Завтра будет хуже

Оружие холодит руку, вгрызаясь в некогда нежную ладонь как псина, кусая светлую кожу грубым металлом — Рэй чистит пистолет со всей бережностью, пальцами проводя по угловатым линиям Глока. Ворс тряпки оседает на стволе, в глаза бросаясь словно кошачья шерсть на черной ткани, застревает у предохранителя. Она пистолет на стол кладёт, вздыхая, под тяжестью сварливого и недовольного взгляда Файлы, тихо жующей сухие хлопья без молока. — Это неправильно, Рэй, — у неё голос обиженный, почти слезливый, глаза блестят от несправедливости ситуации всей. Рэй плечами пожимает, сдувая едва видимую пыль с пистолета, приглаживая его как котёнка, лишь чтобы отложить в сторону, взявшись за другой самопальный пистолет. «Мы могли бы сбежать, Рэй, я видела сколько у тебя денег! Ну Рэй, почему мы ещё тут?!» — Лайла пистолет в руку берёт, оценивая вес: «А будь они у нас на хвосте, я бы всех перестреляла!» — Ага, прямо так всех? — Рэй улыбается коротко, пересчитывая патроны, рассыпавшиеся по столешнице, поблескивая медно-золотым цветом в свете электрической лампы, будто бы разложенный буст, готовый к употреблению и само убиению. — Всех-всех! И вообще, я была бы этой… — Ларой Крофт? — Именно! Так что Рэй, давай сбежим, я не хочу тут находиться, — Лайла глазами жалобно хлопает, давя на жалость прямо в сердце. — У тебя тут школа, мы не можем просто взять и сбежать, сама же знаешь. — А я бы в другую перевелась. — У меня тут работа, Лайла. — Это не работа, ты… ты… Ты просто размахивает пушкой! — она бьёт по столу крепко, так что чайная ложка подскакивает и ударяется о керамику кружки, дребезжа; Рэй пистолет к себе подвигает, к самому краю стола, словно готовая схватить в любой момент и наставить на сестру. Она плечами введёт, ударяя себя по лицу, проверяя саму реальность на действительность, не расплывающуюся под тонким слоем суспирии. — Лайла, пойми мы не… — Я знаю, что это ты убила отца Кэнди! — её бросает в дрожь от слов этих, словно в неё выстрелили с расстояния в метр, почти в упор, она дыхание задерживает, сжимая кулаки; ногти впиваются в кожу, оставляя белесые, ещё не покрасневшие полосы на ладонях. Рэй шумно сглатывает, ровно дыша, стараясь сидеть как можно ровнее на шатающейся табуретке. «Надо бы выбросить её и купить новую», — говорит она сама себе, облизывая пересохшие губы и расчесывая шею, будто холодные крепкие руки душат её сзади. На серой влажной стене вырисовывается потемневший разбухший образ копа, сверлящий её взором продавленных темных глаз, и слышит едкое: «Ты убила отца своей подружки». Она ударяет себя прямо по носу кулаком, разрывая липкое наваждение, лижущее её кожу, ударяет по лбу, заезжая костяшками худых пальцев по брови, и бьёт что есть силы, слыша шуршащие слова гудящей и не унимающейся тяги: «Тебе просто нужен буст». Рэй слышит, как хлопает дверь в комнату, подобно выстрелу сотрясая ей голову резкой болью — она бьёт себя сильнее. — Я бы с радостью сбежала, Лайла, да только если мы это сделаем нас убьют, ты ведь знаешь это! — голос срывается от не пролитых застоявшихся слез, вставших комом в горле, — Ты думаешь у меня это в планах не было?! Да я блять нахуя бы тогда помогала грабить ювелирный и угрожала оружием другу! Слова вылетают необдуманно, о чем жалеет в следующую секунду, кусая губы до крови, в надежде что Лайла не услышала это, но дверь комнаты приоткрывается медленно, елозя по ушам скрипом, а Лайла выглядывает, смотрит на неё. «И кого же, Уолдо?» — она за дверь держится крепко, будто упасть