the scars of the wounds that covered my heart [as if only you could notice them]

      Джисон уходит в себя не так уж часто, и он может свято поклясться, что это абсолютно точно не ложь. Он изредка впадает в это состояние лишь потому, что плотные рабочие графики участников группы практически не оставляют никакого личного пространства. Было бы совершенно невозможно проделывать такое посреди камбэка, ведь в такие периоды они постоянно зажаты вместе — на задних сиденьях машин, в лифтах, на съёмочных площадках, в студиях для интервью. Во время промоушена он буквально не может провести и десяти минут, не видя кого-то из мемберов. Такова уж специфика их индустрии: ты вступаешь в группу, прекрасно понимая, что львиную долю своего времени будешь проводить в их обществе. И поначалу в этом действительно не было никакой проблемы.       Это не было проблемой, пока Джисон сам не превратил это в проблему. Не было проблемой, пока Джисон не начал вести себя странно. Потому что, как оказалось, впадать в нездоровую, одностороннюю зависимость от собственного коллеги — это по меньшей мере странно. И Джисон это прекрасно понимал.       Он вовсе не хотел, чтобы всё так обернулось — правда, не хотел! Он не просил Ли Минхо свалиться к нему с неба прямо на колени — в самом буквальном, физическом смысле, — перебирать пальцами волосы Джисона и называть его своим, ласково приговаривая «чаги-я» и «малыш». Конечно, винить во всём Минхо было глупо, но и абсолютно невинным в этой ситуации он точно не был. Потребовалось всего несколько недель, чтобы проявились первые выдающие Джисона признаки: слишком звонкий, сдавленный смешок, жар ярко-розового румянца, заливающего щёки, и сладостное, щемящее чувство внизу живота при одной только мысли о том, как ловкие пальцы Минхо очерчивают линию его челюсти.       Была ли это просто сильная влюблённость, первая любовь, потребность в близком человеке, воссоединение двух родственных душ или просто обретённое рядом с ним чувство безопасности — Джисон не знал. Он отдавал себе отчёт лишь в одном: его тело интуитивно признало в Минхо свой дом, а разум очень быстро последовал этому примеру. Совместные обеды, пролетающие за весёлым смехом, переросли в бесконечные ночные переписки, вылазки за рамёном в глухую полночь и Минхо на пороге его комнаты с кофе и чизкейком в руках. Разговоры о том, как они счастливы наконец дебютировать, плавно сменились кинопросмотрами, во время которых Джисон уютно устраивался в изгибе шеи Минхо, парными браслетами и тихим, усыпляющим шёпотом в трубке телефона: «Пора спать, Джисонни».       Ему следовало предвидеть, что он скатится в эту пропасть, но переход от обычного «хочу» к отчаянному «нуждаюсь» оказался настолько плавным и неощутимым, что сам Джисон ничего не заметил. Ровно до того дня, когда у Минхо выдалось другое расписание. Тот был слишком занят, чтобы позвонить, написать или заглянуть в гости и позволить Джисону устроиться на его груди. И Джисон внезапно почувствовал себя наркоманом, переживающим жёсткую ломку. Чёрная меланхолия заволокла его разум, словно уголь, грубо размазанный по белоснежному холсту. Раздражённый, нервный, огрызающийся на любого, кто пытался заговорить с ним, он отмахивался от своего состояния, не придавая ему значения, и позволял себе киснуть в одиночестве, решив, что это пройдёт. Но это повторялось снова и снова, а затем ещё, ещё и ещё, стоило только Минхо исчезнуть из зоны доступа хоть на день. Джисон не был глупым: как бы усердно он ни закрывал глаза на правду, закономерность была очевидной. Минхо буквально пророс в него. И слово «ломка» теперь казалось уже не преувеличением, а самым точным и честным описанием его состояния.       В конечном итоге это состояние так и не прошло. Сколько бы времени ни утекло, как бы сильно он ни старался, ничто не могло избавить его от той мрачной, удушливой тоски, в которую его неизбежно ввергало отсутствие Минхо.       Ему безумно сильно хотелось извиниться перед ним, ведь тот не нанимался нянчиться с капризным ребёнком. Чонин официально считался макнэ группы, но Джисону казалось, что это звание по праву принадлежит ему самому — настолько он был навязчивым, отчаянно требующим внимания и постоянных заверений в любви. До чего же это было глупо и по-детски — быть настолько одержимым другим человеком, что его отсутствие вызывало глухую ярость и физическую тошноту. Минхо ведь не просил об этом. Ни о чём из этого он не просил.       Что-то внутри Джисона было сломано. Он знал это с самого раннего детства, когда оставался единственным в классе, кто не бежал наперегонки к детской горке. Он никогда не тянул руку, когда учитель вызывал добровольцев. Даже в шестилетнем возрасте Джисон понимал, что мысли, не дающие ему уснуть по ночам, кардинально отличались от мыслей его сверстников. Его голова была забита картинами масштабных катастроф, извержений вулканов и разрушительных цунами. Он думал о неизлечимой, скрытой болезни, таящейся в его собственном теле, о зреющей внутри ярости и глубоко запрятанной обиде. Он думал о своей неполноценности, никчёмности, о вечном стыде и о будущем, заранее обречённом на беспросветное отчаяние. Та трещина, что расколола душу Джисона, была там всегда и никуда не собиралась исчезать. С какими бы приветливыми женщинами в белых халатах и с планшетами в руках он ни беседовал, сколько бы маленьких зелёных и жёлтых таблеток ни глотал каждое утро, он оставался неисправим. В те бесконечные ночи без сна он наконец смирился с этим. Он был готов провести всю свою жизнь в плену этого тихого ужаса.       