Часть 1
9 июля 2026 г., 18:51
Джон ненавидел любовь. Ненавидел ещё Дилана. Но больше всего ненавидел то, что эти две вещи каким-то издевательским образом уживались в одной и той же голове. Стыд и срам влюбиться в человека, который даже на человека-то не похож. И ещё больший стыд и срам вообще парню влюбиться в парня.
У жизни будто было отвратительное чувство юмора и она решила проверить его на прочность. Сначала Джон честно пытался найти этому нормальное объяснение: усталость, стресс, весеннее обострение зимой, простудился, да хоть солнечные бури, лишь бы не признавать очевидное, но проблема в том, что ничего не проходило. Зима ушла, оставив после себя только усиливающееся ощущение, которое уже нельзя было списать на случайность. Оно просто стало частью фона, и особенно ярко проявлялось в те моменты, когда где-то на горизонте возникали пустые тёмно-синие глаза, которые никогда на него не смотрели. Не то чтобы он сам ждал этого взгляда, конечно нет, ему вообще было всё равно, абсолютно, максимально всё равно, но при этом каким-то образом Дилан умудрялся занимать слишком много места в голове. И Джон бесился. По-настоящему, не красиво, не романтично, а раздражённо, до сжатых кулаков. Ну а какого хрена вообще происходит, почему это не выключается, почему никто не даёт кнопки «отметить»?
И время, как назло, вело себя так, будто специально издевается. Март сменялся апрелем, апрель сливался в май так быстро, что казалось, кто-то просто пролистывает календарь, не давая даже зацепиться за дни. Вот уже школа постепенно заканчивается, коридоры пустеют, на переменах все исчезают во двор, будто внутри здания становится опасно находиться, и только Джон остаётся внутри этого странного наблюдения за чужой жизнью из окна, где Дилан сидит под деревом со своими друзьями-педиками. Джон, конечно, не считает их всех педиками, просто язык живёт отдельной жизнью и выдаёт то, что мозг не успевает отфильтровать, особенно когда внутри всё раздражённо сжимается от того, насколько это несправедливо, быть одному таким.
Странно, что все мерзкие слова задевали только Ричарда. Он всегда реагировал резко и громко, да замахивался на Джона, а Дилан просто сидел. И, сука, даже не смотрел. Как будто Джона там вообще не существовало, как будто он был фоновым шумом, который можно спокойно игнорировать. И это, конечно, бесило сильнее любой реакции.
«Может, он специально?» Думал Джон, сидя на бордюре и прижимая к свежей ссадине бутылку холодной воды, которую он, вообще-то, не совсем честно «одолжил» у одноклассника. Он косился в сторону компании, пыхтел от злости, которая почему-то застревала внутри, как заноза, и не собиралась выходить, будто ей там было уютно. Если бы он был в мультфильме, над его головой уже давно висела бы отдельная грозовая туча с правом на проживание и полным пакетом услуг по ухудшению настроения, которая периодически била бы его молниями просто потому, что может. И май закончился абсолютно ничем.
Хотя, если честно, Джон и не знал, чего он вообще ожидал. Потому что представить, что Дилан вдруг посмотрит на него иначе, чем обычно, было настолько нелепо, что даже мозг отказывался это всерьёз обрабатывать. Скорее уж он просто остановится, посмотрит своим пустым взглядом и спокойно спросит: «Мы знакомы?», и это будет самый логичный конец всей этой истории. А потом появятся его друзья и сделают из этого шоу, в котором Джону, конечно, отведут роль бесплатного клоуна. Именно так он и представлял своё признание каждый раз перед сном, с завидной регулярностью, после которой просыпался с покрасневшими и опухшими от слёз глазами, и с ощущением, что его мысленно уже успели унизить несколько раз подряд. Отец потом говорил своё классическое: «опять в телефоне сидел», как будто это объясняло всё на свете.
И Джон каждый раз соглашался, мысленно ругая себя. Легче было согласиться, чем объяснять, что на самом деле он просто лежал и с максимальной эффективностью разрушал собственную психику, влюбляясь в мальчика без конечностей, который, кажется, даже не рассматривал его в категории «существует».
