От одиночества до счастья

Учебный год Ха Иль-сона не задался ещё за две недели до своего начала. Родители объявили о переезде в другой город, и сделали это за обычным семейным ужином, когда никто не был готов к таким новостям. — Послезавтра мы переезжаем, — сухо и холодно произнёс отец. От его внезапного заявления разговоры за столом мгновенно стихли. Комнату накрыла тягучая, напряжённая тишина. Было слышно, как тикают настенные часы, как где-то на кухне капает вода из крана. Эти звуки казались неестественно громкими в повисшей пустоте. Мать заговорила первой. Её голос дрожал и срывался, будто она пыталась удержать равновесие на раскачивающейся палубе. — Как переезжаем? Куда? Почему ты мне ничего раньше не сказал? Слова вылетали с пугающей скоростью, будто она зачитывала скороговорку. В голосе звучала растерянность и плохо скрытая тревога. Её пальцы побелели, с силой сжимая край скатерти. Глава семейства помрачнел ещё сильнее. Лицо исказила гримаса раздражения. Губы сжались в тонкую линию, а в глазах застыл холодный, непроницаемый лёд. — Обычно, как все. В Пусан. Я не сказал, потому что знал: ты начнёшь причитать, — отчеканил он, и каждый слог прозвучал как удар хлыста. По коже остальных пробежали мурашки. Недовольство витало в воздухе — плотное, тяжёлое, почти осязаемое. Отец чувствовал это, но ему было всё равно. Он уже принял решение, и никакие возражения не могли его поколебать. Ха Иль-сон и Ха Бом-и переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: неприятие, горечь, растерянность. Они всегда были близки, и сейчас, в эту минуту, они стали друг для друга единственной опорой. — Ну папа... — начала было Бом-и, но отец оборвал её на полуслове. Его голос прозвучал как стальной обруч, сжимающий горло. — Я сказал — переезжаем, значит переезжаем. В глазах девушки мгновенно вспыхнули слёзы. Они заблестели, наполняясь обидой, и готовы были пролиться в любую секунду. Она закусила губу до крови, стараясь не разреветься при всех и тем самым не разозлить отца ещё больше. Её плечи мелко дрожали, но она держалась из последних сил. Иль-сон молчал. Он смотрел на сестру — ту, которую любил больше всего на свете, — и чувствовал, как внутри поднимается волна праведного гнева. Он не мог позволить себе промолчать. Он решил, что тоже должен высказаться. — Отец, к чему такая спешка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — У нас здесь школа, друзья, целая жизнь. Мы не можем просто взять и всё бросить. И почему сразу Пусан? Из Сеула, из столицы, в какое-то захолустье? Он знал, что его слова прозвучали резко, но сдерживаться больше не было сил. Внутри него боролись два чувства: страх перед отцом и желание защитить сестру. Брови мужчины сошлись на переносице. Терпение таяло с каждой секундой, как лёд под палящим солнцем. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Что тут непонятного? Если я сказал "переезжаем", значит, переезжаем. И обсуждению это не подлежит! — его голос сорвался на крик. Он выдержал паузу и добавил уже тише, но всё так же жёстко: — Пойдёте в новую школу. Найдёте новых друзей. Ничего страшного. И Пусан — хороший город. Всё, разговор окончен. Иль-сон открыл рот, чтобы возразить, но отец не стал слушать. Он резко встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что у всех заныли зубы, и вышел из комнаты, оставив за собой только гулкую, звенящую тишину. Через минуту Бом-и тоже поднялась из-за стола. Она не выдержала. Слезы хлынули потоком, и она пулей вылетела в свою комнату, громко хлопнув дверью. Иль-сон проводил её взглядом, мысленно посочувствовал и тяжело вздохнул. Он не мог позволить себе расплакаться при матери. Он должен быть сильным. Молча, автоматически, он принялся убирать посуду со стола — лишь бы занять руки и не думать о том, что перевернуло всю его жизнь. Тарелки звякали, вода шумела в кране, но мысли его