Stetson

Говорят, у хорошего коня шкура как зеркало – отражает хозяина. У Дани конь был под стать ему самому: молодой, норовистый, с вечно влажными, нервными глазами. Мерин то и дело прядал ушами, всхрапывал, чуя в сухом ветре запахи, которых человеку не уловить. Руслан на такие штуки внимания не обращал – его старый чалый жеребец шел ровно, как заведенный, и только изредка фыркал, сдувая с ноздрей белую пыль. — Долго нам еще? — спросил рыжеволосый, стаскивая с головы шляпу и обмахиваясь ею, как веером. Руслан покосился на парня из-под шляпы – и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся. — Долго, — спокойно вымолвил кареглазый.  Даня выдохнул так горестно, будто ему объявили о конце света, и снова обмахнулся шляпой — так энергично, что мерин под ним дёрнулся, затанцевал на месте, едва не сбросив седока. Руслан придержал своего чалого, чтобы не встать между, и смотрел, как парень ловит равновесие, вцепившись в луку седла обеими руками, как в последнюю надежду. — Руки расслабь, – негромко кинул шатен. Шляпа в его руках хлопнула особенно громко, и мерин, до того лишь прядавший ушами, вдруг всхрапнул и взвился на дыбы, закатив влажный глаз. Даня охнул, всем телом подался вперед, пальцы соскользнули с луки, и мир на мгновение превратился в карусель. С головы сорвало шляпу, рыжие кудри вспыхнули на солнце, и в ту же секунду его мотнуло в сторону, едва не вырвав из седла. Шатен даже не окликнул – вороной метнулся с места, как камень из пращи. Плащ взметнулся за плечами, пыль взбилась копытами – и через три удара сердца он уже был рядом, схватил чужого мерина под уздцы одной рукой, второй намертво вцепился в повод. Мышцы на предплечьях вздулись канатами, когда он дернул на себя, заставляя животное подчиниться, заставляя опустить голову. Мерин заржал хрипло, обиженно, но пошел боком, тяжело дыша, и замер. Кареглазый выждал еще мгновение, потом спешился, бросил поводья своего чалого на траву и подошел к чужому коню. Положил ладонь на взмокшую шею коня и медленно провел, чувствуя под пальцами дрожь крупных мышц. — Тихо, тихо, — его голос звучал низко и ровно. — Всё, хорош. Мерин выпустил воздух из ноздрей шумным выдохом. А Даня всё сидел в седле, вцепившись в луку побелевшими пальцами, и смотрел прямо перед собой остекленевшим взглядом. Без шляпы он казался еще моложе – рыжие вихры, раскрасневшиеся щеки, ресницы, дрожащие от ещё не пролившихся слёз.  Красивый, отстранённо подумал Руслан. — Спускайся. Он протянул руку. Младший перевел на него растерянный взгляд, ещё не верящий, что опасность миновала, и вложил свою ладонь в его. Пальцы у парня были холодные, несмотря на жару, и чуть подрагивали. Руслан  крепко сжал их и помог спуститься.  Рыжеволосый ступил на землю, но ноги не держали – он качнулся, и старший поймал его за плечо, удержал, чувствуя, как под ладонью бьётся чужая жилка. — Молодец, — сказал кареглазый, и это было не совсем то слово, но Даня поднял глаза, и что-то в них изменилось. — Седло удержал. Не каждый сможет. Парень кивнул, судорожно сглотнул. А потом вдруг коснулся своей макушки - там, где раньше была шляпа, и лицо его вытянулось. — Шляпа, — выдохнул голубоглазый и оглянулся назад, в ту сторону, где мерин пошел вразнос. Он уже почти шагнул – качнулся на ослабших ногах в степь, в колючую траву, в пыльную даль, где чёрным пятном лежала его пропажа. Но Руслан мягко поймал его за локоть, так, что вывернуться не получилось бы при всём желании. — Стой. Голос кареглазого прозвучал низко, почти вкрадчиво. Даня замер, не понимая, и обернулся.  Руслан отпустил локоть парня, поднял руки к своей голове и медленно снял шляпу и шагнул ближе. Шатен поднял шляпу обеими руками и, не спрашивая разрешения опустил её Дане на голову. Поля легли на рыжие кудри, как влитые. Тень упала на раскрасневшееся лицо, спрятала дрожащие ресницы, сделала глаза глубже, а веснушки на переносице – ярче. Шляпа сидела чуть свободно, и кареглазый, нахмурившись, поправил её – провёл большим пальцем по краю тульи, опустил ладонь ниже, к скуле. Румянец залил щёки Дани с такой силой, что стало жарко даже кончикам ушей. Он попытался опустить голову, спрятаться за полями, но Руслан не позволил – поймал его подбородок двумя пальцами и заставил поднять лицо. Движение вышло властным, но не грубым, и от этого стало ещё невыносимее. — Так лучше, — сказал шатен почти шёпотом, и его дыхание коснулось губ Дани, словно невесомый поцелуй. — Не снимай. Младший судорожно вздохнул, чувствуя, как тепло чужого тела, впитавшееся в фетр, окутывает его голову. Запах кожи, пыли, табака и чего-то терпкого, мускусного – сам запах Руслана, казалось, проникал под кожу и метил его изнутри. Данила замер, боясь пошевелиться. Он не был наивным дурачком. Он знал старый, неписаный закон прерий, который передавали шепотом у костров, когда