Джон не любил лето. Для большинства оно было временем свободы, бесконечных прогулок и ощущения, что жизнь наконец начинается по-настоящему. Для него же оно означало только одно: слишком много времени дома. Школа хотя бы спасала. Она давала повод исчезнуть с утра до вечера в библиотеке, изучая квантовую физику, отсидеться среди уроков, шума коридоров и домашки, лишь бы не участвовать в бесконечных семейных застольях, которые неизбежно заканчивались ссорами и парочкой новых синяков на теле Джона.
Конечно, можно было просто уйти. Погулять, проветрить голову, переждать, пока всё закончится. Только вот уходить было некуда. Да и не с кем. Сестра всё лето проводила в лагере, а друзей, которым можно было бы написать что-то вроде «выйдешь?», у Джона никогда не водилось. Мать еще могла без лишних вопросов отпустить его пройтись по парку, но вот отец начинал подозрительно коситься, будто сын не воздухом дышать собрался, а устраивать ночи пьянок с местными гопниками за гаражами и трахаться с девчонкам. «Чё, тоже хочешь?» Сказал однажды Джон своему отцу, когда тот высказал свои подозрения, за что получил по ебалу.
Ирония заключалась в том, что Джон вообще не пил и не занимался сексом. Не видел смысла. Зачем ему алкоголь и девчонки, если существовал Дилан? Одного взгляда на фотографию Мэджинга хватало, чтобы голова начинала работать так же плохо, как после одной бутылки водки. Стоило открыть его профиль, задержаться глазами на очередной фотографии и всё. Пьян, влюблён, и потерян. Причём абсолютно бесплатно и без всякого похмелья на следующее утро.
И всё-таки из дома хотелось выбраться. Пусть потом его снова сочтут алкоголиком, наркоманом или ещё кем-нибудь, прочитают парочку воспитательных лекций, накажут очередным домашним арестом, а в самом драматичном, в лучшем для Джона сценарии, вообще выставят за дверь на пару суток. Зато хотя бы несколько часов можно будет дышать не этим тяжёлым воздухом квартиры, пропитанным напряжением и пожить пару суток без сбора новых синяков в коллекцию, которые надёжно хранились в альбоме под названием «тело».
Правда, гулять по людным местам Джон тоже не любил. Лето словно специально выставляло напоказ всё, чего у него не было. Повсюду парочки, компании друзей, громкий смех, люди, которым почему-то действительно хорошо. А он шёл между ними с лицом человека, которого забыли похоронить. В ушах надрывался слащавый Сергей Лазарев, заглушая чужие голоса.
Самое отвратительное заключалось в том, что поп ему тоже не нравился. Это был любимый певец Дилана. Когда-то ещё весной тот сидел со своими друзьями-педиками во дворе школы, включив его через колонку, и с тех пор эти песни каким-то мерзким образом поселились в плейлисте Джона. Сам он предпочитал совсем другую музыку. Каждый раз, включая очередной трек, он убеждал себя, что просто привык, что мелодии неплохие, что под них удобно идти. На худой конец говорил себе: «Это просто напоминает мне о нём». Звучало почти убедительно. Почти. Потому что настоящая причина была гораздо позорнее.
Где-то очень глубоко, в той части сознания, куда самому Джону хотелось заглядывать как можно реже, жила совершенно идиотская надежда. Что однажды музыка окажется чуть громче обычного, что Дилан случайно услышит знакомую песню, обернётся, остановится рядом и с привычным спокойствием скажет:
«Ого, ты тоже его любишь? Может, сходим вместе на концерт? Потом начнём встречаться и поженимся под песню Я не могу молчать, а потом мы возьмём детей из приюта и...»
... Ладно. На этом фантазия должна была закончиться. Потому что всё, что шло дальше, про свадьбу под их последнюю песню, счастливую жизнь и прочий романтический бред, Джон старательно вычёркивал ещё до того, как успевал досмотреть этот мысленный фильм до конца.