были далеко. Мать стояла у плиты, отвернувшись, и он видел, как подрагивают её плечи. Она тоже плакала, но скрывала это. Закончив с делами, Иль-сон вытер руки и направился в свою комнату. Проходя мимо двери сестры, он услышал, как она плачет. Горько, надрывно, с обидой и отчаянием. Звук был похож на вой раненого зверя. От этого звука у парня сжалось сердце, к горлу подступил горячий, удушающий ком. Он вздохнул, прикусил губу до боли и заставил себя идти дальше. Если он остановится, если поддастся слабости, то сломается сам. Зайдя к себе, Иль-сон рухнул на кровать, уставившись в потолок. И больше не смог сдерживаться — две горячие, обжигающие дорожки слёз скатились по бледным щекам, усыпанным веснушками. В голове гудело, словно разворошённый пчелиный рой, и мысли метались, не находя покоя. Они сталкивались, перекрывали друг друга, рождая хаос. Что будет после переезда? Новый город. Новая школа. Новые люди, которые будут смотреть на него с любопытством и, возможно, с насмешкой. Но больше всего его терзал один вопрос: сможет ли он вообще найти там друзей? Сможет ли он вписаться, когда вся его жизнь до этого была борьбой за место под солнцем? Он перевёл взгляд на старую детскую фотографию, висевшую на стене. На ней он был совсем маленьким, лет семи, с широкой улыбкой и яркими, как пламя, волосами. Тогда он ещё не знал, каково это — быть «не таким, как все». Но очень скоро жизнь научила его горькому уроку. Мысли сами собой унесли его в прошлое. Он вспомнил свой первый день в начальной школе. Как он стоял у доски, представляясь классу, и как по рядам пробежал шепоток. А потом — едкие ухмылки, обидные смешки, шепот за спиной. "Рыжий", "морковка", "огонь-бабай". Каждое слово впивалось в сердце острой иглой. Учителя делали замечания, но это только подливало масла в огонь. Дети становились изощреннее в своих издевательствах. Он помнил, как однажды старшеклассники окружили его в школьном дворе и сорвали с него шапку, швырнув её в грязь. А потом хохотали, указывая пальцами на его огненно-рыжие волосы, которые ярко горели на солнце. Он стоял тогда посреди круга, сжав кулаки, и клялся себе, что больше никогда не позволит себя унизить. Но годы шли, а жестокость не уменьшалась. Она только меняла форму, становилась более изощрённой. Средняя школа стала ещё большим испытанием. Там его дразнили за веснушки, за бледную кожу, которая мгновенно краснела на солнце. Он научился не плакать на людях, научился улыбаться, даже когда внутри всё разрывалось от боли. Он научился быть одиноким среди сотен людей. И только в старшей школе всё стало меняться. Он нашёл друзей. Настоящих. Тех, кому было плевать на цвет его волос. Тех, с кем можно было разделить радость и горе. И вот теперь всё это должно было остаться в прошлом. Снова новая школа. Снова незнакомые лица. Снова страх быть отвергнутым. Иль-сон снова уставился в потолок, пытаясь прогнать мерзкие, занозой засевшие в душе воспоминания. Так он лежал очень долго, не замечая, как бежит время. В комнате темнело, за окном зажигались огни Сеула, но ему было всё равно. Он смотрел в одну точку, прокручивая в голове сценарии будущего. И все они были одинаково пугающими. Прошло, наверное, часа два. Вставать совершенно не хотелось. Тело казалось ватным, тяжёлым, будто налитым свинцом. Но, собрав остатки сил, он с трудом поднялся и слегка пошатнулся. В глазах на мгновение потемнело, слабость пробежала по телу электрическим разрядом. Он чуть не упал, вовремя оперевшись о стену — холодную, шершавую, спасительную. Постояв так несколько минут, Иль-сон перевёл дыхание и посмотрел на часы. Те показывали 21:23. Он подумал, что родители, скорее всего, уже легли: завтра им рано на работу. Отец всегда вставал в шесть утра. Мать — в половине шестого. В доме царила тишина — та особенная, вечерняя тишина, когда слышен каждый шорох. Он тихо вздохнул и