За пределами Небес

       — Ну, я пойду, хорошо? — девушка неловко улыбнулась, прощаясь с однокурсниками. Те машут ей рукой, отшучиваясь и переговариваясь между собой, но Оливия уже не слышит. Она быстрой походкой идет прочь, покидая территорию университета. Прочь от этих людей, прочь от фальшивых улыбок.       От одной своей знакомой Оливия недавно услышала о существовании весьма любопытной букинистической лавочки в Сохо с сомнительной репутацией и неизвестными источниками заработка, и, как примерный книжный червь, Оливия не могла себе позволить обойти ее стороной.       Лондон ей казался огромным городом, непомерно растянувшимся по карте своими длинными дорогами, словно человек, всю жизнь ютившийся на односпальной кровати, при первой же возможности раскинувший все свои конечности на роскошном диване. Лондон не идет ни в какое сравнение с ее родным Хексемом, который, при желании, можно обойти пешком. И именно из этого же северного городка можно было взглянуть на живописные виды Вала Адриана. Прекрасный город. Аутентичный и тихий Хексем.       Впрочем, в последние годы там проводится множество инициатив для молодежи, чтобы хоть какое-то население оставалось, а не уезжало в большие города, но… Душа Оливии просила жизни и Лондона, величавой столицы, сочетавшей в себе одновременно последние писки британской моды и техники и прекрасные архитектурные сооружения, стоявшие на своих местах веками, подобно королевским гвардейцам. Хотя, признаться, эти самые гвардейцы едва ли способны составить им конкуренцию.       — Стойте! Подождите, не закрывайте! Прошу прощения, дайте мне выйти, — взмолилась девушка, резко дернувшись с пассажирского сидения, слишком поздно осознав, что чуть не проехала нужную остановку. Другие пассажиры на нее неодобрительно покосились, какая-то бабушка даже мысленно прокляла ее — по крайней мере, именно это можно было считать по старческому лицу, испещренному морщинами, — но Миллер старалась не обращать на них внимания, глупо улыбаясь и стараясь оставаться вежливой.       Ее все же выпустили из автобуса. Если Оливия правильно помнила, ей стоило пройти два квартала и свернуть, после чего на углу показался бы тот самый чудесный букинистический магазин, напротив которого она должна была заметить ярко синюю вывеску местной кофейни. Бодро зашагав вперед, заодно поудобнее перехватив сумку, девушка достала из кармана телефон, сверяясь с картой. Будь у нее местные друзья, она бы обязательно попросила бы кого-нибудь довести ее за ручку, но так как таковых у нее имелось с избытком лишь в ее собственной голове, ей приходилось выкручиваться самой. Нет, безусловно, она бы могла попросить их о помощи, но результат, скорее всего, был бы не утешающий.       В вопросах ориентирования в пространстве Миллер в принципе на интуицию полагаться совсем не следовало бы. Желательно, никогда. Но так как карта в конечном счете была перекручена несколько раз, поворот ногами был сделан не на том углу и не в том направлении, а точного названия книжного или кофейни Оливия не помнила… Иного выхода просто не осталось. Обращение к прохожим тоже успеха не принесло: кто-то и вовсе не откликался, а кто-то пояснял крайне непонятно, с указанием улиц, смутных направлений куда-то в светофор, и этот результат был достигнут еще с учетом того, что показания были разные, поскольку, какое именно здание было нужно девушке, прохожие точно не знали.       Побродив так около часа по запутанным лондонским улочкам, Оливия растеряла львиную долю энтузиазма, мучаясь сомнениями, шептавшими вернуться домой. Если найдет ближайшую остановку, разумеется. Поскольку клубок ниток за собой с привязанным к нужному фонарю концом она не оставляла, а все та же самая интуиция направляла ее на поиски приключений в абсолютно всех четырех направлениях, полностью убежденная, что именно эта улица — самая знакомая.       