И всё же хотелось, чтобы первый шаг сделал именно Дилан. Сам Джон, если уж быть совсем честным, свои попытки уже предпринимал. Правда, выглядели они несколько... Своеобразно. Огрызался, цеплялся, отпускал язвительные комментарии, читал длинные лекции о том, какие они все идиоты. Вот только принимал эти «первые шаги» почему-то исключительно Ричард, исправно вступая в перепалки. Дилан же оставался где-то в стороне, продолжая разговор с Лололошкой. Будто всё происходящее вообще не имело к нему никакого отношения. Казалось, ему было совершенно всё равно, кто там лезет с оскорблениями и выяснением отношений.
А подойти нормально... С улыбкой. Спокойно сказать что-нибудь вроде: «Давай встречат... ой, то есть дружить...» Нет. Об этом даже думать было страшно. Щёки тут же начинали гореть так, словно кто-то приложил к ним раскалённое железо. Колени предательски слабели. Язык будто переставал существовать вовсе. Иногда Джону хватало просто представить подобный разговор, чтобы потом остаток дня ходить непривычно молчаливым, отвечая окружающим односложными фразами. И ведь он даже ничего не говорил. Ничего не делал. Он лишь представлял, что однажды сможет это сказать. Было откровенно жутко думать, что с ним станет, если этот момент когда-нибудь действительно наступит.
Июнь закончился так же бессмысленно, как и прошёл. Зато июль сразу решил поднять ставки, открывая какой-то совершенно новый уровень моральных страданий. Второй месяц без Дилана Мэджинга. Хотя звучало это, конечно, так, будто Дилан вообще когда-то был у Джона. Фотографии в социальных сетях уже не спасали. Если раньше их ещё хватало, чтобы ненадолго успокоиться, убедиться, что он существует, посмотреть на пару снимков и хоть немного заглушить это отвратительное чувство внутри, то теперь этого было недостаточно. Желание увидеть его вживую разрасталось с каждым днём, пока не превратилось в полноценный план, максимально идиотский, отдающий лёгким сталкерством и совершенно не похожий на поведение психически здорового человека. Джон, правда, предпочитал называть это «случайной встречей». Дилан жил у Саймона Солуса, прямо в здании JCompany. А значит, и гулять должен был где-то поблизости. Логика казалась железной. Нужно просто прийти в тот район, немного подождать, и, если удача наконец перестанет над ним издеваться, они обязательно столкнутся. Необязательно даже разговаривать. Достаточно просто увидеть его издалека, убедиться, что он настоящий, а не очередная фотография в телефоне. Ну а если судьба вдруг окончательно сойдёт с ума, можно будет даже поздороваться. Или, что было куда вероятнее, по привычке нахамить. Уже совершенно неважно, какой именно окажется реакция Дилана. Пусть закатит глаза, проигнорирует, пошлёт его куда подальше или ответит такой же колкостью. Лишь бы вообще заметил. Лишь бы хоть на секунду посмотрел.
И только оказавшись в нескольких шагах от JCompany, Джон наконец задумался: «И какого хрена я реально сюда припёрся?» Будто таблетка уверенности, благодаря которой он вообще вышел из дома, успела полностью раствориться где-то по дороге и закончить срок своего действия ровно в тот момент, когда цель оказалась совсем рядом. Он остановился возле небольшого продуктового магазина, засунув руки в карманы шорт, и принялся ждать, стараясь выглядеть так, словно совершенно случайно оказался именно здесь. Люди лениво заходили внутрь за мороженым, газировкой или холодной водой, спустя пару минут выходили обратно и исчезали за поворотом, продолжая жить свою совершенно обычную жизнь. Протезированных ног среди них видно не было. Джон продолжал ждать. Сначала спокойно, потом всё раздражённее, а затем уже откровенно ненавидя и это место, и Дилана, и Сергея Лазарева в ушах, и свой план, и июль, и солнце, которое, кажется, решило лично проверить, способен ли человек расплавиться прямо на тротуаре. Пот давно пропитал рубашку и неприятно лип к спине. По вискам медленно стекали капли пота, волосы прилипли ко лбу, а этот чёртов клетчатый оранжевый галстук внезапно превратился в настоящее орудие пыток, на котором захотелось повеситься прями перед дверями JCompany. Джон раздражённо дёрнул воротник, будто это могло хоть немного облегчить существование, снова поднял взгляд на улицу и в очередной раз не нашёл того, ради кого вообще сюда приехал. Зато всё сильнее хотелось пить. До такой степени, что каждый человек, выходящий из магазина с бутылкой воды, начинал казаться личным оскорблением. Они словно специально останавливались прямо перед его носом, неторопливо откручивали крышку, делали долгий, смачный глоток и с таким удовольствием выдыхали, что Джону хотелось обвинить их в съёмках очередной дешёвой рекламы минеральной воды.