вышел в коридор. Там было темно, лишь в конце слабо горел ночник. Он направился в ванную, стараясь ступать бесшумно. Проходя мимо комнаты сестры, остановился и прислушался. Всё стихло. Она, наверное, наконец-то успокоилась и уснула. Или просто выплакала все слёзы. Парень облегчённо выдохнул и пошёл дальше. Зайдя в ванную, он включил холодную воду. Она лилась звонкой струёй, разбиваясь о белую раковину. Иль-сон поднял глаза на зеркало. На него смотрел совершенно чужой человек — уставший парень с покрасневшими, опухшими глазами, с воспалёнными веками и осунувшимся лицом. Он выглядел на десять лет старше. Набрав в ладони воды, он ополоснул лицо, смывая следы слёз. Кожа неприятно защипала, и он тихо прошипел сквозь зубы: — Опять раздражение от слёз... Солёная вода оставила на щеках красные пятна. Кожа горела, будто её обожгли. Иль-сон вытерся мягким полотенцем и снова бросил взгляд в зеркало. Щёки пылали, но на душе стало чуть легче. Свежая вода немного привела его в чувства. Он вышел из ванной и направился к сестре — хотелось поговорить, поддержать её, сказать, что они справятся. Вместе. Как всегда. Подойдя к двери, он снова прислушался. Слёз уже не было слышно. Только тихое, ровное дыхание. Постояв минуту, он тихо постучал и полушепотом спросил разрешения войти. С минуту в комнате стояла тишина. Он уже хотел уйти, решив, что сестра спит, но вдруг раздался тихий, осипший от долгого плача голос: — Входи... Иль-сон медленно открыл дверь. Комната Бом-и была погружена в полумрак. Она сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в одну точку. Её глаза были красными, опухшими, но в них уже не было отчаяния — только глухая, усталая покорность. Он подошёл, опустился на колени рядом с кроватью и положил голову ей на колени. Её руки автоматически потянулись к его волосам — так она делала всегда, когда хотела успокоиться. Её пальцы, всё ещё чуть влажные от слёз, мягко перебирали его огненно-рыжие пряди. — Я не хочу переезжать, — тихо сказала она. Голос её дрожал, но уже не срывался. — Я тоже, — коротко ответил он. И в этом коротком слове прозвучала вся глухота его боли. Вся безысходность. — Но нашего мнения отец не спрашивал. — Это нечестно! — в голосе сестры вспыхнули гневные нотки. В её глазах зажглись искорки — слабые, но живые. — Он должен был спросить нас! Мы ведь тоже часть семьи! Мы имеем право знать и выбирать! А он решает один за всех, как будто нас не существует! Иль-сон поднял голову и посмотрел на неё. В его взгляде была усталая мудрость человека, который слишком рано повзрослел. — Да кого это сейчас волнует? Через неделю мы уже будем жить в Пусане. И никакие наши крики ничего не изменят. От его слов искорки в глазах Бом-и погасли так же быстро, как и зажглись. Она снова поникла, спрятав лицо в ладонях. — С этим ты прав, — прошептала она обречённо. — Мы просто игрушки в его руках. Они посидели в тишине ещё несколько минут. Иль-сон чувствовал тепло её рук, слышал её прерывистое дыхание, и ему становилось чуть спокойнее. Но он понимал: пора идти. Ночь не будет бесконечной, а завтра нужно будет собраться с силами. — Поздно уже, — сказал он, поднимаясь. — Нам стоит отдохнуть. Как бы тяжело ни было, завтра будет новый день. Он обнял сестру, крепко и по-братски, чувствуя, как её плечи подрагивают от сдерживаемых рыданий. Потом разжал объятья и вышел в коридор. Зайдя к себе, он снова рухнул на кровать. Мысли всё ещё роились в голове — сотни, а может, и тысячи. О новом городе, о новой школе, о том, что он оставит в Сеуле своих друзей, свои привычные улицы, свой любимый парк, где они гуляли по субботам. О том, что его жизнь разделилась на "до" и "после". Но на этот раз мысли не мешали. Тело требовало отдыха, веки тяжелели, и сон накрыл его почти мгновенно — глубокий, тяжёлый, без сновидений. Сон уставшего человека, который не хочет просыпаться в новом мире.