Но он не предугадал — опять эта его никчёмность, неспособность предвидеть даже самые простые вещи, которые он обязан был понимать, — как эта внутренняя «неправильность» будет расти и меняться вместе с ним. Паранойя и страхи его юности никуда не делись, они лишь эволюционировали. И потому потребность Джисона в Минхо и выросший из неё страх быть брошенным извратились, перевернувшись с ног на голову. Превратились в уродливую, искажённую копию самих себя.       «Минхо тебя не любит, — шептал внутренний голос. — Ты всегда пишешь ему первым. Он обнимает тебя, только если ты сам попросишь. Ты для него обуза. Ты ведь знаешь, что должен делать».       Должен делать. И это действительно слишком часто ощущалось точно первобытная потребность. Навязчивое желание, которое он был обязан исполнить, цикл, который требовалось завершить. Если он не потакал этой мысли хотя бы в своей голове, внутри него что-то копилось, копилось и копилось, пока не начинало казаться, что он вот-вот взорвётся. Бесконечная, непреходящая боль. А ведь её так легко унять. Сущий пустяк, если вдуматься.       Джисон полагает, что для его действий можно подобрать много заумных слов, но если говорить проще: когда всё становится слишком тяжёлым, а эмоции переполняют через край, угрожая вот-вот пересечь черту, он начинает игнорировать Минхо. Отдаляется от него до физической боли и держится на таком расстоянии, далеко-далеко, пока невыносимое не станет терпимым. Дольше всего он продержался так три недели подряд. Каждый час бодрствования тогда казался бесконечным медленным истеканием кровью. Всё прекратилось только потому, что начался тур, который буквально силой втолкнул Джисона в объятия Минхо — этого требовала хореография. Они никогда об этом не говорили, однако, когда такое случается, Джисон знает, что Минхо всё замечает — не заметить это просто невозможно, — и, пожалуй, больнее всего от того, что тот видит и молчит. Когда Джисон изолирует себя от Минхо в нелепой попытке доказать себе, что он независим («Нет, он тебе не нужен, ты прекрасно справляешься сам, и прошедшая неделя это доказала. Видишь, ты можешь днями ему не писать, видишь, ты нормальный, ты абсолютно нормален, тебе не больно, всё хорошо, всё хорошо, ты нормальный, и ты это знаешь»), молчание Минхо лишь подтверждает то, что разум уже услужливо ему подсказал: «Он рад, когда ты затихаешь. От тебя слишком много шума».       Есть кое-что, что Джисон делает не так часто, но когда может себе позволить, сценарий всегда остаётся одним и тем же:       Шаг назад. Первым шагом всегда становится физическая дистанция. Очень помогало то, что они жили не вместе: так избегать Минхо было гораздо проще. В «хорошие времена» — ведь Джисон чётко делил свою жизнь на хорошие и плохие периоды — Минхо пару ночей в неделю спал в его постели, но никогда не заявлялся без предупреждения, зная, как сильно любая непредсказуемость заставляет Джисона внутренне сжиматься. Поэтому Джисон перестаёт садиться к Минхо на колени во время тренировок и больше не зовёт к себе на кинопросмотры. Он создаёт осязаемую границу между «хорошо» и «плохо» — прикасаться к Минхо и не прикасаться к нему вовсе, — так его мозгу проще справляться. В этом плане Минхо никогда не навязывался сам, если только Джисон не делал первый шаг. Так что, когда Джисон перестал выпрашивать его худи, Минхо больше их не предлагал. Когда он перестал класть голову Минхо на плечо, тот не пытался притянуть его к себе. Когда в редкие минуты тишины он перестал сжимать его ладонь, Минхо держал руки при себе. И это нормально. Так было всегда.       Следующий шаг даётся значительно проще, он требует меньше физических усилий и меньше самоконтроля со стороны Джисона. С самоконтролем у него вообще дела обстоят не очень. Он отключает звук для всех уведомлений, связанных с Минхо — звонков, смс, сообщений в Bubble и их чата в инсте, куда обычно он пачками слал рилсы, а Минхо лишь изредка заглядывал. Всё для того, чтобы не поддаться искушению написать ему и разрушить свою идеально выстроенную иллюзорную реальность. О том, что Минхо что-то написал, он узнаёт лишь по маленькой красной точке на иконке приложения, которая загорается без единого звука. Не то чтобы Минхо писал ему редко, но Джисон всегда был тем, кто начинал разговор первым. «Хён, ты слышал?», «Хён, ты видел?», «Хён, это напомнило мне о нас», «Хён, я соскучился по твоей дурацкой мордашке». Ответы он получал, но спонтанные, неожиданные сообщения от самого Минхо были огромной редкостью. В удачные недели Джисон мог получить от силы два или три таких сообщения, разбросанных по разным дням. Это было его глубокой, сокровенной печалью, хотя он никогда бы не признался в этом вслух. Ни за что на свете. Наверное, со стороны он показался бы сумасшедшим.       Ну, в какой-то степени он им и был. И он прекрасно об этом знал. Он знал.       Третий шаг, пожалуй, самый простой: упиваться жалостью к себе. В этом Джисон всегда был непревзойдённым мастером. Он закрывается в своей комнате и, утопая в бесконечных подушках и одеялах, предаётся унынию. Он пересматривает фильмы, которые видел уже сотни раз, и не мешает своим мыслям блуждать по самым тёмным закоулкам — лишь бы эти мысли не были о Минхо. Он разрешает себе думать о чём угодно, буквально о чём угодно: о дождях, наводнениях и граде, о скользкой сцене и авиакатастрофах, о скрытых инфекциях в лёгких, о сорванном голосе, о бактериях в еде, о самых ужасных, кошмарных вещах — о чём угодно, только не о Минхо.       И это на самом деле та ещё задача, потому что, если бы кто-то мог вскрыть черепную коробку Джисона и записать его мысли, там было бы лишь одно: Минхо. Минхо, Минхо, Минхо, Минхо. МинхоМинхоМинхо. Минхо. Минхо. Минхо. Он сам не понимал, как вообще мог обманывать себя, пытаясь поверить, будто чувствует то же, что и нормальные люди.       