женщины и святоши отходили ко сну. Здесь, в бескрайней степи, где человек гол перед природой, ковбой не предлагает свою шляпу просто так. Шляпа – это твой кров, твоя тень в полуденный зной, твоя подушка ночью. Отдать ее другому – значит буквально укрыть его собой. А надеть ее мужчине на другого мужчину – это древний, как сама эта земля, жест обладания. Это обещание более тесной связи, чем дружба или объятия. — Ты же знаешь, что это значит, — прошептал голубоглазый, и его голос дрогнул, выдавая не вопрос, а понимание. — Знаю, — так же тихо ответил старший. Они стояли так еще долгую, растянувшуюся в вечность минуту. Ветер трепал темные волосы Руслана и играл полями шляпы, которая теперь сидела на чужой голове. Даня чувствовал, как гулко, вразнобой стучат два сердца – его собственное, загнанное, птицей бьющееся о ребра, и чужое, ровное, мощное, которое он ощущал ладонями сквозь ткань рубашки. Руслан первым разорвал тишину. Отпустил подбородок парня, но лишь для того, чтобы поправить съехавшие на глаза поля, заправляя выбившуюся рыжую прядь под тулью. — Темнеет, — сказал шатен, и голос его прозвучал буднично, словно ничего и не произошло. Только хрипотца в низких тонах выдавала его. — Кони выдохлись. Нам тоже нужен привал. Даня моргнул, выныривая из того странного, вязкого тумана, в который его затянуло. Он огляделся и впервые заметил то, что его разум отказывался воспринимать всё это время. Солнце, еще недавно висевшее раскаленным маревом над горизонтом, теперь цеплялось за край степи остывающим багрянцем. Тени вытянулись, стали длинными и острыми, как клинки. Воздух из сухого, обжигающего ноздри зноя превратился в тот особенный, горьковато-прохладный вечерний настой, какой бывает только в прерии. — Тут и заночуем, — продолжил кареглазый, кивая в сторону неглубокой лощины, где росло несколько корявых, но живучих мескитовых деревьев. — Ветра почти нет. Дрова найдутся, а вода есть. Он говорил коротко, рублено, уже переключившись на дело, но его ладонь всё еще лежала на талии парня, придерживая, не отпуская. — Я... — начал было младший. — Ты разобьёшь лагерь, — перебил его старший мягко, но с той интонацией, которая не терпела возражений. — Седла снимешь вон под тем деревом. Кони пусть пасутся, к ручью я их сам свожу. Собери хворост, только сухой бери, чтобы дыма не было. Плащ мой расстели – ночь будет холодная. Даня слушал и чувствовал странное, совершенно новое ощущение. Раньше он бы огрызнулся, взбрыкнул, как его норовистый мерин. Но сейчас, под тяжестью чужой шляпы, под этим внимательным, темным взглядом, каждое распоряжение ложилось на плечи не грузом, а покровом. — Понял, — выдохнул голубоглазый и сам удивился тому, как спокойно и послушно это прозвучало. Шатен кивнул и только тогда убрал руку с его талии. Отступил на шаг, но прежде чем отвернуться к лошадям, снова поднял руку к шляпе на голове Дани. Проверил, плотно ли сидит. — И вот еще что, — кареглазый задержал пальцы на полях, чуть наклонился. Его дыхание снова коснулось веснушчатой скулы, и Данина кожа покрылась мурашками. — Когда разведешь костер... не садись далеко от меня. Он ушел к чалому, а рыжеволосый еще несколько мгновений стоял столбом, чувствуя, как горят кончики ушей. Потом встряхнулся, поправил сползающую шляпу – свою? нет, теперь уже их общую, – и пошел к мескитовым деревьям. Степь вокруг стремительно погружалась в сиреневые сумерки. Где-то вдалеке прокричала первая ночная птица. Лагерь предстояло разбить быстро, пока последний свет не уступил место кромешной, звездной темноте. Даня работал молча, сосредоточенно, стараясь не думать о том, что одна постель из двух плащей будет явно теснее, чем требует простая необходимость. И что Руслан, расседлывая коней, то и дело бросает на него взгляды. С хворостом рыжеволосый управился быстро – даже быстрее, чем сам от себя ожидал. То ли вечерняя прохлада подстегивала, то ли желание показать, что он не просто обуза, а толковый напарник. Он обшарил лощину, выискивая сухие, звенящие от безводья ветки мескита, наломав целую охапку. Когда вернулся к выбранному месту, руки его пахли терпкой смолой и пылью. Руслан к тому времени уже расседлал обоих коней. Чалый стоял, понуро опустив голову, и лениво обмахивался хвостом, а норовистый мерин нервно перебирал ногами, кося влажными глазами на темнеющую степь. Запах воды он чуял острее любого человека. Кареглазый принял охапку из рук Дани, коротко кивнув – мол, сгодится, и уложил ветки аккуратным шалашиком на расчищенном от травы пятачке земли. Движения его были скупы, выверены годами практики, и парень невольно засмотрелся, как ловко чужие пальцы управляются с растопкой. — Ты быстро, — кинул Руслан, не поднимая головы. Не похвала, но от этого короткого слова у младшего внутри что-то дрогнуло. Он поспешно отвернулся, пряча глупую, неуместную улыбку