— Ну нахуй этого Мэджинга! — наконец не выдержал он, когда очередная капля пота скатилась прямо на верхнюю губу. Машинально слизнув её, Джон тут же скривился от мерзкого солёного привкуса и тяжело вздохнул. Проиграл. В голове, конечно же, сразу родился самый отвратительный сценарий из всех возможных: стоит ему только зайти за водой, как именно в этот момент мимо магазина пройдёт Дилан. Джон спокойно купит бутылку, выйдет обратно довольный, прохладный и наконец-то не умирающий от жажды, а Мэджинг уже успеет скрыться где-нибудь за ближайшим поворотом. Вот и вся «случайная встреча». И всё же жажда неожиданно победила влюблённость, что почему-то даже немного обнадёжило. Может, эта болезнь всё-таки проходит? Может, к сентябрю мозг наконец перестанет крутиться вокруг одного-единственного человека и вспомнит, что в мире вообще существуют другие люди? Мысль, конечно, была приятной. Настолько приятной, что сразу хотелось в неё поверить. Правда, жизнь, как обычно, предпочитала смеяться над его надеждами. Особенно над самыми наивными. Стоило прохладному воздуху кондиционеров приятно коснуться разгорячённой кожи, стоило Джону с облегчением провести рукой по влажным волосам, убрать их со лба, взять из холодильника бутылку ледяной воды, расплатиться и выйти обратно на улицу, как закон вселенской подлости моментально решил напомнить о своём существовании. Бац.
Он стоял у продуктового магазина с дурацкими листовками в руках и в костюме, который выглядел так, будто его собрали наспех и без уважения к здравому смыслу. Жара давила на асфальт, воздух дрожал.
Возле маленького магазинчика оказывается Дилан.
И ёб твою мать, он ведь смотрит на него.
Спустя столько времени они наконец встречаются взглядами, и в ту же секунду пальцы Джона предательски разжимаются. Бутылка воды выскальзывает из руки и с глухим стуком падает на пол. Да что ж за день-то такой? Не мог он просто спокойно выйти из магазина? Нет, конечно. Вселенная словно специально ждала именно этого момента, чтобы окончательно его унизить. Джон тяжело вздыхает, чувствуя, как лицо начинает стремительно гореть, и наклоняется за бутылкой.
— Блять, — только и описывает произошедшее Харрис.
Дилан же подло молчит, продолжая держать в руках листовки. Наверное, сейчас мысленно анализирует неуклюжесть одноклассника и решает, стоит ли записывать этот случай в коллекцию самых нелепых человеческих неуклюжестей. А может, ему вообще всё равно. Может, он просто отключился от происходящего из-за жары. Или всё-таки смотрит. Смотрит же? Или уже перестал? Да господи, хоть бы что-нибудь сказал.
— Может, тебе сумку одолжить? — зачем-то спрашивает Дилан.