Каждый раз, когда Джисон смотрит, как Хаул и Софи целуются на балконе замка, он плачет. Он плачет, даже когда Минхо рядом с ним, но в плохие периоды эти слёзы вызваны совсем другими причинами. Вся эта радость, весь этот триумфальный момент, а после — резкое осознание того, что рядом с ним нет никого, к кому можно было бы повернуться и улыбнуться. Это тюрьма, которую он построил своими руками. Паноптикум, где он единственный наблюдатель. Этот постоянный самонадзор в конце концов убьёт его. Однажды он просто устанет и сдастся. Смертельная усталость раздавит его изнутри. И его разлагающееся тело найдут среди всех этих подушек. Джисону искренне жаль Чана, Чанбина и Хёнджина за то, что им приходится переживать вместе с ним его худшие времена и слушать его тихое шмыганье носом за стеной, но не настолько жаль, чтобы он захотел остановиться. Эти периоды случаются достаточно редко, поэтому он считает, что имеет своего рода полное право на собственные страдания. И он натягивает одеяло до самого подбородка, стараясь не думать о том, что Минхо никогда сам не напрашивается к нему переночевать, и просто смотрит, как бегут титры.       Но этот раз отличался от остальных. Стояла поздняя осень, и в затишье между бесконечными делами Джисон почувствовал, как в его груди что-то с треском надломилось, а внизу живота разверзлась глубокая пропасть. Последние месяцы выдались невероятно напряжёнными, особенно финальные недели — снова, снова и снова, изо дня в день, наполненные непрекращающимся давлением и монотонной работой. Внезапный выходной казался чем-то прекрасным и светлым. Он сидит бок о бок с Минхо в кафе — потому что Минхо не любит сидеть напротив Джисона, — и в одно мгновение его накрывает с головой. Всего одновременно становится слишком много: приторная сладость чизкейка, горький вкус американо, парфюм Минхо и более глубокий, древесный, естественный запах его кожи под ним, ткань рубашки Минхо, задевающая его плечо, выпавшие волоски Минхо, прилипшие к его одежде... всего этого слишком, слишком, слишком много. В следующую секунду он понимает, что не может находиться рядом с Минхо больше ни мгновения. Что-то внутри него, там, в самой глубине его искорёженной, неправильной, сломанной души, приказывает ему бежать. И он резко поднимается со своего места.       — Прости, хён, — торопливо бормочет он, сгребая свои вещи. Брелоки на его рюкзаке со звоном сталкиваются друг с другом. — Мне что-то нехорошо, я, пожалуй, пойду в общежитие.       Тревога, отразившаяся на лице Минхо, едва не заставляет Джисона передумать — едва. Но он должен это сделать, должен уйти. Он не смог бы объяснить причину, даже если бы попытался, и уж точно не знал, почему его разум твердил, что это должно произойти именно сейчас. Но это было то, что ему просто необходимо сделать. Иначе всё пойдёт прахом. Цикл дошёл до той стадии, когда отстранение казалось единственным естественным шагом. Так устроен этот механизм. Так было всегда. И Джисон не может этому противостоять.       — Что стряслось, жучок? — спрашивает Минхо. Джисон, лихорадочно пытаясь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание, невольно икает.       — Да так, эм... подташнивает, — пытается соврать он. — Всё нормально, я просто... пойду домой и посплю, ну, ты понимаешь.       — Ладно, — Минхо хмурится, явно не особо ему веря. — У меня дома есть противорвотное, я могу...       — Нет! — чуть ли не выкрикивает Джисон, выходит явно слишком громко. — Нет, я, эм... тебе лучше остаться здесь. Доешь свою порцию, со мной всё будет хорошо. У нас есть лекарства, у Чана точно найдётся... Я в порядке, хён. Спасибо большое за заботу.       И в лучшие-то времена предложения Джисона редко выходили связными и понятными, а уж рядом с Минхо — и подавно. Что уж говорить о таких моментах, когда он действовал на чистых инстинктах, ведомый той частью разума, которую совершенно не контролировал. Он даже не злился на Минхо, не был расстроен, разочарован или несчастен, поэтому совершенно не понимал, почему так поступает. Он никогда не понимал этого «почему», но был бессилен идти наперекор собственному мозгу. «Так уж это устроено», — напомнил он себе, закидывая рюкзак на плечо и не забыв для пущей убедительности прижать ладонь к животу. Взгляд Минхо провожал его до самого выхода из кафе, и Джисон изо всех сил старался держать лицо, пока не убедился, что скрылся из виду. А потом он просто бросился бежать со всех ног по улице.       Он уже давно бросил попытки докопаться до сути и смирился с этим полным непониманием. Что-то скверное, липкое и злое зрело у него внутри. Ненужное, пустое отчаяние густым потоком разливалось по его венам. На экране телевизора самка богомола откусывала голову своему партнеру. Джисон поймал себя на довольно жуткой мысли: ему безумно захотелось, чтобы кто-нибудь точно так же откусил голову и ему самому. По крайней мере, это избавило бы его от всего… этого. Что бы это ни было. Потому что в этот раз всё было по-другому. Иначе, странно, неправильно, но у Джисона просто не было сил разбираться в причинах. Выдуманная тошнота переросла в тревогу, тревога — в тошноту вполне реальную, которая в конечном счёте сменилась мертвенной усталостью. И он провалился в сон под мысли об обезглавливании и о рассыпанных светлых прядях волос, которые совершенно точно принадлежали не Минхо.       Дни летели как в тумане. Мутным взглядом Джисон смотрел одну документалку о природе за другой, совершенно не вникая в происходящее на экране. Он ел только тогда, когда урчание в животе становилось слишком громким, чтобы его игнорировать. Спал он урывками, постоянно просыпаясь среди ночи в полной уверенности, что кто-то стоит у его двери, ходит по его комнате или замер у самого изголовья постели. Все его чувства сейчас можно было свести к беспричинной грусти, беспочвенной злости и необоснованной скорби, хотя для безотчётного страха в этой мешанине тоже оставалось предостаточно места.       