под полями шляпы. — К речке пойду, — выпалил голубоглазый, чтобы занять себя хоть чем-то. — Воды набрать и умыться. Он уже шагнул было в сторону, откуда доносился едва слышный плеск, но чужая ладонь легла на его плечо. — Вместе пойдем, — произнес шатен и поднялся с колен. И Даня, еще час назад взбрыкнувший бы от любого приказа, сейчас лишь молча кивнул. Что-то в груди перевернулось от мысли, что Руслан не хочет отпускать его одного даже на сотню шагов в сгущающихся сумерках. Они двинулись вниз по пологому склону лощины. Земля под ногами становилась мягче, трава – гуще, а воздух – влажнее. Где-то впереди, невидимый пока, журчал ручей. Или речушка – по местным меркам целое богатство. Голубоглазый шел первым, чувствуя затылком чужой взгляд. Тяжелый, пристальный, он будто придавливал лопатки к позвоночнику, заставляя спину непроизвольно выпрямляться. Шляпа всё еще сидела на его голове, и он осознавал это каждой клеточкой кожи, согретой чужим теплом. Шатен нагнал его у самой кромки воды. Встал плечом к плечу – так близко, что ткань его рубашки коснулась обнаженного предплечья парня, закатанного по локоть. Данила вздрогнул, но не отстранился. — Красиво тут, — прошептал голубоглазый, глядя, как последние отблески заката плавятся на поверхности воды, окрашивая ее в расплавленное золото и медь. — Красиво, — эхом отозвался старший. Но смотрел он совсем не на воду. Кареглазый первым присел на корточки у воды. Зачерпнул пригоршню, поднес к лицу, умываясь скупо, по-мужски – без брызг и лишних движений. Вода стекала по его скулам, по жесткой линии челюсти, капала на рубашку. Даня торопливо стянул шляпу с головы, пристраивая её на колене, опустился рядом и плеснул водой в лицо.  Когда ковбои наконец поднялись с колен, кони уже нетерпеливо переступали копытами у самой кромки воды. Чалый, как всегда, сохранял степенное достоинство – опустил тяжелую голову к воде, пил долго, размеренно, лишь изредка всхрапывая и пуская по воде круги. Мерин Дани тоже пристроился рядом, но то и дело вскидывал морду, прядал ушами, прислушиваясь к ночным шорохам степи. Руслан подошел к чалому, потрепал его по взмокшей шее, что-то тихо пробормотал – конь фыркнул в ответ, мотнул головой, словно понимал каждое слово. Даня засмотрелся на эту сцену: огромный мужчина и его верный конь, два существа, говорящие на одном безмолвном языке. Это было красиво. А потом желудок Дани издал такой громкий, требовательный звук, что мерин шарахнулся, а чалый неодобрительно покосился через плечо. Парень залился краской, прижал ладонь к животу, будто пытаясь его утихомирить. — Прости, — пробормотал он виновато. — Просто... мы же целые сутки ничего не ели. Кроме тех ягод утром… Парень и сам не заметил, как голод, отступивший в тень во время всех этих событий, вернулся, скручивающий внутренности в тугой узел. Во рту собралась слюна от одной мысли о еде. Руслан посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом хмыкнул и запустил руку в карман штанов. Пальцы извлекли на свет складной нож с потертой, видавшей виды костяной рукоятью. Лезвие он раскрыл одним движением, с тем самым щелчком, от которого у любого степного человека внутри просыпается древнее, охотничье чутье. — Раздевайся, — бросил шатен буднично и сел прямо на траву, начиная стаскивать с себя ботинки. Даня замер. Ему показалось, что он ослышался. — Ч-чего?.. Кареглазый даже не поднял головы. Его пальцы ловко расправлялись со шнуровкой – привычка, отточенная годами до автоматизма. Первый ботинок глухо стукнулся о землю. За ним последовал второй. — Не «чего», а штаны подворачивай, — сказал старший и кивнул на воду. — И ботинки снимай. Рыбу будем ловить. Даня перевел взгляд на речушку – темную, спокойную, в которой отражалось стремительно темнеющее небо. Потом снова на Руслана, который уже поднялся босиком, подвернул штанины до колен и теперь стоял, покачивая нож в руке, словно прикидывая что-то. Вид у него был до странности довольный. — Рыбу? — переспросил голубоглазый. — А удочка... — Не нужна удочка, — перебил его старший и шагнул в воду. Он вошел неспешно, осторожно, почти не поднимая брызг. Вода охватила его икры, забурлила вокруг, и он замер, вглядываясь в темную гладь. Лунный свет, едва пробивавшийся сквозь облака, ложился на его плечи серебром, рисовал резкие тени на скулах, делал фигуру похожей на изваяние древнего божества. — Тихо, — произнес он одними губами, и Даня, уже открывший было рот для нового вопроса, послушно захлопнул его. — Спускайся, только не шуми. Парень торопливо стащил ботинки, подвернул штаны и вошел в воду. Она оказалась холоднее, чем он ожидал – обожгла разгоряченные ступни, заставила вздрогнуть всем телом. Но он стиснул зубы и двинулся дальше, пока не встал плечом к плечу со старшим. И только тогда увидел. Между камнями, в небольшой заводи, стояли