может. — Не, Уолдо тут не причем, — прыскает смехом непроизвольно, недоговаривая: «Но ради тебя и его бы пристрелила», — Помнишь парня из ломбарда? Я говорю про него. — Значит мы больше не сможем ходить в ломбард? Вот отстой, Рэй. — Эй, он вообще-то деньги отмывал. — Типа, мыл их? — Нет это… Да, именно так, — Рэй соглашается легко, не желая объяснять махинации знакомого. — Но разве мыть деньги — это плохо? — Они портятся от этого, ты вот постирай их и увидишь. — Блин, а я хотела купить цветной телек, он там на витрине стоял, где нам теперь цветной телек купить. — Новый купим, ты чего. — Правда? — у Лайлы глаза горят, будто пару минут назад не она говорила про убийство копа сестрой, махнув рукой на въевшуюся невидимую кровь на душе сестры, услышав слова про цветной телевизор. Рэй кивает ей, не в силах отказать потоку энергии, льющейся на неё как благодать, и чувствует, как тошнота кислит на языке, сдерживаемая силой воли, с заевшей мыслью: «А ведь Кэнди четыре года назад наверное тоже была такой». — Только чур не обманывать! Завтра же поедем покупать! Лайла в комнату убегает радостная, оставляя Рэй тупо и неловко стоять в одиночестве под светом жёлтой электрической лампы рядом с чёрной глубокой тенью, что точно не её — она на тень не смотрит, уставившись в замолкший не звонивший сколько дней телефон. *** Майская гроза разрезает молнией темное ночное небо пополам, оставляя белый след меж облаков, с последующим грохотом, звенящим в ушах — Рэй сидит на ступенях возле бара, навечно изгнанная из него как прокаженная. Джинсы на заднице, промокшие от ливня, липнут к коже и трусам, грязь впивается в грубую джинсу, оставаясь тёмным пятном на ней. Сигарета под ливнем не загорается, потухая от порыва ветра прямо в лицо и размокая вязкой бумагой на пальцах — она жмет пальцы ног, согреться пытаясь, укутываясь в тонкую кофту плотнее. За спиной дверь скрипит, на что оборачивается резко, почти встречаясь носом с ней, глаза поднимает вверх, разочаровываясь виду Шейлы склонившейся над ней — Рэй отворачивается угрюмо, цокая едва ли слышно. «Чего хмурые такие?» — у Шейлы голос расслабленный, не то медитацией, не то алкоголем и травой. — К-кэнди, она в баре? — зубы стучат друг об друга на холоде, отбивая ритм попсовых песенок любимых Лайлой. — Неа, не видела ее тут уже несколько дней. — Черт, — она шипит сквозь зубы, чувствуя, как тонкая рука Шейлы ложится на плечо, сжимая его крепко — как она сжимала некогда карандаш да кисть — садится рядом с ней, прямо на мокрые ступени. Машины по дороге пролетают, разбрызгивая бензиновые лужи на тротуар, тусклый свет ламп отблескивает в ряби воды, порыв ветра гнет ветви позеленевших пышных деревьев, проснувшихся от долгой зимы. Мокрая голова прислоняется к еще сухому плечу Шейлы от бессилия; пачка сигарет летит в мусорный бак, попадая точно в цель: «Кэнди пропала, а я переживаю за неё», — голос просел, хрипя от подступающей простуды. — Я маякну, если вдруг увижу. Ну так, тебе помедитировать? *** Рюкзак лежит на коленях, подпрыгивая от кочек на дороге, ударяясь стволом через ткань прямо об ногу — Рэй рюкзак к себе прижимает, ощущая как фантомно леденит оружие, заместо родного скетчбука и карандаша, выброшенные словно в жизни прошлой. Тошнота в горле ощущается привкусом дерьма, расползающейся по языку и зубам вязкой слюной, резкая вонь бензина бьет прямо в нос, заставляя сморщиться. Руки трясутся от чешущего желания залезть в чужой карман и схватить что угодно, почувствовав дешевую ткань куртки или пальто: «Рэй, ты