И как она вообще живет здесь второй год…? Очевидно, счастливо, пока не высовывается на улицу. Но высовываться хотелось. Иначе, зачем бы ей было ехать в Лондон? С таким же успехом Миллер могла поступить в Дарем, причем, дотуда добираться было бы значительно ближе. Так что оставалось недовольно сопеть носом, крепче кутаться в тонкий плащ и развлекать себя ироничными рассуждениями о собственной нелепости.       Наконец она увидела что-то крайне подходящее под описание той самой небезызвестной знакомой. Ярко синяя вывеска кофейни и примечательное здание магазинчика на углу. Сердце Оливии взволнованно затрепетало. Девушка, невольно улыбнувшись, двинулась к нему, тщательно обходя светофоры и отдавая хвалу высшим силам, в которые верила исключительно в дни экзаменационных работ. Ну, или вот в такие моменты.       Забавно, что в неприятные впечатления от собственной жизни Миллер высшие силы не впутывала. Тут уж она отдавала долг своей уникальной способности притягивать проблемы, которую невозможно было подделать или внедрить извне. Это, что называется, врожденное качество. И явно передающееся по наследству.       Несколько секунд девушка мялась перед дверью, заглядывая за стеклянную панель, точно еще раз убеждаясь, что там книги. Кивнув сама себе и стянув наушники на шею, параллельно зажимая кнопку выключения, она дернула ее на себя, столкнувшись с преградой в виде бокового порожка. Дернула в другую сторону. Дверь повиновалась.       Закатив глаза и явно желая это как-то внутренне прокомментировать, Оливия невольно столкнулась взглядом с продавцом, занимавшимся какой-то документацией, и замерла. В его руке находилась незамысловатая ручка, с ее приходом переставшая двигаться. От столь очевидного и слегка напряженного внимания Миллер стало неловко, так что она позорно проиграла этот бой на глазах, решив резко заинтересоваться особенностями полового покрытия магазина.       — Прошу прощения, я тут осмотрюсь? Это же букинистический, верно? — спросила Миллер со смущенной улыбкой, тут же морщась от собственного акцента. Не то чтобы она хоть когда-то пыталась его вытравить, но сомнения по его поводу возникали всякий раз, стоило ей заговорить с кем-то новым.       — Проходите? — слегка неопределенной интонацией ответил продавец. Он выглядел чуть напряженным, явно пока не решившим, как к ней стоит относиться. Девушка судорожно закивала, скомканно поблагодарив. Лишь выйдя в другую залу она полноценно обмозговала ситуацию. Например, ей очень понравился его внешний вид: светлый костюм: бежевый пиджак, жилет и светлая рубашка; в целом добродушные черты лица, с некоторыми морщинками, совсем непохожими на те, что были у гадкой старухи в автобусе и, пожалуй, удивительно чистые белые волосы. Такие бывают либо после специального обесцвечивания, либо после удачной работы генетики эмбрионального периода. Хотя мелкие кудряшки нисколько не добавляли им объема.       Закончив с оценкой ситуации, Оливия с некоторой иронией заметила, что уже несколько минут стоит на месте и нервирует всех немногочисленных присутствующих. Рассматривать корешки весьма редких и старых книг девушка начала с каким-то упорством, точно пытаясь отвести от себя внимание, а не выбирать что-то по душе. Но, спустя непродолжительный отрезок времени, девушка втянулась, медленно пробегая глазами по авторам, названиям произведений, невольно отмечая отсутствие ценников к изданиям.       Через более чем полчаса, которые Оливия была предоставлена сама себе, девушка отработала схему хождения от полки до полки. Сначала горе-читательница шла к самой интересной книжке, которая ее завораживала своим переплетом, названием, звучанием имени автора и тем, как перекатывались на языке буквы слов первой строчки пролога. Ее она даже позволила себе недолго и очень аккуратно держать в руках, хотя старые издания девушка предпочитала ощупывать исключительно глазами. Потом подходила ко второй по интересности книге, а потом еще несколько секунд смотрела на совершенно другие произведения у стеллажа, находящегося в другом конце залы.       С временным промежутком в три минуты круг повторялся вновь. Хотя, признаться, что самая интересная ей книжка завораживала ее слишком часто, манила подойти к себе. Это было чувство, очень напоминавшее любовь с первого взгляда. Вторая по интересности книга не всегда была одной и той же, но первая — всегда.       — Что, рассматриваете? — с некоторой запинкой вежливо полюбопытствовал продавец, заложив руки за спину. Оливия вздрогнула, тут же сделав шаг назад и занервничав: девушка совсем не слышала его шагов.       — Я… Ничего. Так, просто, — промямлила нечто малосвязное девушка.       — Вы возвращались к этой книге больше десяти раз, вот я и подумал, не сочтите грубостью…       — Нет, что вы, — Оливия тут же вернула книгу на место, показывая пустые ладони и одновременно с этим замечая, как в глазах продавца появился намек на облегчение. — Я просто смотрю. Я все равно ничего не куплю.       — Странно приходить в книжный и ничего не покупать, — он слегка нахмурился, точно сомневаясь в логичности происходящего. Оливия тут же поспешила разъяснить:       — Видите ли, в чем дело, у вас очень редкие книги. А я приезжая студентка, сами понимаете, — несостоявшаяся читательница развела руками, вежливо улыбаясь, намекнув, что у нее банально нет средств на приобретение данной литературы даже при желании.       — Нортумберленд? — предположил продавец, услышав о том, что Оливия приезжая. Видимо, акцент выдавал ее слишком сильно. Вот его собственный выговор звучал куда более естественно для людного душного Лондона. Впрочем, и он имел некую… архаичность, видимо, в следствие профессиональной деятельности.       — Да, Хексем, если быть точнее, — кивнула Оливия, сложив руки в замок перед собой. Ее глаза то и дело бегали с одного предмета на другой, выдавая существенную нервозность.       — Чудесный город. Был там какое-то время назад, — поделился мужчина, кажется, совершенно искренне. Оливия от этого упоминания дернулась, а после вдруг расцвела и посветлела лицом.       — Правда? — улыбнулась она, уточняя, а после уже увереннее добавила: — правда чудесный. Мне очень нравится. В нем очень красиво, есть такое ощущение, будто живешь отдельно от всего остального мира. Технологический прогресс до нас дошел поскольку-постольку, но за то сохранилась аутентичность. И книги, и сама эта культура… Я так по этому скучаю.       Миллер говорила вдохновленно, со всеми теми чувствами, которые пробивались всякий раз, когда собеседнику стоило проявить хоть мельчайший интерес к волнующей ее теме. Они зудели под кожей, заряжая ее энергией, совершенно неуместной в данном контексте. Оливия хотела было свернуть тему, коротко отшутиться, но, заметив некоторый проблеск узнавания во взгляде собеседника, невольно оборвалась.       — Могу вас понять. Я считаю, в этом прелесть маленьких городков, таких, как ваш, — он тоже улыбался, и улыбались и его глаза. Продавец куда охотнее поддерживал разговор и отвечал эмоциональнее, когда узнал, что ничего покупать Оливия не собирается.       Что ж, значит она пришла в тот самый букинистический. Ну и прекрасно. Значит, ее чувство ориентации в пространстве на что-то еще годно. Не совсем атрофировалось за годы жизни в небольшом городишке.       — Знаете, я иногда так люблю пройтись по каменным улочкам, рассматривая дома, каждый из которых знаю наизусть, и всех их жителей в глаза как минимум раз видела. И вот я смотрю… И любуюсь. И мне так нравится. А еще, у каждого дом совершенно свой. Да, они стоят многие поколения, и не то чтобы многое меняется, но какие-нибудь занавески с той стороны окна, оставленные во дворе вещи или даже новый цвет забора — все это создает характер. Мне нравится иногда так гулять с блокнотом и придумывать историю, какие-то черты каждого. Я всей своей душой восхищена архитектурой. Что, несомненно, очень мне помогает в моем деле.       Перед глазами вставали картинки описанного, и от того голос девушки становился все нежнее с каждой фразой. Она вспоминала прошлое. Как гуляла с Уильямом, пытаясь догнать этого мелкого сорванца. Как они вместе шли и придумывали лицо каждому из зданий, мысленно подрисовывая усики, бородки и странные прически, каждая из которых выглядела причудливее предыдущей. По сравнению с ними у Альберта Эйнштейна были идеально прилизанные волосы. Их же монстриков явно шарахнуло не на раз молнией.       — В вашем деле? — поинтересовался продавец, тем самым, отвлекая девушку от навязчивых воспоминаний. Оливия в очередной раз улыбнулась, найдя в глазах собеседника не просто вежливое участие, а действительное понимание и даже, кажется, желание продолжать разговор.       — Я писательница, — призналась Оливия смущенно, а потом, видя, как что-то изменилось в его лице, тут же замахала руками: — я еще не издаюсь и вообще пишу в стол. Вы меня не знаете, в общем, гордиться нечем.       — О чем пишете? — он спросил с удивительно терпеливым расположением, обратив на Миллер все внимание, отчего она одновременно сконфузилась и ощутила внезапный подъем духа.       — Ну, у меня своеобразные жанры, — смутилась девушка пуще прежнего, скривив плохо читаемую гримасу беспомощности и неловкости, — политическое фэнтези. Пишу про людей. Вообще, очень интересно все это моделировать… А вообще, это не только про политику, как я уже сказала, это не основная тема, так что вы не подумайте, ах, все, я сдаюсь, — Оливия резко оборвалась, рассмеялась, махнув руками и этим самым похоронила свою попытку правильно сформулировать мысль.       — Право слово, не стоит так смущаться. Я вас не обижу и ни в коем случае вам не наврежу, — заверил продавец, скрепив руки вместе. Потом, чуть кивнув самому себе, точно в подтверждении каких-то своих мыслей, он представился: — меня зовут Азирафель Фелль, как вы уже догадываетесь, я владелец этого магазина. Почему бы нам не побеседовать? Я, видите ли, сам ничего не пишу, но поддерживаю творчество людей, которые этим занимаются.       Он весьма настойчиво для своей аккуратности провел ее вглубь залы, где у окошка находились мягкие кресла с небольшим столиком, на котором ничего не стояло.       — Что вы, я слишком много об этом говорю. У вас мозг вскипит от лишней информации уже через пятнадцать минут моего монолога, — махнула рукой Оливия и отвела глаза к окну. Но, увы, пейзажи за окном справиться с ситуацией помогали мало.       — Я весьма внимательный слушатель, — не согласился мистер Фелль с этим ее заявлением. Оливия вновь смутилась, переминаясь с ноги на ногу. — Уверяю вас, думаю, я пойму, о чем идет речь. В крайнем случае, я всегда могу спросить.       — Тоже верно, — Миллер чуть улыбнулась, — меня зовут Оливия Миллер. Я уже сказала, что я из Хексема, в общем, да. Это… слово паразит, вы уж простите, у меня их достаточно много.       — Все в порядке, дорогая Оливия. Вам совершенно нечего переживать, — он аккуратно усадил ее на кресло, чуть касаясь плеч, после чего сам сел напротив.       — Ну… Что бы вам хотелось знать? — с заминкой спросила девушка, уместившись на самом краешке, невольно отмечая идеальную осанку владельца магазина и сравнивая со своей скрюченной.       — Вы поясняли, что именно вкладываете в жанр, — подсказал мистер Фелль. Девушка, зацепившись за его слова, кивнула, глубоко вдохнула и резко выдохнула, собирая себя в кучу.       — Я вкладываю в жанр свой интерес к людям. Мне нравится то, как они думают, это очень интересно. И я глубоко им сопереживаю. Вот каждый мой персонаж, каждый, несет какую-то свою мысль, свою правду, и я на время будто бы погружаюсь в его шкуру, живу его жизнью. Я ищу ответы на многие вопросы. И, знаете, далеко не все из них их получают, — тон голоса Оливии немного выровнялся, хотя волнение и дрожь все еще выдавали ее с потрохами.       — Например, на какие? — поинтересовался мистер Фелль. Взгляд его был задумчивым, точно он впервые на нее посмотрел не как на зеленую девчонку, которая явно пришла сюда по ошибке небес, а как на возможно перспективного автора. Это накладывало определенные ожидания. И напрягало.       — Ну, например, справедливость. У каждого она своя и в рамках своего опыта замкнута и объективна. Или разница между правильными и эффективными решениями. Я заметила, что моя героиня на протяжении всей книги принимает правильные решения, но почему-то они загоняют ее в угол. Почему? Она правитель своей страны, отколовшейся от Империи, назовем это так. Она хочет мира и хорошей жизни для своего народа. Но почему-то каждое ее решение лишь ухудшает ситуацию. И вот, она уже не спасает от Империи обычный народ, а сама становится такой же, как Империя. Вернее, так она выглядит со стороны. Но люди вне Империи и ее маленького Государства не интересуются этим. Им безразличны ее благие цели, если она не пускает на свои процветающие земли страждущих. Обещаниями прогресса сыт не будешь.       Оливия говорила эмоционально, взмахивая руками, ее брови съехались, показывая напряженность момента и бесконечное сочувствие к ним, боль, которую чувствовала от каждой стороны конфликта.       — Вы не склонны помогать своим персонажам преодолеть трудности? — каким-то тихим и вкрадчивым тоном поинтересовался мистер Фелль, несколько мгновений до того молчавший, явно обдумывая полученную информацию. Девушка чуть опешила, не ожидавшая такого вопроса, но после секунды раздумий кивнула.       — Я наблюдаю за персонажами. Я не могу за них сделать правильный выбор или заставить мир прогнуться под них. Ведь так не бывает.       — Вот значит как, — он едва заметно качнул головой, сделав короткий жест пальцами, похожий на переборчивый стук по подлокотнику, — это, признаться, очень честная позиция. Особенно для молодого автора.       Оливия обнажила в улыбке зубы, явно гордая своему творению.       — Несомненно. Я придерживаюсь честности в своих историях, даже если она беспощадна. Ведь только так я могу изучать настоящую реальность и настоящих людей. Иначе, какой смысл в этом всем?       — Многие сейчас пишут из-за денег, — парировал мистер Фелль, хотя по духу явно занимал позицию близкую к Миллер по этому вопросу. Возможно, проверял реакцию, как ответит.       Девушка скривилась, точно надкусила лимон, преждевременно не почистив его и не разделив на дольки.       — Была бы я рада писать из-за денег, но это мое призвание. Не в плане, что я прекрасный автор, не обессудьте, самооценка у меня завышенная, но не настолько, — Оливия издала короткий смешок, смущаясь и тараторя, — скорее, я имею ввиду, что я очень люблю писать. Мне это нравится вне зависимости от наличия заработка и аудитории. Хотя без последней решительно сложно продолжать писать старые работы, вдохновение просто так не появляется.       — Писательство — серьезная дисциплина. Я слышал рассказы многих писателей, они часто относятся к своему делу с высокой долей ответственности.       Оливия слегка приподняла кончики губ в ироничной полуулыбке, пальцами чуть сжав края юбки.       — Я бы могла писать по ремеслу. Я бы могла заставить себя писать каждый день, регулярно, страницу или две, но… В этом не было бы души. Текст бы мне казался искусственным, ненастоящим, а персонажи — картонными. А если персонаж не живет — он мертв, и книга умирает с ним, превращаясь в бессмысленный кусок дерева. Это знаете… по субъективному моему мнению, это чувство, схожее с Жаном Батистом Гренуем. Он может намешать популярную «Амур и Психею». Он точно знает, что большая часть людей находит этот аромат изумительным. И продажи бы шли с легкой руки Бальдини. Но Гренуй не хочет мешать «Амур и Психею». Для него это плохие духи, даже если они продаются, даже если они считаются хорошими. Он хотел ведать искусство, найти тот самый аромат. А это совсем другое. И вот, для меня писательство — совсем другое.       Она чуть кивнула, закусывая губу и подняв на мистера Фелля глаза. И судя по его осмысленному и задумчивому взгляду, он был прекрасно знаком с «Парфюмером» Зюскинда, чтобы помнить такие детали.       — Это… удивительно точная метафора. Вижу, вы любите это произведение, — отметил он наблюдательно. Оливия кивнула.       — Я защищала по нему исследовательскую работу. Я тогда выдвинула гипотезу, что любое художественное произведение всегда будет менее точным, чем научный факт, энциклопедия или иное исследование.       — Я с этим решительно не согласен.       — Вот и мне пришлось сделать подобный вывод, — разочарованно цокнула девушка, разведя руками. Но, спустя всего несколько секунд, в Оливии проснулся запал, который всегда возникал у людей, которые с упоением обсуждали любимую тему, — я очень долго пыталась спорить с Патриком Зюскиндом. Я залезла в французские энциклопедии семнадцатого века. И что вы думаете?       — Не нашли ничего точнее самого «Парфюмера», — с улыбкой договорил фразу мистер Фелль.       — Именно! — с жаром согласилась та. — Между прочим, очень досадное допущение. Я-то надеялась сейчас развеять все мифы, а получилось, что меня в дотошности одолел писатель, который жил несколько веков назад! А чтобы меня и одолеть в дотошности — это надо быть очень специфичным человеком, — в возмущенном голосе Оливии слышались нотки глубокого уважения к писателю. — Теперь я равняюсь на него в этом плане. Непостижимый идеал.       Она хохотнула, приложив руку к губам незатейливым жестом, а после смутилась своей искренности и открытости, вновь считывая настроение собеседника, дабы не спугнуть его своей напористостью.       — Его собственный пример как раз опровергает вашу теорию о непостижимости этого идеала, — мягко заметил мистер Фелль, указав пальцем в воздух, — тем более, сейчас, в эпоху интернета, достать информацию куда проще, чем во времена мистера Зюскинда.       — Тоже верно. Но все равно, для такого мастерства он копался в архивах домов, многие поколения занимавшихся парфюмерным делом. Я, признаться, пусть и копаюсь в матчасти, но не настолько подробно… — она вновь чуть хохотнула, а потом перевела тему, чувствуя какую-то смутную душевную радость, тепло на сердце. И совершенно не могла этим не поделиться. — Знаете, у вас тут так спокойно. Никто не ходит, да и, в вашей компании приятно находиться… — комплимент вышел неохотно и неловко, но был принят искренней улыбкой.       — Я очень рад, что мы нашли с вами общий язык. Признаться честно, редко найдешь такого вдумчивого читателя среди молодежи.       — А я вас еще удивлю, я и не такое могу, — хохотнула Оливия, распалившись, но, уже через мгновение снова чуть ссутулившись, снова стараясь занимать поменьше места. — Ну, вернее, если вы позволите. Да и мне нет смысла сюда более приходить…       Не успела она оправдаться, как владелец магазина сам решил внести лепту в разговор:       — Признаться, я не очень люблю продавать книги, — мистер Фелль произнес это совершенно неожиданно. Миллер не ожидала подобной честности от едва знакомого человека. Она-то понятно, но он? — Я их коллекционирую много лет и не имею тяги с ними расставаться. Однако я заметил, что вас все же интересовал вон тот экземпляр. Вы к нему возвращались больше десяти раз.       Оливия отвела взгляд в пол, пожимая плечами и тут же собираясь оправдываться, мол, все равно бы не смогла ни одной приобрести, так что он может спать спокойно. Но мистер Фелль остановил ее коротким жестом руки, подняв ладонь.       — Я бы дал вам ее почитать, если бы вы иногда заходили ко мне.       Оливия удивленно раскрыла глаза, приложив руку к груди.       — Ой, не стоит, все в порядке…       — И все же я настаиваю. Я ее отложу для вас, договорились?       От такого безапелляционного предложения уголки губ девушки невольно сами ползли вверх, в очередной раз бесстыдно сдавая ее.       — Договорились, — совершенно счастливая и раскрасневшаяся от стыда и счастья, от всей души согласилась Оливия. — Правда, договорились. Тогда я приду.       Она коротко рассмеялась, уже снова схватив свою сумку и покидая магазин.       — До свидания, мистер Фелль.       — Всего доброго.       Девушка выходила из магазина спустя несколько часов, чувствуя, как в груди нарастает восторг, как взволнованный писк поднимается от самого сердца, готового выпрыгнуть из груди.       Как прекрасно, что она сюда зашла. Это было ее лучшее решение за последние полгода.       Долго не выдерживая радости, и едва сдерживаясь, чтобы не начать подпрыгивать, подобно маленькому ребенку, она набрала номер «Джульетты», своей ближайшей подруги, ныне проживающей в Польше, лопоча что-то вдохновленное себе под нос, жалуясь на светофоры и извилистые дорожки и чувствуя себя абсолютно счастливой.