рыбины. Крупные, темные, они замерли против течения, едва шевеля плавниками. Вода была настолько прозрачной в сгущающихся сумерках, что можно было разглядеть каждую чешуйку, каждое движение жаберных крышек. — Форель, — прошептал Руслан, и в голосе его Дане почудилось что-то похожее на азарт. — Пальчики оближешь. От этих слов желудок Дани снова предательски заурчал, и он инстинктивно прижал ладонь к животу. Старший покосился на него, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Стой здесь, — велел шатен. — И двинулся вперед. Это было похоже на танец. Или на охоту. Медленные, выверенные до миллиметра шаги. Нож, зажатый в руке обратным хватом. Прищуренный взгляд, устремленный в толщу воды. Даня задержал дыхание, боясь даже моргнуть, и смотрел, как Руслан приближается к самой крупной рыбине. Движение вышло молниеносным – рука ушла под воду и тут же взметнулась обратно, выбрасывая на берег серебристое, бьющееся тело. Рыба забилась в траве, сверкая чешуей в лунном свете, а кареглазый уже высматривал следующую. — Лови! — негромко скомандовал он Дане, и тот, выйдя из оцепенения, бросился к берегу. Пальцы скользили по мокрой, сильной рыбине, но он ухватил ее обеими руками, прижал к земле. Сердце колотилось где-то в горле – не то от голода, не то от восторга, не то от того, как красив был Руслан в этот момент. Когда парень поднял глаза, старший уже выходил из воды с двумя рыбинами поменьше в руках. Штаны его промокли до бедер, рубашка прилипла к груди, обрисовывая рельеф мышц, а с волос капала вода. Он бросил улов на траву рядом с первым трофеем и широко ухмыльнулся. — Ужин, — объявил Руслан и вытер нож о штанину. Младший смотрел на него, на рыбу, на мокрые следы на траве – и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не только от предвкушения горячей еды. От чего-то большего – того, как этот мужчина, не говоря лишних слов, увидел его голод и решил его. — Круто, — восхищённо выдохнул младший. Руслан подошел ближе, наклонился и поднял шляпу, которую Даня, увлекшись рыбалкой, даже не заметил, как уронил в траву. Стряхнул с нее налипшие травинки и снова водрузил на рыжие кудри. — Как-нибудь научу тебя, — сказал он и на мгновение задержал ладонь на чужой макушке. — Пойдем. Костер сам себя не разожжет.

***

Костер занялся с третьей спички – сухой мескит вспыхнул охотно, жадно, выбросил в темнеющее небо сноп оранжевых искр. Руслан присел на корточки, подул на робкое пламя, и оно загудело, набирая силу, отбрасывая на лица танцующие тени. Даня устроился рядом, все еще прижимая к груди рыбу, и чувствовал себя странно – так, будто попал в чужую жизнь. — Давай сюда, — шатен протянул руку, и младший послушно передал ему серебристые тушки. — Покажу, как чистить. Чтобы в следующий раз сам управился. Даня придвинулся ближе, почти касаясь плечом его плеча, и смотрел, как нож ловко вспарывает брюхо, как пальцы вычищают внутренности, а чешуя летит в траву серебряной пылью. Руслан работал молча, сосредоточенно, но иногда поднимал глаза – проверял, смотрит ли парень. А Даня смотрел и запоминал каждое движение. — Теперь насаживай на прутья, — сказал кареглазый, протягивая очищенную рыбу. — Я ветки приготовил, вон лежат. Только не глубоко, а то развалится. Парень взялся за дело, стараясь не ударить в грязь лицом. Пальцы у него подрагивали – не от холода, а от странного, щемящего желания сделать все правильно и заслужить одобрение. Он насадил рыбину на заостренный прут, кривовато, но крепко, и протянул Руслану. Тот хмыкнул: — Сгодится. Одно слово – а у Дани внутри будто солнце взошло. Он поспешно отвернулся к костру, пряча улыбку, и уставился на пляшущие языки пламени. Жарилась рыба быстро. Шкура пузырилась, лопалась, выпуская шипящий сок, и над лагерем поплыл запах – густой, сладковатый, с дымной горчинкой. Такой, от которого сводило челюсти и рот наполнялся слюной. Даня сглотнул – громко, почти неприлично, и Руслан, усмехнувшись одними уголками губ, протянул ему первый прут. — Ешь. Только осторожно, горячо. Младший не заставил себя ждать дважды. Он дул на рыбу, обжигал пальцы, отрывал зубами белое, слоистое мясо и почти стонал от удовольствия. Никогда в жизни – никогда! – он не пробовал ничего вкуснее. Может, дело было в голоде. А может, в том, кто сидел рядом, молча глядя на огонь и изредка бросая на него короткие, теплые взгляды. — Ешь давай и ты, — пробубнил Даня с набитым ртом, пихая старшего локтем в бок. Кареглазый хмыкнул снова и взял себе рыбину. Некоторое время они ели молча. Трещал костер. Где-то за спиной, в темноте, тяжело вздыхали кони – сытые, напоенные, укрытые попонами от ночной прохлады. Даня оглянулся на них и увидел, как чалый, опустив голову до самой земли, уже дремал стоя, а мерин устроился рядом, подогнув ноги и прикрыв глаза. Даже он нашел свой покой в этой степи. Когда от рыбы остались