И всё. На этом остатки здравого смысла окончательно покидают голову Джона. Щёки вспыхивают ещё сильнее. То ли от злости, то ли от смущения, то ли вообще от какой-то совершенно нездоровой радости, что Дилан впервые за столько времени сам заговорил с ним. В голове мгновенно рождается абсолютно идиотская картина: лет через десять он приходит в тату-салон и совершенно серьёзно просит набить себе сумку с дурацкими значками и рекламную листовку в память об их первом нормальном разговоре. Хотя... Ладно. Просто первом разговоре. До нормального этому диалогу было ещё очень далеко.
— Да, блять, я же не унесу бутылку в руках.
— Ну, ты вообще-то уже успел её уронить, так что мало ли, — спокойно отвечает Дилан, протягивая свою сумку.
Джон цокает языком. Кулаки сами собой сжимаются. Вот ведь... Хочется сейчас просто взять и напасть на него. Не потому что Дилан действительно сказал что-то обидное, а потому что тогда он наверняка ответит ещё чем-нибудь. Ещё одной колкостью. Ещё одной фразой. Ещё хоть чем-то обидным. Мазохизм? Безусловно. Но за последние два месяца Джон уже окончательно перестал удивляться тому, насколько больным человеком способен быть.
— Ну и уёбищный у тебя вид, — бросает он первым, даже не успев подумать. Дилан медленно поворачивает голову.
— Тебя тоже жарит, я смотрю.
Это было... Неожиданно. Не молчание. Не привычный пустой взгляд, которым он обычно проходился мимо Джона, словно того не существовало. Он действительно ответил. Более того, подколол в ответ!
— Блять, закройся. Как опустился до рекламы... Э.. JCompany?
— Да, меня дядя уже отругал за мою безэмоциональную рекламу, которую всё равно никтл не берёт, — спокойно отвечает Дилан.
Джон приоткрывает рот, но слова почему-то застревают где-то в горле. Между ними повисает короткая тишина, которую почти сразу проглатывает гул машин и разговоры покупателей. Дилан протягивает бумагу.
— Возьмёшь листовку? Помоги бедняку.
— А... Д-да... Просто... Что за?.. Реально, что ли, прям отругал?
Вот и всё. Словесный понос снова победил. Джон никогда не умел просто молчать. Особенно рядом с Диланом. Чем сильнее хотелось казаться нормальным человеком, тем больше рот начинал жить собственной жизнью. Дилан едва заметно усмехается.
— Ага. Меня даже переодевать особо не стал. Мол, я и так выгляжу как робот. —
И произносит он это всё с абсолютно спокойным лицом. Ни раздражения. Ни обиды. Ни хотя бы натянутой улыбки. Будто пересказывает чужую историю, которая его совершенно не касается. Это одновременно удивляет и немного пугает. Такие слова обычно цепляют людей. Заставляют хотя бы нахмуриться. Иногда Джону действительно начинало казаться, что вместе с руками и ногами Дилан потерял ещё и способность нормально чувствовать.
— Чего... Звучит отвратно.
— Да и ты не лучше выразился, — Дилан пожимает плечами. — Листовку можешь выбросить. Ну.. И ещё несколько выбросишь?
И снова так легко меняет тему разговора, будто предыдущей фразы вообще не существовало. Даже возможности нормально постыдиться собственных слов не оставил. Джон уже привычно начинает искать себе оправдание, но почти сразу понимает, что никакого оправдания нет. Да и извиняться сейчас выглядело бы до смешного нелепо. Вместо этого в голове продолжал настойчиво крутиться совсем другой вопрос, который никак не решался сорваться с языка: «Ты же в курсе, что меня зовут Джон? И что мы с тобой вообще-то учимся в одном классе?»
— Да, — вместо ответа он берёт ещё несколько листовок прямо из рук Дилана, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Чёрные ногти? — замечает Джон вслух и тут же физически ощущает, как прикусывает себе язык, запоздало осознавая, что сказал это не внутри головы.
— Ага, — Дилана вопрос, кажется, вообще не цепляет. Он спокойно рассматривает свои пальцы, чуть поворачивая кисть так, любуясь результатом. — Сделал утром. Правда, криво вышло, с протезом неудобно ногти красить.