богата, хватит уже воровать в автобусе», — зудит менторски внутренний голос, наседая на плечи тяжелым грузом. «Что тебе терять, Рэй, укради, ты в банде, ты ограбила отца своего друга и ювелирный, что тебе терять?» — шепчет эго, облизывая уши и отдаваясь болью в венах как при ломке. Рэй руку сует в карман дорогого пальто без пылинки и грязи, без тени совести на лице копошась среди мусора и ключей; пальцы поддевают две купюры, резко доставая из кармана и пряча в рукаве, как всякий фокусник. Десять долларов греют запястье, острым, словно наточенным, краем въедаясь в кожу бесстыдной радостью от чужих грязных денег; шея краснеет под воротом кофты, распространяя тепло разливающегося радостного стыда, губы привычно сохнут, искусанные до крови — Рэй из душного автобуса выпрыгивает, спотыкаясь о бордюр. Большой палец в тонких дешевых кедах ноет от боли, горит от сломанного ногтя. — Сука! — он кричит что есть мочи, шикая на рядом цокающую бабку, готовая лететь на неё с гонором, но та запрыгивает в подошедший автобус легко, будто и не бренчит костями. Дороги чужого района незнакомыми чувствуются, с прилипающим воняющим асфальтом, остающимся на подошве черной гадостью. Маленький магазин техники гудит какофонией включенных телевизоров, давящих на слух, экраны рябят незнакомой Рэй передачей, на которую она не обращает внимания — она стоит тихо в углу, ожидая продавца, игнорирующего её существование. Показательно говорит по телефону, с испанским шипящим акцентом, так что Рэй видит, как зернистый язык касается верхних зубов, облизывая их. Слюна блестит на желтоватой эмали зубов, растянувшись тонкой ниткой до языка, — Рэй морщит нос, взгляд отворачивая от мерзости увиденного, желая очки выкинуть куда подальше. — Девушка, вам чего? — уставший голос окликает её, раздраженно, что чувствует, как глаза готовы закатиться до мозга. — Телевизор цветной, вон тот, — она пальцев в первый попавшийся показывает, не посмотрев на цену, и думает: «Вот ж сука, будь телевизор легче, спиздила бы». *** Черная рукоять Глока прилипает к вспотевшим ладоням, пыль и порох пистолета въедаются в кожу, оставляя серый отпечаток как от грифеля и краски, — Рэй в оружие вцепилась как в спасательный круг, наставляя дуло и трясётся от ломки и страха, тенями, стоявшими за ней. Мушка дёргается в след за её руками, вырисовывая на самодовольном неверующем лице копа каракули, как тупым карандашом, лёгкий пистолет подобен флагу, развевающемуся на ветру, дёргается от усилия, наклоняясь то в бок, то в низ. «Ну же, Рэйчел Берч, ты ведь не выстрелишь», — слышит она нахальный голос копа, старающегося медленно сократить дистанцию в три метра, он ступает медленно, почти не отрывая ногу от земли, держа руки перед собой; она крепче пистолет обхватывает, ощущая гладкость пластика пальцами. Палец с корпуса на курок опускается, опасно поглаживая его как кошку, давит медленно и слегка, слыша тихий щелчок, от которого коп становится на месте, поднимая руки вверх в знак поражения: «Рэйчел, не делай этого, мы можем разойтись и конец расследованию», — она пистолет наставляет выше, не видя сквозь запотевшие плотно прилегающие очки куда целится. «Давай, стреляй уже, завтра сложный день», — тень за спиной нависает над ней, проводя когтями длинными по обнаженной бледной шее: «Из-за него все проблемы Рэй, стреляй уже». Палец давит на курок со всей злостью что накопилась в ней, выплескиваясь в оглушительный выстрел, подобный взрыву из фильмов по телевизору, пистолет подскакивает в её руках, готовый выпрыгнуть