только тонкие, обсосанные до блеска косточки, Даня откинулся на плащ, сыто выдохнул и прикрыл глаза. В животе приятно тянуло, тело налилось той особенной, ленивой тяжестью, какая бывает только после первого настоящего приема пищи за долгий день пути. Он чувствовал себя почти пьяным – от сытости, от тепла костра и близости чужого плеча. Руслан тоже закончил. Прополоскал рот и вымыл руки водой с фляги, бросил остатки рыбьих скелетов в костер – пламя благодарно вспыхнуло, пожирая подношение, и откинулся рядом. Некоторое время они лежали молча, глядя в небо. Звезды висели так низко, что, казалось, протяни руку – и заденешь их кончиками пальцев. — Никогда такой вкусной рыбы не ел, — тихо признался Даня, и слова вырвались сами собой, без привычной бравады. — Потому что сам добыл, — отозвался Руслан. — Точнее, мы. Это «мы» прозвучало интимнее любого признания. Даня повернул голову и встретился с чужим взглядом – темным, глубоким, в котором плясали отблески костра. Руслан смотрел на него не так, как раньше. По-другому. Оценивающе, но мягко, словно запоминал каждую черточку: рыжие ресницы, веснушки, приоткрытые губы. — Что? — спросил младший и облизал пересохшие губы. Движение вышло нервным, неосознанным. Но кареглазый проследил за ним взглядом – пристально, неотрывно. И что-то в воздухе между ними изменилось.  — Ничего, — ответил Руслан, но голос его сел на полтона ниже, стал хриплым, как если бы он сам только что обжегся горячей рыбой. — Просто... Он не договорил. Вместо этого протянул руку и коснулся чужой скулы – той, где раньше оставил след от прикосновения, поправляя шляпу. Только теперь движение было другим. Медленным и изучающим. Его большой палец прошелся по линии челюсти, спустился к подбородку и снова поднялся выше, к виску. Даня замер, боясь вздохнуть. — Ты весь дрожишь, — заметил шатен. — Это не от холода, — выпалил голубоглазый, и щеки его залил уже знакомый, выдающий всё на свете румянец. Руслан усмехнулся, а потом его рука скользнула выше, к полям шляпы. Он поправил ее, хотя она и так сидела идеально. Задержал ладонь на тулье, придавливая голову парня к плащу – не грубо, но властно, утверждая право касаться. — Слушай меня, — произнес кареглазый, наклоняясь ближе. — Я не из тех, кто бросает слова на ветер. Если ты носишь мою шляпу, это навсегда. Ты понимаешь? Даня часто-часто закивал, не в силах отвести взгляда. Конечно, он понимал. С той самой минуты, когда фетр опустился на его макушку, он знал, что обратной дороги нет. Что этот мужчина не просто спас его от падения с лошади. Он забрал его себе.  — Тогда иди ко мне, — выдохнул Руслан. И потянул на себя – за ту самую шляпу, за поля, которые теперь служили поводом, уздой, неразрывной связью между ними. Даня послушно подался вперед и их губы встретились. Поцелуй вышел глубоким и влажным. Язык Руслана протолкнулся в его рот уверенно, по-хозяйски, и парень застонал – тихо, жалобно, вплавляя этот стон в чужие губы. Он чувствовал, как большие, шершавые от поводьев ладони скользят по его телу: плечи, бока, талия. Рубашка задралась, и горячие пальцы легли на голую кожу, сжали так, что на бледных боках наверняка останутся следы. Даня хотел, чтобы остались. Хотел носить на себе метки этого мужчины так же, как носил его шляпу. Руслан отстранился первым – тяжело дыша, с потемневшими, почти черными в свете костра глазами. — Седлай, — произнес он хрипло. Даня моргнул, не понимая. Седлай? Кого? Коней? Сейчас? Но кареглазый уже сам направлял его – сильные руки легли на бедра парня, сжали, потянули вверх, заставляя перекинуть ногу через его бедра и усесться сверху. — Вот так, — выдохнул старший, и его ладони переместились на чужую поясницу, придавливая, усаживая плотнее. — Как в седле. Чувствуешь? Даня почувствовал. Сквозь грубую ткань штанов, сквозь жар собственного тела он ощутил чужое твердое возбуждение, упирающееся в него именно там, где тело уже горело и требовало прикосновений. Он рефлекторно качнул бедрами, и Руслан издал низкий, гортанный звук. — Не торопись, — старший сжал его бедра сильнее, останавливая, фиксируя на месте. — Ты же у меня норовистый. Как твой мерин. Так и норовишь взбрыкнуть. Его пальцы скользнули выше, к ремню на штанах Дани, и принялись расстегивать пряжку. — Но я тебя объезжу, — продолжил Руслан, и его голос вибрировал где-то глубоко в груди, проникая под кожу парня. Штаны сползли с бедер, и прохладный ночной воздух лизнул обнаженную кожу. Младший всхлипнул, но не от холода, а от того, как этот мужчина смотрел на него снизу вверх. — Приподнимись, — велел кареглазый, и его собственные пальцы уже справлялись с пуговицами на своих штанах. Младший послушно приподнялся на дрожащих коленях, опираясь ладонями о широкую грудь Руслана. Сердце под его пальцами билось ровно, мощно – в отличие от его собственного, которое заходилось где-то в горле. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, но не напуганным. Под этим взглядом, под этой шляпой, под этими руками страх ушел, растворился в степной ночи. Руслан не торопился. Он без слов властно поднес два пальца к губам Дани, приказывая открыть рот. Парень повиновался, разомкнул пересохшие губы и впустил их. Он обвел их языком, смачивая, и кареглазый издал одобрительный низкий гул. — Молодец, — выдохнул Руслан.  От этой нехитрой похвалы Дани бросило в жар. Он зажмурился, сильнее сжал губы вокруг чужих пальцев, посасывая их так старательно, будто от этого зависела его жизнь. Слюна скапливалась во рту, текла по подбородку, но ему было плевать. Он хотел быть хорошим. Хотел, чтобы этот мужчина был им доволен. Когда Руслан наконец вытащил пальцы – медленно, с влажным, непристойным звуком, – с них тянулась тонкая ниточка слюны, блеснувшая в свете умирающего костра. Даня открыл глаза и увидел, как шатен смотрит на свою руку - оценивающе, почти лениво, словно никуда не спешил. — Сейчас будет немного больно, — предупредил кареглазый, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Но я буду осторожен. Если будет больно скажешь. Понял? Даня кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Чужие пальцы скользнули вниз, между его ягодиц, и коснулись самого сокровенного - нежно, круговыми движениями, размазывая слюну по сжатому колечку мышц. Парень вздрогнул, втянул воздух сквозь зубы, но не отстранился. Наоборот – чуть подался назад, навстречу прикосновению. — Вот так, — прошептал Руслан, и один палец медленно, сантиметр за сантиметром, вошел внутрь. — Дыши. Даня задышал – часто, прерывисто, но стараясь слушаться. Это было странно. Ново. Тело сопротивлялось вторжению, сжималось, но Руслан не давил, не форсировал – просто ждал, давая привыкнуть. Его свободная рука легла на живот младшего, поглаживая напряженные мышцы, успокаивая. — Ты тугой, — произнес шатен с хрипотцой, в которой слышалось что-то похожее на восхищение. — Давно никого не было? — Никого не было, — честно выдохнул Даня, и щеки его залились краской до самых ключиц. — Вообще. Никого и никогда. Руслан замер. Его палец всё еще был внутри – горячий, пульсирующий, но сам он словно окаменел. Поднял взгляд на парня, и в карих глазах промелькнуло что-то, чего Даня раньше не видел. Удивление, нежность и жадная, собственническая гордость. — Первый, — довольно повторил кареглазый. Он медленно вытащил палец и снова поднес руку к губам Дани. На этот раз два пальца – указательный и средний, сложенные вместе. — Смачивай, хорошенько. Чтобы тебе не было больно. Младший послушно взял их в рот, на этот раз стараясь еще усерднее. Язык скользил между пальцами, обводил костяшки, а Руслан смотрел на это темнеющим, пьянеющим взглядом и тяжело дышал сквозь сжатые зубы. — Достаточно, — выдохнул он наконец и снова опустил руку вниз. Теперь вошли два пальца. Медленно, вращательными движениями, растягивая податливые стенки, подготавливая к большему. Даня охнул, запрокинул голову, и шляпа на его макушке съехала на затылок, открывая рыжие кудри звездам. Но Руслан тут же поправил ее – потянулся, надвинул поля обратно на лоб, заставляя парня снова встретиться с ним взглядом. — Не снимай, — приказал он. Его пальцы внутри Дани двигались ритмично, размеренно – входили и выходили, разводясь в стороны, растягивая тугие мышцы. Слюны хватало, но он снова и снова смачивал пальцы, наклоняясь и сплевывая на них, чтобы скольжение было легче. Каждое движение сопровождалось тихими, ободряющими словами: «хорошо», «молодец», «еще немного». Когда третий палец коснулся входа, Даня всхлипнул, но сам подался навстречу. Боль смешалась с чем-то другим – с тем странным, тянущим чувством, которое зарождалось где-то в глубине и волнами расходилось по всему телу. Ему казалось, что он сейчас лопнет – от ощущений, от переполнявшей его благодарности, от того, как бережно и властно этот мужчина готовил его для себя. — Всё, — выдохнул Руслан, и его голос прозвучал почти умоляюще – впервые за всё время. Он убрал пальцы, и Даня почувствовал странную пустоту. Но она длилась недолго. Сильные руки снова легли на его бедра, направляя, приподнимая, и влажная головка чужой плоти коснулась растянутого, истекающего слюной входа. — Сам, — произнес кареглазый. Даня замер. Он чувствовал влажный жар чужой плоти, упирающейся в него, и собственную пустоту – ноющую, требующую, голодную. Ладони, упиравшиеся в широкую грудь, ощущали, как под ними часто-часто бьется сердце – оказывается, Руслан тоже нервничал. Это осознание придало парню смелости. Он начал опускаться. Первое прикосновение головки к растянутому кольцу мышц обожгло. Тело на мгновение воспротивилось – сжалось, отказываясь впускать, – и Даня закусил губу до металлического привкуса. Но Руслан не толкал и не торопил. Только