Эмбер Гленн

Лед в Токио блестел под софитами так, что резало глаза. Для всего мира это была просто Олимпиада, но для Стефании Вайгерт этот лед был холстом, на котором она писала историю.  Стефания — самая популярная фигуристка Америки, улыбчивая и открытая душа, с которой любой мог найти общий язык за пять минут разговора у кулера. Но главным её оружием было не обаяние. В произвольной программе она сделала то, во что отказывались верить даже судьи до начала проката: идеальный пятерной Аксель. Зал взорвался овациями, которые не смолкали добрых десять минут. Она стала легендой при жизни. Эмбер Гленн сидела на трибуне пресс-зоны, сжимая в руках аккредитацию так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела на табло с оценками, потом переводила взгляд на Стефанию, которая принимала цветы от восторженных японских болельщиков. Эмбер нравились девушки, и конкретно Стефания ей нравилась настолько сильно, что это пугало. Рядом с ней казалась такой неправильной собственная репутация «проблемной» фигуристки, вечные скандалы вокруг допинг-тестов и косые взгляды федерации. Стефания же была безупречным солнцем. Главным испытанием Олимпиады стал не спорт, а бюрократия. Когда Аделию Петросян пытались не выпустить на лёд из-за нового нелепого правила — отсутствия тренера или наставника непосредственно на бортике (Этери Тутберидзе дисквалифицировали накануне), арена замерла. Девочка стояла у выхода на лёд, бледная как мел.  Стефания поднялась со скамейки американской сборной раньше, чем кто-либо успел возмутиться. Она молча подошла к Аделии, взяла её за руку своей теплой ладонью и кивнула судьям: — Я буду её наставником сегодня. Никто не посмел возразить живой легенде. Стефания вышла на лёд рядом с русской девочкой, ведя её за руку до самого центра катка, словно старшая сестра. Позже она точно так же поддержала Петра Гуменника перед его прокатом, шепнув ему пару слов по-русски, отчего тот впервые за вечер искренне улыбнулся. Весь мир восхищался ею в тот день. Американская делегация гордилась, русские болельщики засыпали её цветами, а Эмбер просто влюблялась всё сильнее. Олимпийская деревня вечером гудела, как растревоженный улей. В общем зале американского корпуса было шумно. Кто-то заказывал пиццу, кто-то пытался стащить лишнюю банку колы из мини-холодильника делегации. За большим круглым столом собралась компания играть в «Уно». Илья Малинин громко спорил о правилах с кем-то из бобслеистов.  Внезапно его смех оборвался. Он обернулся, глядя поверх карт. Следом за ним обернулись все остальные. Замерли даже комментаторы NBC, зашедшие поздравить сборную. На диване в углу зала, подогнув под себя ноги, сидела Стефания. На ней были смешные шортики с принтом панд, короткий топик, открывающий плоский живот, и легкая олимпийская куртка, накинутая на плечи. Её голова была запрокинута назад в приступе искреннего хохота — Аделия только что рассказала какую-то русскую шутку про тренеров, и теперь они обе вытирали выступившие от смеха слёзы. Стефания выглядела невероятно домашней, расслабленной и абсолютно счастливой.  Эмбер, стоявшая в дверях в своей любимой пижамке с динозаврами, почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Это была та самая ревность, горькая и едкая. Стефания сияла для всех. Для уставшей после травмы чемпионки, для громкого Ильи Малинина, для случайных волонтеров. И для неё, Эмбер, тоже. Но сейчас, видя, как легко Стефания обнимает чужую девочку, прижимая её к себе, Эмбер захотелось оказаться на месте этой маленькой россиянки. Следующий день был днем показательных выступлений. Обычно это время эго: каждый тащит свои самые сложные прыжки, чтобы покрасоваться. Но Стефания снова сломала систему.  Она откатала свою программу, поклонилась, а затем, вместо того чтобы уйти, осталась на льду. К ней подъехала Аделия. Стефания сняла с шеи свою серебряную цепочку с маленьким кулоном-сердечком и застегнула её на шее русской девочки. Затем она крепко, по-матерински обняла её, спрятав лицо в её волосах.  Когда музыка сменилась, Стефания подъехала к Эмбер, которая готовилась к своему номеру. Они остались одни в центре огромного стадиона. Стефания заглянула ей в глаза, и на секунду её фирменная голливудская улыбка исчезла, уступив место чему-то очень тихому и настоящему. — Ты следующая, звезда, — прошептала она так тихо, что слова уловили только микрофоны на льду. — Выбей сегодня весь дух из этого катка. Сердце Эмбер пропустило удар. Она кивнула, чувствуя, как дрожат колени.  Её программа была огненной. Под тяжелый рок она вложила в каждый шаг всю свою боль, всю зависть, всю любовь и всё отчаяние. В конце проката, сделав сложнейший каскад, она упала на колени прямо в центре льда, тяжело дыша. Зал встал.  Когда Эмбер поднялась, к ней подъехала Стефания. Не говоря ни слова, она протянула руку. Эмбер приняла её, позволяя поднять себя. Стефания притянула её к себе и поцеловала — быстро, почти целомудренно, прямо в губы, на глазах у миллионов зрителей трансляции и десятков тысяч людей на арене.  Это не был поцелуй победителя и проигравшего. Это был поцелуй двух американок, одна из которых наконец позволила себе быть главной героиней собственной истории. Аплодисменты перешли в рев. Где-то наверху, в VIP-ложе, Аделия Петросян прыгала на месте, размахивая американским флажком, который ей подарила Стефания. Вечером, когда суматоха стихла, Эмбер нашла Стефанию на пустой смотровой площадке деревни. Та сидела, завернувшись в плед. — Тебе не стоило этого делать, — сказала Эмбер, садясь рядом. — Твоя карьера... — Плевать на карьеру, — перебила Стефания, поворачиваясь к ней. — Плывут там внизу какие-то дельфины. — Она кивнула на темное море. — Знаешь, почему я вчера смеялась с Аделью? Потому что мы обе знаем, каково это — когда тебя пытаются сломать люди, которые никогда в жизни не стояли на коньках.  Она повернулась к Эмбер полностью, их колени соприкоснулись. — Я видела, как ты смотрела на меня в зале. Выходи завтра со мной на ужин. Только ты и я. Без Уно, без журналистов и без спасаемых русских девочек. Эмбер улыбнулась, чувствуя, как тяжесть последних четырех лет тренировок медленно растворяется в ночном воздухе Японии. — Я согласна. Но учти, плагиат с сердечком на цепочке я тебе не прощу. Своё я купила сама. Стефания рассмеялась, притягивая её ближе под свой плед, и впервые за всю Олимпиаду Эмбер почувствовала себя не в тени великой чемпионки, а прямо в самом её центре.