Чан время от времени заглядывал к нему, чтобы проверить, как он. Он пытался завязать разговор, наверняка чувствуя, что происходит что-то неладное — Джисон был уверен, что буквально источает флюиды крайней степени отчаяния, — но сам Джисон изо всех сил старался не идти на контакт. Он был благодарен Чану за его успокаивающую тёплую ладонь, мягко поглаживающую его по спине между лопаток. И ему было невыносимо стыдно за то, что спустя двадцать минут после того, как хён выходил из комнаты, ему приходилось слушать его плач. Снова.       Он не знал, звонил ли Минхо, писал ли. Сейчас это Джисона не касалось. Он разберётся с последствиями своих внезапных, опрометчивых решений позже — когда отыщет выход из этого странного, бесконечного туннеля, в котором оказался заперт. За те часы, что он бодрствовал, сжавшись в комок в самом углу своей постели, Джисон насчитал не меньше одиннадцати стуков в дверь. Каждым из них мог быть Минхо. И ни один из них им не был. Вокруг было полно других людей: курьеры, Феликс, пришедший к Хёнджину, кто-то из менеджеров, приятель Чана, напарник Чанбина по спортзалу, сосед, заглянувший за стаканом сахара… постучать в эту дверь мог абсолютно кто угодно. И каждый раз Джисон выбирал верить, что это Минхо. И каждый раз он выбирал верить, что это точно не он. Он уже сам перестал понимать, где правда, а где вымысел. Только за последний час он нарушил своё правило «не думать о Минхо» раз пятьсот. Живот противно ныл. Он не помнил, когда в последний раз вставал, чтобы просто дойти до туалета. Его конечности казались ватным, бесполезным желе. В нём вообще не осталось ничего, кроме этой бесполезности. Его следовало просто усыпить.       Никогда прежде он не любил Минхо так сильно, как в эту минуту. И никогда никого не ненавидел с такой неистовой яростью, с какой ненавидел его прямо сейчас. Два лёгких удара пальцами по виску, короткий щелчок языком. Всё в порядке. Всё в порядке, и Минхо плевать на него. И это правильно, что Минхо плевать на Джисона, ведь Джисон сломан до самого основания. Он как навязчивый беспородный щенок из приюта, который каждую ночь упрямо лезет к тебе в постель. Тебе этого совсем не хочется, но и вернуть его обратно в вольер совесть не позволяет, верно? «Ты можешь, — мысленно говорил Джисон Минхо, тому воображаемому Минхо, который то сочувственно кивал, то сердито хмурился, сидя на краю его кровати. — Ты можешь вернуть меня обратно. Всё нормально. Я знаю, что заслужил это».       Он знает, что заслужил это. Он понимает, правда понимает. Он хочет слишком многого, нуждается в слишком многом и просит так же слишком много. Его имя словно стало синонимом его желаний. Загляните в словарь синонимов на имя Хан Джисон, и вы найдете там слово «чересчур». Он понимает. Правда понимает.       Воздух в комнате застоялся. Он открывал окно, когда накатила настоящая тошнота, но она уже давно прошла, а Чан закрыл его, заметив, что Джисон дрожит. Джисон никогда не был силён в том, чтобы замечать детали. Он не умел определять, что чувствуют люди по их лицам, не мог понять, когда его собственное тело хочет есть, пить или спать. Лучше всего у него получалось замечать Минхо — просто потому, что он тратил на это колоссальное количество времени и внимания, — но даже здесь он не отличался особыми успехами. И уж точно он не умел читать Минхо — Минхо, который был закрытым и непостижимым, чьи глаза и язык тела не выдавали абсолютно ничего. Порой от одного взгляда на него Джисон чувствовал себя полным дураком. Впрочем, Джисон всегда чувствовал себя таковым.       Дверь со скрипом приоткрылась, и прежде чем он успел осознать этот звук, Минхо уже стоял в его комнате. Джисон резко вскинул голову, лишившись дара речи. Минхо здесь. Почему Минхо здесь? Из всех мест на свете Минхо пришел именно сюда. Почему он здесь? Минхо. Здесь. Что вообще происходит?       — Ты меня игнорируешь, — сказал Минхо.       Джисон не ответил; это не было вопросом и не требовало никаких объяснений. Но Минхо, судя по тому, как он быстро моргал, глядя на Джисона сверху вниз, ответа всё же ждал. А Джисону просто нечего было сказать. «Боже, какой же я тупой, — подумал он. — Глупый мозг. Почему ты не можешь работать как надо?»       Минхо молчал почти минуту, позволяя им обоим находиться в этой тишине. За это время Джисон заставил себя сосредоточиться на деталях — для него это всегда было искусственным процессом, приобретённым навыком. На Минхо был его любимый свитер (который, по совпадению, был и любимым свитером Джисона), а носки были мятно-зелёными. В правой руке он держал неприметный пластиковый пакет. Левая рука была сжата в плотный кулак и почти полностью скрыта широким рукавом свитера. Волосы были растрёпаны, но выглядели свежо. В ушах не было серёжек.       «Спроси его, почему он здесь», — услужливо подсказал разум.       — Почему ты здесь? — бесцветно спросил Джисон.       У него не было сил на эмоции, только не сейчас. Не тогда, когда его душили одиночество, злость, грусть, безумная влюбленность и горечь одновременно. Не тогда, когда всё внутри него перепуталось и шло наперекосяк. Не тогда, когда он сам не понимал, что с ним происходит.       — Тебя не было целую неделю, Сон, — выдохнул Минхо. Чёрт, неужели прошла уже неделя? Джисон готов был поклясться, что прошло от силы два или три дня. Обычно он не терял счёт времени вот так. Обычно он не плакал вот так. Ничего из этого не было нормальным. — Я волновался.       — Тебе следовало... позвонить, — выдавил он пересохшим горлом. Он сам понимал, как глупо это звучит.       Минхо запустил руку в пакет и достал прозрачную пластиковую бутылку. Он протянул её Джисону.       — Сядь, — скомандовал он. — Попей.       