его большие пальцы выписывали успокаивающие круги по внутренней стороне бедер – там, где кожа была самой чувствительной, где каждое прикосновение отдавалось дрожью в паху. — Дыши, — напомнил шатен, и его голос был низким, обволакивающим, как мед. — Представь, что ты садишься на коня. Даня рвано задышал, но с каждым выдохом мышцы отпускало. Он надавил сильнее, и головка неумолимо протолкнулась внутрь, раздвигая тугие стенки. Парень вскрикнул, запрокинул голову, и звезды над ним покачнулись, поплыли. Шляпа сползла на затылок, но он даже не заметил – всё его существо сосредоточилось на ощущении внутри. Это было... невыносимо. Слишком горячо и слишком тесно. Каждый сантиметр , который он принимал в себя, отдавался волной жара, расходившейся от промежности к животу, к груди, к кончикам пальцев. Он чувствовал, как его собственное тело раскрывается, уступает, обволакивает чужую плоть. Мышцы пульсировали вокруг вторжения, и каждый этот спазм отзывался эхом в головке Руслана, заставляя того шипеть сквозь стиснутые зубы. — Чёрт... — выдохнул кареглазый, и это было так непохоже на него – сдержанного, всегда контролирующего каждое слово, – что Даня распахнул глаза и посмотрел вниз. То, что он увидел, стоило всей боли. Руслан лежал под ним – огромный, сильный, опасный – и был полностью, абсолютно потерян. Он смотрел на Даню так, словно тот был не просто парнем, впервые отдающимся мужчине в степи, а чем-то большим. Даром. Тем, чего он не ждал и не надеялся получить. — Еще, — прошептал старший, и это прозвучало как мольба. Даня опустился ниже. Теперь половина длины была внутри. Он чувствовал каждую венку на чужой плоти, каждую пульсацию. Чувствовал, как его собственное тело подстраивается, растягивается, принимает. Это было похоже на то, как норовистый конь наконец признаёт седока – перестает брыкаться, расслабляет мышцы спины и подчиняется. — Ты такой тугой, — выдохнул шатен и провел ладонями вверх, от бедер к талии, от талии к ребрам, оглаживая каждый изгиб и каждую косточку. — Я чувствую, как ты меня сжимаешь. Его пальцы нашли соски Дани – маленькие, затвердевшие от ночной прохлады и возбуждения, и сжали их. Парень дернулся, и от этого движения плоть внутри него вошла еще глубже и он вскрикнул снова, и крик его разнесся над спящей степью, вспугнул какую-то ночную птицу. — Тсс, — Руслан отпустил его соски и поймал за поля шляпы. Натянул ее обратно на лоб, заставляя Даню опустить голову, встретиться взглядами. — Не спеши. Он убрал руки с полей шляпы и снова лег на спину, давая Дане полный контроль. Это был жест доверия и парень принял его. Он задышал глубоко, животом. Расслабил бедра. И медленно, неумолимо опустился до конца. Мир взорвался. Когда лобок Руслана прижался к его ягодицам, когда он почувствовал внутри себя всю длину – от основания до самой головки, упирающейся куда-то глубоко, в место, о существовании которого он даже не подозревал, – Даня замер. Он был наполнен так, что, казалось, сейчас лопнет. Каждая клеточка его тела кричала об этом вторжении. Но вместе с тем пришло и странное, незнакомое чувство завершенности. Словно его тело наконец обрело недостающую часть. Они замерли так на долгий миг – соединенные, дышащие в унисон. Даня чувствовал, как чужая плоть пульсирует внутри него, растягивая стенки, заполняя каждую пустоту. Руслан чувствовал, как парень сжимается вокруг него – горячо, влажно, тесно, и его сдержанность трещала по швам. — Теперь двигайся, — выдохнул кареглазый. — Я хочу видеть, как ты берешь меня сам. И Даня начал двигаться. Он медленно приподнялся, ощущая, как каждый сантиметр чужой плоти скользит внутри, задевая чувствительные стенки. Затем опустился обратно – и из его горла вырвался стон, низкий, гортанный, почти животный. Он нашел ритм. Медленный, тягучий, как раскачивание седла при спокойном галопе. — Вот так, — хрипел Руслан, и его бедра начали двигаться в ответ – навстречу, намного глубже. Даня запрокинул голову, зажмурился, полностью отдаваясь ощущениям. Шляпа болталась на затылке, но он уже не обращал на нее внимания. Всё, что существовало сейчас, – это ритм, трение и жар. Чужая плоть внутри, заполняющая его так полно, что он не знал, где заканчивался он сам и начинался Руслан. Его собственный член, оставленный без внимания, терся о живот старшего при каждом движении, размазывая выступившую смазку. — Потрогай себя, — приказал кареглазый, заметив это. — Хочу, чтобы ты кончил от меня, но без моих рук. Даня обхватил себя дрожащей, неумелой ладонью, – и начал двигать рукой в такт движениям бедер. Вверх-вниз, вверх-вниз. Чужая плоть внутри, собственная плоть в ладони – ощущения наложились друг на друга, усиливаясь, закручиваясь в тугой узел где-то в низу живота. Но главное было не в его руке. Главное было там, внутри. Даня чувствовал с каждым движением, с каждым толчком. Член