Джон на секунду замирает. Эта деталь ложится в сознание странно тяжело, как что-то лишнее, что туда не должно было попасть. Он делает вид, что просто стоит, просто слушает, и ему, блять, всё равно.
— А что Лололошка тебе не помог дорисовать? — Бросает он резко, и тут же прикусывает нижнюю губу. Хватит уже себя кусать. Дыхание на долю секунды сбивается, будто он сам себе перекрыл воздух. Вопрос звучит коварно даже в его голове, он не просто так произнёс имя одного из лучших друзей Дилана, надо понять, знает ли Дилан вообще, кто перед ним стоит.
— Лололошка жопа активная, как только выпустился, уехал за границу, Ричард коротает свои дни на острове с родителями, а Шерон тусуется со своим парнем, — спокойно проговаривает Дилан, чуть вздыхая, и в этом вздохе больше усталости, чем эмоций. — Эх… завидую ей даже.
— Ну, хочешь, я помогу? — Вопрос вылетает у Джона быстрее, чем он успевает его перехватить, обдумать, придушить и похоронить где-нибудь внутри черепа.
— М? — Дилан поднимает на него взгляд, и в нём на мгновение появляется недоумение. — Парнем моим стать хочешь или перекрасить мне ногти на руке? — Уточняет он с тем самым тоном, в котором это могло быть и шуткой, и абсолютно серьёзным вопросом одновременно. И Джон чувствует, как у него моментально вспыхивает лицо. Не просто краснеет, словно его резко бросили в кипяток и забыли предупредить. Он уже мысленно готов идти и искать ближайшее мыло, желательно промышленного масштаба, чтобы выжечь себе длинный язык, хотя бы на день.
— Блять, я… — он запинается, взгляд начинает хаотично метаться: по глазам Дилана, по протезам, по бутылке воды, по листовкам, по чему угодно, лишь бы не фиксироваться на самом факте происходящего. — Я не это… То есть, блять, я… Иди на хуй с такими вопросами, Мэджинг!
— Ой, как агрессивно, — Дилан поднимает брови, тихо усмехаясь.
— Я ногти могу тебе перекрасить, — резко фыркает Джон, закатывая глаза, активно делая вид, не был только что уничтожен одним предложением. — Неужели даже помочь однокласснику нельзя, блять.. —Выкручивается парень, боясь услышать какой-то ещё один коварный вопрос. А ведь блин, Дилан в яблочко попадает!
— Я на смене до вечера. Можем потом встретиться. Что скажешь?
— Да. Мне сюда прийти? — тихо спрашивает Джон, почти сразу опуская взгляд. Забавно. Несколько месяцев он только и мечтал о том, чтобы Дилан хотя бы раз посмотрел на него. Представлял этот момент перед сном, прокручивал десятки вариантов развития событий, а теперь, когда мечта наконец-то сбылась, смотреть в ответ оказалось совершенно невозможно. Одного раза, видимо, хватило, чтобы мозг снова захмелел без всякого алкоголя. Стоило встретиться с этими пустыми тёмно-синими глазами, как мысли моментально превратились в какую-то вязкую кашу.
— Нет. Здесь вечером другой работать будет. Можем ко мне или к тебе зайти, — с той же спокойной интонацией отвечает Дилан, будто только что не предложил человеку, с которым до этого почти не разговаривал, прийти к себе домой. Джон зависает. Нет, он, конечно, услышал слова. Даже понял их смысл. Просто мозг почему-то решил обработать только часть про «ко мне». Остальное растворилось где-то между ударами сердца, которое внезапно начало вести себя подозрительно громко.
— Давай к тебе. Мои не поймут, если я вдруг начну перед ними красить мальчику ногти, — усмехается он, стараясь звучать так, будто это самый обычный разговор в его жизни. Бутылка воды нервно крутится в пальцах, потому что руки срочно нужно чем-то занять. Иначе они начнут дрожать, а этого хотелось избежать хотя бы сегодня.