из тонких иссохших кистей. В ушах тонким мерзким писком звенит, отдаваясь тупой болью в нос как при мигрени, сердце выскочить готово, стучась сильнее о самые ребра. Она медленно подходит к упавшему в реку телу копа, всматриваясь в темноту загрязнённых вод и видя, как болтается обездоленное бездыханное тело. «Я убила его? Я реально… убила его?» — горло пересыхает в мгновение, язык ощущается зернистым песком, прилипающим к нёбу, паника хватает за плечи, вгрызаясь: «Блять, блять, блять!» Ноги шатаются, ощущаясь ватными и мягкими при каждом шаге, перед глазами красная пелена все заполняет, попадая металлическим горьким привкусом пороха в нос и рот, застревая меж зубов. Пистолет, уже остывший, бросается в сумку, рядом со скетчбуком, ломая только заточенный простой карандаш с тихим хрустом. «О, я действительно убила человека», — голос в голове пищит, задушенный подступающей ломкой, лижущей пятки сквозь проношенную подошву кед. Рэй глаза открывает резко, вокруг темнота фактурная, очерчивающая потолок с люстрой на ней свисающей, на глядит в потолок, чувствуя, как слезы бегут сами собой. Горло пересохло. Она встает с постели, не слыша ни звука из комнаты Лайлы; шагает на цыпочках в сторону кухни, мягко ступая по старому паркету, постеленного неизвестно с каких годов. Вода из-под крана тихо журчит, выпиваемая одним глотком — привкус хлорки, железных труб и ржавчины во рту ощущаются как засохшее дерьмо, которое выплюнуть хочется быстрее. Рэй в раковину плюёт, харкая безуспешно, будто задыхается и ревет навзрыд, цепляется пальцами за мойку, стискивая что есть силы, ногтями скребя по дешевой пластиковой поверхности столешницы. Рюкзак укоризненно прожигает спину, въедаясь в ткань тонкой белой майки, отстиранной руками от рвоты после переломки, и слышит, как тишина шипит его мыслями: «Давай же, возьми пистолет, выстрели в себя, ты ведь хотела застрелить Лайлу, хотела же, хотела? Не останавливайся, ведь ты машина, не останавливайся, не останавливайся…» Рэй бьет себя наотмашь, прямо по носу, стискивая зубы от резкой тупой боли, сбрасывая наваждение зудящее; смотрит на телефон с минуту, борясь с желанием схватить его и позвонить в полицию, сдать себя с потрохами. Ничего не делает — стоит по струнке смирно, опираясь на стол шатающийся. «Может Уолдо позвонить?», — он снова бьет себя по щеке, собираясь быстро, сбегая вниз по лестнице на улицу с новой пачкой сигарет. Она выкуривает сигарету за сигаретой, просаживая легкие и без того слабые, затягиваясь глубже как мужик-рабочий. Ветер ерошит её волосы, сдувая сигаретный ей прямо в лицо, ночная прохлада заставляет ежится, проводя ладонью по оголенной коже руки, покрывшейся мурашками. Смотрит на уродливо изрисованную стену, с граффити кривым и бестолковым: «Я бы сейчас лучше сделала», — насмехается над художествами чужими, выглядевшие как попытка доказательства существования. Скамейка скрипит под чужим весом — Рэй голову поворачивает расслабленно, щурясь без очков на фигуру рядом: «А, это ты. Чего хотел?» — голос у неё не дрожит даже, лишь зевает громко, роняя недокуренную сигарету на землю. — Сегодня на задание выходишь, в курсе? — Неа. — Ну, а теперь в курсе. Ей ответить нечего бугаю незнакомому, которого видела лишь раз, готовая обоссаться от страха за жизнь свою и сестры, пожимает только плечами, невнятно промычав что-то. — И это, не закидывайся ничем, а то быстро в тюрягу сядешь. Она смеется показательно громко, смахивая высохшие слезы с глаз, осознавая, что абсолютно точно завтра будет хуже.