Руслана, распиравший его изнутри, становился еще тверже и еще горячее. И он истекал. Парень ощущал это влажное, скользкое тепло, растекавшееся по его стенкам – сначала скупо, каплями, а потом всё обильнее, всё гуще. Смазка смешивалась с остатками слюны, создавая внутри него тягучую, горячую влагу, которая делала каждое скольжение глубже, легче, грязнее. С каждым движением бедер, с каждым погружением в податливое, жаждущее тело парня из него вытекало всё больше – густая, солоноватая влага, которая скапливалась у основания, стекала вниз по сжатым ягодицам, пачкала плащ под ними. Даня чувствовал ее и это ощущение чужого возбуждения, вытекающего из него, заставляло его насаживаться сильнее, глубже, отчаяннее. Он опустился особенно сильно – и влага внутри него хлюпнула, издала непристойный, мокрый звук, от которого у обоих перехватило дыхание. Этот звук был грязным, животным, и от него у Дани потемнело в глазах. Он сделал это снова – поднялся и резко опустился, и звук повторился. Еще громче и мокрее. — Твою мать... — выругался Руслан, и это было так неожиданно, так непохоже на его обычную сдержанность, что Даня распахнул глаза и увидел его лицо –искаженное страстью, с приоткрытым ртом и совершенно безумным взглядом. — Ты слышишь, как я заполняю тебя? Его бедра начали двигаться в ответ – не ритмично, а хаотично, рвано, словно он терял контроль. Член внутри Дани запульсировал сильнее, и новая порция горячей влаги выплеснулась глубоко в растянутое нутро, стекая вниз по внутренним стенкам. Парень всхлипнул и насадился еще глубже, чувствуя, как эта влага заполняет его, метит изнутри – так же, как шляпа метила снаружи. Двойное клеймо и двойное обладание. — Еще... — прошептал младший, сам не понимая, о чем просит. — Еще глубже... Руслан услышал. Его руки переместились с бедер на талию, сжали и резко дернули парня вниз. Одновременно с этим он сам толкнулся бедрами вверх, вбиваясь в податливое тело с такой силой, что парень вскрикнул. От того, как головка чужого члена прошлась по тому самому месту внутри, которое заставляло его видеть звезды даже с закрытыми глазами. С каждым резким толчком из члена шатена вытекала новая порция смазки. Она смешивалась с тем, что уже было внутри, создавая скользкую, влажную пену, которая хлюпала при каждом движении. Голубоглазый чувствовал ее везде: на внутренних стенках, на ягодицах, на бедрах Руслана, к которым он прижимался. Эта влага была теплой, липкой, пахнущей мускусом и солью – запахом мужчины, который брал его, метил и заполнял. И Даня хотел еще. Он начал насаживаться сам – сильнее и быстрее. Его рука на собственном члене ускорилась, но этого было мало. Он убрал ладонь и уперся ею в грудь Руслана, чтобы иметь больше силы. Теперь он скакал – по-настоящему, как на необъезженном мустанге, и каждый удар его ягодиц о бедра старшего сопровождался влажным, хлюпающим звуком. — Я уже не могу... ты сейчас меня выдоишь... — прохрипел старший, и его пальцы сжались на талии парня так, что костяшки побелели. От этих грубых, грязных слов и совершенно не похожих на обычную речь кареглазого, –Даню накрыло. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось, скрутилось в тугой узел, и этот узел лопнул. Он кончил с криком, разлетевшимся над спящей степью, и его семя выплеснулось на живот Руслана. Но даже это было не главное. Главное случилось через секунду – когда его внутренние мышцы сжались вокруг чужого члена – сильно, ритмично, словно действительно доили его, – Руслан не выдержал. Он вбился в Даню в последний раз – глубоко, до самого основания, и замер. Член внутри парня запульсировал, раздулся, и горячая, густая струя спермы ударила глубоко в растянутое нутро. Шатен кончал долго, обильно, заполняя младшего до такой степени, что излишки потекли вниз по бедрам, смешиваясь с той влагой, что уже была там. Даня чувствовал каждую пульсацию. Каждый спазм. Каждую горячую каплю, вливавшуюся в него. И от осознания что шатен заполнил его целиком – младшего накрыло второй волной дрожи, уже без семени, но с таким же ослепительным наслаждением. Они рухнули вместе – обессиленные, мокрые от пота и смазки, все еще соединенные. Член Руслана, теперь обмякший, всё еще был внутри, не давая сперме вытечь. — Не двигайся, — прошептал старший, и его ладонь легла на ягодицы голубоглазого, прижимая его ближе. — Останься так. Я хочу, чтобы ты еще побыл полным. Даня кивнул, уткнулся носом в шею старшего и прикрыл глаза. Шляпа наконец свалилась с его головы, но Руслан поднял ее, не разрывая их соединения – и снова надел на рыжие кудри. — Теперь ты точно  весь мой, — сказал он тихо.  Костер почти догорел, кони спали, звезды смотрели на них равнодушно и вечно. А Даня, наполненный до краев чужим теплом, впервые в жизни чувствовал себя не потерянным в бескрайней степи. Он был найден, присвоен и любим.