Джисону не хотелось садиться, ведь он любил Минхо и одновременно злился на него, но он всё равно подчинился. Он прильнул губами к горлышку бутылки и сделал несколько глотков. В тишине комнаты этот звук показался слишком громким.       — Я звонил, — добавил Минхо. — Вообще-то. И очень много раз.       — Прости, — Джисон вяло пожал плечами, даже не пытаясь сделать вид, что ему действительно жаль. — Телефон, должно быть, разрядился.       Правда это была или нет, он и сам не знал. Куда подевался его телефон, его сейчас абсолютно не волновало. Наверное, затерялся где-то в складках постельного белья. Рано или поздно он его найдёт.       — Какого чёрта с тобой творится, Сон? — спросил Минхо.       Эта внезапная резкость не ранила Джисона. Он знал, что рано или поздно это произойдёт. Вот сейчас Минхо сорвётся и выскажет всё, что накипело, перечислит все те вполне понятные причины, по которым он должен ненавидеть Джисона. Сейчас Минхо начнёт кричать, возможно, станет ругаться, а потом обязательно уйдёт.       — Со мной всё в порядке, — огрызается он с раздражением. Он так доволен и одновременно так несчастен. Всё кажется смутным, скверным и неправильным. Неправильным, неправильным, неправильным. — Ты не мог бы уйти отсюда?       — Нет, — отрезает Минхо. — Ты... блять, Джисон, ты до смерти меня напугал.       — И что же я такого сделал, чтобы напугать тебя, Минхо?       Раз уж они переходят с ласковых прозвищ на имена, Джисон придержит свое инстинктивное «хён», не давая ему сорваться с губ.       — Господи, Джисон, ты вообще... ты вообще себя видел сейчас?       Джисон смотрит вниз, оглядывая себя и всё вокруг.       — Да, — говорит он. — В чём проблема?       — Боже, Джисон, ты же... — Минхо осекается и роняет пакет на пол. Он сглатывает, делает глубокий вдох. — Сонни, — произносит он, и — оу, они снова вернулись к прозвищам. — Чаги, малыш. Тебе плохо, Ханни. Здоровые люди так себя не ведут.       Джисон снова опускает взгляд. Минхо не... это неправда. Он всегда так делает. Это его обычный ритуал: отдалиться, заблокировать, упиваться жалостью. Он проделывал это достаточно часто, чтобы знать этот сценарий наизусть. Это просто сценарий. Он всегда так делает. Так происходит каждый раз. Это...       ...не так, как всегда. Разве он сам не думал об этом чуть раньше? Разве он не заметил, что на этот раз всё казалось немного другим, немного неправильным? Разве он не уловил, что Чан тоже заметил в нём перемену?       «О нет, — думает он. — Что-то действительно не так».       — Что-то не так, — говорит он Минхо, и собственный голос кажется ему чужим и неправильным. — Что-то не так.       — Да, малыш, — вздыхает Минхо и садится на кровать рядом с Джисоном. Он берёт руки Джисона в свои, и тот вспоминает, каково это — чувствовать. Вот какова кожа на ощупь. Он настоящий. Он живой. Жизнь продолжается и останавливается одновременно. Что с ним происходит?       — Любовь моя, — Минхо говорит очень мягко, словно боясь его напугать, и это вполне оправданно. Джисона сейчас действительно очень легко напугать. — Мне кажется, у тебя случился нервный срыв, да?       — Срыв, — он хмурится. Нервный срыв. Хорошо.       — Ты был под жутким давлением в последнее время, — продолжает Минхо. — И, очевидно, что-то послужило триггером. Ты сейчас сам не свой, Сон. Ты ведь и сам это видишь, правда?       — М-м-м, — соглашается Джисон. На самом деле он не слушает. Его так клонит в сон.       — Ты устал, чаги?       — М-м-м, — повторяет Джисон. Руки Минхо холодные.       — Сонни, ты меня слышишь?       — Прости, — бормочет он. — Не особо. Всё как-то неправильно.       — Да, малыш, хорошо, — тихо произносит Минхо. — Давай ты поспишь, ладно? Мы со всем этим разберёмся, когда ты проснёшься.       Минхо открывает окно, и Джисон засыпает на четырнадцать часов подряд. Когда он размыкает веки, он сначала не понимает, где находится и почему на его спине лежит какая-то тяжесть. Но как только картина в голове проясняется, он резко садится в постели.       — Блять, — хрипит он. Минхо глухо стонет.       — Блять, — повторяет он. — Какого чёрта.       — Сонни? — бормочет Минхо со сна. — Ты в порядке?       Всё идёт наперекосяк. Джисон чувствует себя как-то неправильно. Что-то внутри него... чёрт. Ладно. Он справится. Всё нормально. Он проделывал это миллион раз: постепенно возвращался к нормальной жизни с Минхо после очередной небольшой вспышки хандры. Всё нормально. Он в порядке.       — Что вообще происходит? — недоумённо спрашивает Джисон, обращаясь скорее к самому себе. Он помнит прошлую ночь — или утро, он уже сам запутался во времени, — лишь яркими вспышками, но воспоминания постепенно возвращаются. Нервный срыв. Под жутким давлением. Сам не свой. — Блять. Блять!       — Чаги, ладно тебе, успокойся, — глухо стонет Минхо, садясь в постели. Он проводит ладонью по спине Джисона, успокаивающе очерчивая круги между лопатками. — Сделай глубокий вдох, хорошо? Дыши вместе со мной, давай.       Это они уже проходили. За кулисами и в тишине репетиционных залов, когда бешеный пульс Джисона становился невыносимым, Минхо всегда дышал вместе с ним. Джисон делает глубокий вдох: вдох и выдох, вдох и выдох, слыша, как Минхо подстраивается под его дыхание. Вдох — выдох, вдох — выдох. Снова и снова, пока тело наконец не успокаивается. Он ложится обратно на постель, и Минхо переносит ладонь на его шею, прижимая пальцы прямо к пульсирующей вене.       — Лучше? — спрашивает он.       Джисон едва заметно кивает. Мир вокруг уже не такой размытый, каким был вчера: очертания предметов, звуки и слова снова складываются в нечто цельное и понятное, а не в ту беспорядочную кашу, которой они казались накануне. И всё же что-то до сих пор сильно не так. Он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Что-то неправильно.       — Хён? — это слово звучит совсем тихо и испуганно. Он сам себе напоминает раненого зверька. — Я не совсем понимаю, что со мной происходит.       — Всё хорошо, малыш, — успокаивает Минхо. Он всегда начинает сыпать ласковыми прозвищами, когда Джисону хоть капельку плохо, — словно знает, как эти слова проникают в его мозг и превращают его в податливый пластилин. — Я не слишком давлю на тебя, если спрошу, как ты себя чувствуешь прямо сейчас?       — Плохо, — тут же отвечает Джисон. — Мне очень плохо. У меня в голове всё как-то неправильно, — извиняющимся тоном говорит он. — Я не знаю, как это описать.       — Хорошо, хорошо, — задумчиво мычит Минхо. — Тогда руководить процессом буду я. Не забивай себе голову. Можешь пока вообще отключить мозг, ладно? Позволь хёну думать за тебя.       Джисон согласно мычит. Он пытается напомнить себе, что вообще-то злится на Минхо — погодите, а почему он на него злился? — и что ему не следует подпускать его на расстояние вытянутой руки, не говоря уже о том, чтобы безвольно обмякать под его руками. Но мысль ускользает прежде, чем он успевает её поймать. Хён сказал ему не думать, значит, он не будет думать. С этим он справится. Он будет послушным.       — Скажи мне, любовь моя, — Минхо мягко перебирает его волосы свободной рукой, пока вторая всё ещё лежит на шее Джисона, — ты ел что-нибудь в последнее время?       Джисон качает головой в знак отрицания. Это он хотя бы помнит.       — Воду пил?       Джисон повторяет жест. Простые вопросы, на которые у него есть чёткие ответы, стремительно заканчиваются.       — Тело болит?       — Да, — отвечает он. — Оно такое тяжёлое.       — А голова? — спрашивает Минхо. — В ней тоже тяжесть?       — Вроде того, — Джисон неловко ведет плечом. — Всё как в тумане. Всё как-то не так.       — В голове туман или сами мысли путаются?       — И то, и другое, — отвечает он, поражаясь тому, как Минхо умудряется улавливать эту разницу. — Будто у меня вода в ушах.       — Это хорошо, чаги, это очень хорошо. Раз уж ты заговорил сравнениями, значит, ты ещё не совсем безнадёжен.       — Хённи, — жалобно стонет Джисон, чувствуя себя совершенно потерянным. — Я не знаю, почему всё так неправильно.       Минхо нежно целует его в лоб.       — Мне кажется, Сон, — мягко произносит он, — у тебя случился нервный срыв.       «Оу, — думает Джисон. — Вот оно что».       — Я не понимаю, — шепчет он. Любой звук, который он сейчас издает, кажется ему слишком громким. — Я ведь постоянно так делаю.       Минхо хмурится:       — Что ты имеешь в виду, чаги-я?       — Моя схема... — обречённо всхлипывает он. Мало того что с ним творилось что-то неладное — по-настоящему пугающее, масштаба нервного срыва, — так это ещё и разрушило его привычный уклад. Его идеально выверенную последовательность действий. Ему следовало понять это ещё тогда, когда Минхо пришёл. Следовало понять, когда Минхо забрался к нему в постель. Он должен был знать. Почему он не догадался? Теперь всё пошло наперекосяк. Джисон сломался, его мозг сломался, и из-за этого всё вокруг тоже сломалось. — Я всё испортил.       — Что... какую схему, Сон?       — Я всегда так делаю, — повторяет он, отчаянно пытаясь избежать объяснений, не опозориться, не раскрыть все свои карты. «Не надо», — умоляет он сам себя, заклиная не открывать рот и не выкладывать Минхо всё как на духу. — Но такого никогда не случалось. Обычно всё проходит нормально, такого никогда не бывает.       — Джисон, о чём ты говоришь?       — Я не могу тебе сказать! — снова хнычет он, чувствуя себя загнанным зверем. Перед глазами плывут цветные круги. Всё вокруг обострилось в десятки раз, навалившись тяжёлым, невыносимым грузом. — Это унизительно.       — Это вовсе не унизительно...       — Не говори так, хён, ты же ничего не знаешь! А если бы узнал, то посчитал бы меня глупым и жалким. Так что я тебе ничего не скажу.       Минхо медленно, со свистом выпускает дрожащий воздух из лёгких.       — Мне нужно, чтобы ты рассказал, — тихо произносит он, и в его голосе слышится покорность. — Потому что иначе я просто не смогу тебе помочь.       — Мне не нужна помощь...       — Нужна, Джисон, — вздыхает Минхо. — Сон, чаги, ты же... ты же сам себя убиваешь, ну же. Тебе сейчас очень плохо, так позволь мне помочь. Расскажи мне, в чём дело.       Джисон делает глубокий вдох. Он справится. Он сможет быть храбрым.       — Я чувствую... — начинает он. — Слишком много. По отношению к тебе.       — Хорошо.       — Иногда мне... мне просто необходимо вырвать себя из этого. Сбежать от тебя.       — Оу, — тихо произносит Минхо. — Это из-за этого ты иногда пропадаешь с радаров и игнорируешь меня?       Джисон кашляет и едва слышно выдавливает:       — Да.       — Оу, — повторяет Минхо. — Я и не думал... у тебя есть целая схема для этого?       Джисон шмыгает носом:       — Она всегда работает, хён. Всегда приводит меня в норму.       — Чаги-я, тебя не нужно приводить в норму...       — Нет, замолчи, — стонет он. — Ты не понимаешь.       — Тогда помоги мне понять...       — Да я пытаюсь! — вскрикивает он. — У меня такое ощущение, будто мой чёртов мозг сейчас взорвётся изнутри, Минхо, Господи. Я делаю всё, что могу, ясно? Я стараюсь, я... — он запинается, давясь рыданием. Его голос звучит так тихо, так неестественно. — Я правда стараюсь, хён. Правда.       — Прости меня.       — Не извиняйся, это же я… блять.       — Никаких извинений, — настаивает Минхо. Это одно из его правил. Ведь у них были свои негласные правила: например, что Джисон должен выпивать два стакана воды за ужином и что Джисону запрещено просить прощения, если он не сделал ничего плохого. «Но ведь я сделал кое-что плохое, — хочется возразить Джисону. — Меня слишком много. Я позволил своему сердцу зайти слишком далеко».       