляда. От той тишины. От страха, который жил в груди и не уходил. Она почти не думала о Минджон. Только однажды, когда уже сидела в самолёте, когда город под крылом стал маленьким и чужим. «Она не знает, что я уехала», — пронеслось в голове. И что-то внутри сжалось. Минджон узнала о её отъезде через неделю после того, как Джимин улетела. Общие знакомые. Случайный разговор. Безразличный голос: «А ты не знала? Джимин уехала по обмену. На два года. Счастливица». Винтер застыла. В голове — пустота. Потом — взрыв. Она ничего не сказала. Улыбнулась. Кивнула. Как будто это не имело значения. А ночью — разбила зеркало в своей комнате. Голыми руками. Осколки впились в ладони. Кровь капала на пол. Она смотрела на своё отражение в разбитом стекле — сотни кусков, сотни лиц. И ни одно не было настоящим. «Она уехала. Она уехала, — стучало в голове. — Она не сказала мне. Она сбежала от меня». Потом — смех. Тихий, почти неслышный. Она смотрела на свою разбитую руку и улыбалась. «На два года, — подумала она. — Всего два года. Это ничего. Я подожду. Я всегда ждала». Она не знала, что два года станут вечностью. В первый год Винтер пыталась жить. Она ходила в школу. Улыбалась учителям. Общалась с одноклассниками. Играла роль Минджон. Идеальной ученицы. Хорошей девочки. Спокойной подруги. Но внутри — пустота. Такая, от которой хотелось выть. Она носила в рюкзаке старый платок Джимин. Тот самый, белый, что дала в первый день. Она сжимала его в кармане на уроках, вдыхала запах, который уже выветрился. Ей казалось, что если она его отпустит, то потеряет всё. По ночам она сидела в своей комнате и смотрела на фотографии. Их было много. Сделаны тайком. В школе. На переменах. Во дворе Джимин. Она знала, что это больно, но не могла остановиться. «Она там. Без меня. Она дышит без меня. Она смеётся без меня. Она живет без меня». Эти мысли разрывали её изнутри. Она перестала спать. Перестала есть. Всё, что она делала — ждала. Считала дни. 365. Потом 364. Потом 363. Она писала письма, которые никогда не отправляла. Тонны бумаги. Исписанные страницы. Рваные, скомканные, мокрые от слёз. «Ты сбежала от меня, — писала она однажды. — Но ты не знаешь, что я всегда найду тебя. Куда бы ты ни пошла. Кем бы ты ни стала. Ты моя. Ты всегда была моей». В год второй Счёт дней перестал помогать. Винтер начала сходить с ума. Не тихо. Не незаметно. Она перестала спать совсем. Она видела Карину везде: в коридорах школы, в толпе на улице, в отражении витрин. Она оборачивалась — и никого не было. Она начала разговаривать с ней. С той Кариной, что жила в её голове. Та была идеальной. Не сбегала. Не боялась. Не отворачивалась. — Ты скучала? — шептала она пустоте. — Я скучала. Ты даже не представляешь, как я скучала. Иногда она смеялась. Иногда плакала. Иногда билась головой о стену, чтобы остановить голоса. Она перестала есть. Перестала выходить из дома. Перестала быть Минджон. Она стала только Винтер. Чистой. Неразбавленной. Безумной. Отец заметил. Но не вмешивался. Он видел в этом силу. Он улыбался, когда она рвала волосы на голове. Он говорил: «Ты сильная. Ты справишься. Твоя любовь — это оружие». Она не хотела оружия. Она хотела Карину. Она сидела на полу в своей комнате, обняв колени, и смотрела в стену. Перед ней лежал блокнот. Последняя запись была из того лета. Из того дня, когда Джимин уехала. «День, когда она ушла». С тех пор она не писала. Слов больше не было. Она просто ждала. Два года. 730 дней. 17 520 часов. Каждая секунда — как удар ножом. Она ждала момента, когда сможет снова её увидеть. Когда сможет снова дышать. Когда сможет сделать ее своей. Навсегда.