Минхо проводит большим пальцем по его подбородку.       — Не торопись, малыш. Ты отлично справляешься, всё будет хорошо.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Джисон прислушивается к дыханию Минхо, стараясь подстроиться под его ритм. Всё хорошо. Он сошёл с ума, у него, скорее всего, тяжёлый ментальный кризис, но всё хорошо.       — На меня накатывает это навязчивое чувство, — говорит он, чувствуя себя глупым и косноязычным. — Будто что-то внутри меня тянет назад, твердит, что я обязан от тебя отдалиться. Потому что ты... ну, вроде как ненавидишь меня или что-то в этом роде. Потому что меня слишком много, я слишком привязался, я не умею быть нормальным, и меня просто невозможно любить. И я типа отключаю уведомления от тебя, перестаю проводить с тобой время, запираюсь здесь... и всё нормально, всегда ведь было нормально. Я убеждаю себя, что это я на тебя злюсь, потому что так у меня есть хоть какая-то иллюзия контроля. Неделю мне хреново, а потом мы возвращаемся к обычному общению. И я снова становлюсь нормальным. Это помогает мне снова стать нормальным.       Минхо мягко целует Джисона в складку века.       — Тебя... — шепчет он прямо в его кожу. — ...так легко любить. Ничто в моей жизни не давалось мне с такой лёгкостью, как любовь к тебе.       — Прекрати, — ворчит Джисон. Он чувствует себя слишком уязвимым.       — Сон-а, — протягивает Минхо. — Чаги. Я люблю тебя.       — Это не важно, — стонет Джисон. — Я не могу объяснить это, Мин. Не имеет значения, что ты говоришь, что делаешь или насколько ты ко мне добр, мой мозг просто сам это творит. Я не могу это остановить — точно так же, как не могу остановить любой другой глупый вихрь мыслей. Потому что у меня реально не всё в порядке с головой, мои таблетки ни черта не помогают, я абсолютно никчёмен и...       Он резко обрывает себя на полуслове. Что он вообще несёт? Зачем он вот так выворачивает душу перед Минхо? Зачем рушит свою схему, портит абсолютно всё? Почему он здесь, с Минхо? Он же злится на него, он злится, он должен злиться! Всё так плохо, разбито и неправильно, и чёрт, голова раскалывается, и живот ноет, и вообще всё болит — постоянно, без конца, просто безумно болит.       — В этот раз это не сработало, — шепчет он. — Это не помогло мне снова стать нормальным.       — Ты нормальный, жучок. Ты идеальный, и ты сам это знаешь.       Джисону безумно хочется плакать, но внутри всё словно окаменело.       — Я чувствую себя таким беспомощным, — едва слышно бормочет он. — Мне так страшно, Мин.       — Ох, малыш, — Минхо притягивает Джисона к себе, крепко прижимая к груди. Он принимается медленно покачивать его из стороны в сторону, тихо нашёптывая: «Тш-ш, тш-ш, чаги, всё будет хорошо». Уже не в первый раз рядом с Минхо Джисон чувствует себя младенцем. Словно он вернулся в материнское лоно, где царили тепло, покой и абсолютная безопасность. Здесь, в объятиях Минхо, он был защищён. Он был в безопасности.       Усталость — штука коварная, действующая как сильное снотворное. Джисон снова проваливается в глубокий сон прежде, чем успевает осознать, как уплывает его сознание. Ему снятся какие-то бесконечные циклы, повторяющиеся по кругу вещи, яркие разноцветные вихри, проносящиеся перед глазами. Он улавливает лишь обрывки реальности, едва различимые звуки: шорох простыней, стук зубов друг о друга, скрип двери, тихий гул голосов. Минхо, складывающий его постиранные вещи, наливающий стакан воды, подметающий пол, берущий телефон, чтобы позвонить Чану. Потому что каждый раз, когда случалось подобное — а с Джисоном вечно что-то происходило, какая-то крупная неприятность, с которой он не мог справиться в одиночку, — Минхо всегда звонил Чану.       Проснувшись, он понимает, что на улице явно не утро — за окном было темно. Или, возможно, кто-то просто задёрнул плотные шторы. Он переворачивается на другой бок, ожидая увидеть пустую постель, но Минхо всё ещё был здесь. «Оу, — думает Джисон. — Он остался».       — Привет, — хрипит он, и Минхо тут же широко ему улыбается .       — Привет, малыш, — он наклоняется вперёд и нежно целует Джисона в кончик носа. — Как ты себя чувствуешь?       — Лучше, — призанётся Джисон и, прежде чем успевает как следует подумать, тихо добавляет: — Есть хочу.       — О боже, точно, — смеётся Минхо. — Тебе нужно поесть. Я тут принёс... так, ладно.       У Минхо был тот самый особенный взгляд, который появлялся у него крайне редко, когда он был чем-то искренне увлечён или взволнован. И пусть сейчас всё тело Джисона ощущалось как натянутая до предела струна, этот сияющий взгляд Минхо мгновенно согревает его изнутри.       — Возможно, я слегка перестарался, — предупреждает Минхо, отклоняясь назад, чтобы достать с пола пластиковый пакет. Джисон смутно отмечает про себя, что этот пакет отличался от того, с которым Минхо пришёл в первый раз. Неужели Минхо уходил? Оставлял его здесь совсем одного, беспомощного и уязвимого, в этой постели? Неужели Минхо бросил его? Неужели Минхо снова уйдёт?       Словно умея читать каждую его мысль — а он, признаться, скорее всего, умел, ведь у Джисона все эмоции всегда были написаны на лице, — Минхо мягко произносит:       — Я заставил Чанни-хёна сходить за всем этим.       — Спасибо, хён, — шепчет Джисон.       Он ещё даже не знает, что лежит в пакете, но Минхо начинает доставать оттуда коробки, и Джисон чувствует, как его сердце увеличивается в тысячу раз. Минхо купил ему чизкейк. Пять видов чизкейка. Пять абсолютно разных видов чизкейка. У Джисона в голове происходит короткое замыкание.       Минхо заставил Чана идти среди ночи в магазин, чтобы купить ему пять разных чизкейков, пока сам сидел у постели Джисона, карауля его сон.       «Вот чёрт», — думает Джисон и снова начинает плакать.       — О нет, только не это, — шипит Минхо. — А... прости, чаги, я не хотел тебя перегружать эмоциями, я просто подумал, что это будет мило...       — Это так мило, — всхлипывает Джисон, его слёзы льются шумным, неуправляемым потоком. — Ты такой хороший, Минхо. Боже мой, ты такой хороший. Ты не должен был этого делать, чёрт возьми. Ты такой хороший.       Этот разговор повторяется несколько раз. Пока Джисон мелкими глотками пьёт воду из стакана, который Минхо оставил на прикроватной тумбочке, Минхо показывает ему каждый вид купленного торта — потому что они «все абсолютно разные, так было написано на сайте!» — и Джисон снова заливается слезами.       — Я люблю тебя, — повторяет он снова и снова. Это единственное, что он сейчас в состоянии сказать. — Боже, хён, я так люблю тебя. Люблю тебя.       — Я люблю тебя, мой Сонни, — отвечает Минхо и протягивает ему ложечку чизкейка.       В конце концов они перебираются на кухню. Минхо достаёт кастрюлю и принимается варить кимчи чиге, пока Джисон просто сидит на полу в углу кухни и потягивает воду. Джисон мало говорит, слова всё ещё застревают в горле, но Минхо, кажется, совсем не против такой перемены в их привычном общении. Он заполняет комнату непринуждённой болтовнёй обо всём на свете: о своей маме, о кошках, о тренировках по вокалу и о новом обогревателе. Джисон хочет встать, чтобы поесть за столом или за кухонной стойкой, но понимает, что у него просто нет сил. Минхо мягко говорит: «Всё в порядке, сиди», — и приносит ему тарелку. Они едят прямо на полу.       Минхо сидит на закрытой крышке унитаза, пока Джисон неуклюже моется под душем. Минхо рассеянно напевает что-то под нос под шум воды, пока Джисон смывает с себя грязь. На самом деле Джисон никогда не чувствует себя до конца чистым, но ему нравится его гель для душа — нравится этот свежий, бодрящий аромат. Он кутается в полотенце и садится на пол в ванной прямо у ног Минхо, прислонившись головой к его колену. Он смотрит на него снизу вверх и думает: а вдруг всё это случилось не просто так? Может, его сломали намеренно — именно в этих конкретных местах — только ради того, чтобы Минхо мог собрать его воедино?       — Ты для меня как солнце, — говорит ему Джисон, вкладывая в эти слова больше искренности, чем во всё, что он когда-либо произносил в своей жизни.       — Чаги-я, а ты для меня — всё небо, — произносит Минхо с такой непоколебимой уверенностью, что Джисон невольно вздрагивает.       — Ты говоришь это не всерьёз, — Джисон хмурится. — Ты же знаешь, что меня слишком много.       — Как тебя может быть слишком много? — спрашивает Минхо. — Ты — самое большое счастье в моей жизни.       — Ты слишком добр ко мне.       — Недостаточно добр, Сон. Ты заслуживаешь целый мир, малыш. И я бы подарил его тебе.       В этот момент Джисон решает не анализировать эти слова больше необходимого. Он просто слушает Минхо и позволяет его голосу впитываться глубоко под кожу. Они медленно переходят в комнату Джисона и раздвигают шторы. Время давно перевалило за полночь, на улице холодно, но Джисону вдруг хочется прогуляться, поэтому Минхо помогает ему найти куртку. На улице они натыкаются на бродячую кошку. Джисон боится прикоснуться к ней, но Минхо спокойно и мягко гладит её по шёрстке.       — Смотри, Сон, — ласково приговаривает он, продолжая нежно почесывать животное за ухом. — У неё точно такой же окрас, как у Дори.       Джисон нерешительно присаживается на корточки, оказываясь с кошкой один на один. Поколебавшись, он протягивает руку. Кошка аккуратно принюхивается к его пальцам.       — Привет, — тихо произносит он. Минхо заботливо держит ладонь на его пояснице, помогая удерживать равновесие. — Ты очень милая.       В конце концов Джисону безумно хочется забрать кошку себе. Он хочет дать ей имя и засыпать вместе с ней, когда она сворачивается клубочком у него на животе. Он так и говорит Минхо, и тот тихонько смеется.       — Для этого у тебя есть я, чаги, — отвечает он, и они продолжают свой путь.       — Сегодня такое красивое небо, — говорит Джисон, вглядываясь в россыпь звезд.       — Да, — соглашается Минхо, но, когда Джисон отводит взгляд от бескрайней пустоты над их головами, оказывается, что Минхо смотрит только на него.       Они возвращаются домой.       На следующий день Чан собирает всю группу вместе.       — Мне кажется, мы все немного переутомились, — говорит он.       Минхо тихо хмыкает, и Джисон уверен, что хён думает о звонке его психотерапевту, который они сделали сегодня утром. Выгорание, истощение, срыв, кризис, кризис, кризис — эти слова бесконечным эхом отзываются в голове Джисона. «Переутомился» — вполне подходящее слово, решает он. Он действительно переутомился. Его мозг переутомился. Ему нужен отдых.       Каким-то чудом Чану удаётся выбить для них целый месяц отпуска. Джисон понятия не имеет, как ему это удалось.       — Мы свободны! — восклицает Феликс, вскакивая на ноги. Он подлетает к Хёнджину и начинает осыпать его лицо быстрыми поцелуями. На стуле напротив них Чанбин мягко проводит ладонью по шее Сынмина. Джисон понимает, что сами они со стороны выглядят ни капли не лучше, ведь он уютно устроился на коленях у Минхо. Чан что-то сосредоточенно ищет в своём телефоне, а Чонин улыбается, кажется, просто своим мыслям. «Хорошо, — думает Джисон. — У нас у всех всё будет хорошо».       Ему увеличивают дозировку лекарств. Джисон долго разговаривает с мамой. Минхо остаётся у него ночевать, и они снова вместе пересматривают «Ходячий замок». День за днём луна растёт и убывает, мир продолжает кружиться в своём привычном ритме, и Джисон в конце концов понимает, что он в порядке. С ним всё обязательно будет хорошо.