— Я, если быть честным, тоже не понимаю такой инициативы, но люблю пробовать новое, — признаётся Дилан и впервые за весь разговор выглядит немного смущённым. Совсем немного. Он тоже отводит взгляд куда-то в сторону, будто неожиданно заинтересовался небом над магазином. И вот это уже становится настоящим открытием. У Джона буквально начинает чесаться язык от желания заорать на всю улицу: «Ага! Тебя тоже, оказывается, пизда как смущает этот разговор!» Хотелось ткнуть в него пальцем, рассмеяться и хотя бы раз почувствовать, что они находятся в одинаковом положении. Но вместо этого он лишь прикусывает язык, старательно удерживая весь этот восторг внутри.
— Ладно, приходи ко мне после семи.
Дилан на секунду задумывается, осматривает стопку листовок и, видимо, решает, что одной меньше уже ничего не изменит. Он переворачивает её на чистую сторону, достаёт из сумки ручку и аккуратным, неожиданно красивым почерком выводит адрес. Несколько секунд спустя листок уже оказывается в руках Джона.
— Только давай без ссор, ладно? Ричарда же не будет.
— Да я вообще с Ричардом никогда сраться не хотел! — тут же цокает Джон, забирая записку. — Я не виноват, что твой педик вечно на ерунду обижается.
— Да? Ну, ладно, — без особого интереса отвечает Дилан. И именно это почему-то раздражает сильнее всего. Ни спора. Ни попытки переубедить. Ни даже желания защитить друга. Он просто отвечает так, словно услышал очередной ничего не значащий факт, и явно остаётся при своём мнении. Разговор заходит в тупик. Джон чувствует, что ещё одна необдуманная фраза и они попросту исчерпают все темы для разговора. А этого очень не хотелось. Вечером им предстояло провести несколько часов вместе, сидя друг напротив друга. Красить ногти в абсолютной тишине казалось куда более страшной перспективой, чем любое неловкое молчание сейчас. Поэтому впервые за долгое время Джон заставил себя просто промолчать. Хотя язык, как обычно, был категорически против этого решения.
Тёмно-синие глаза оценивающе рассматривают лак на ногтях, будто в этом действительно есть что-то, требующее отдельного анализа. Дилан сидит на краю кровати, сняв протезы, и теперь его поза кажется одновременно более уязвимой и более привычной, он просто скрестил остатки ног, слегка наклонил голову к плечу и лениво опирается ею о металлический протез руки. Левая кисть снова и снова поворачивается из стороны в сторону, проверяя, как ложится свет на свежий слой лака, и из-под этого сосредоточенного молчания время от времени вырывается задумчивое, приглушённое «хм», от которого у Джона внутри каждый раз что-то неприятно подрагивает.
Он закатывает глаза, сидя чуть позади, и демонстративно не смотрит на Дилана, хотя именно из-за него и оказался здесь. Джон облокотился о руки, сгорбился немного, грызёт губы, пока сердце отбивает какой-то совершенно неуместный нервный ритм, он тоже не понимает, зачем его сюда притащили. Комната раздражает: мерцающий бедвй свет, слишком холодный для такого вечера, стены, усыпанные плакатами групп, игр и аниме, которые Джон терпеть не может, но, как ни странно, уже знает половину названий просто потому, что за последние месяцы слишком часто пытался заполнить ими пустоту в голове. В воздухе висит химический запах чёрного лака, как напоминание о том, что он здесь уже больше часа делает что-то максимально странное для самого себя. И всё это на фоне глупой тишины, в которой Дилан молчит уже, кажется, целую вечность, не отводя взгляда от своей руки.
Глупо. Всё здесь глупо. Глупая комната. Глупый свет. Глупые постеры. Глупый запах лака. Глупый Дилан. Глупая сестра, которой он когда-то красил ногти просто по её просьбе и от которой, как оказалось, у него остался этот идиотский навык. И, конечно, самый глупый здесь Джон, потому что только полный идиот мог прийти в гости к человеку, с которым нормально не разговаривал даже в школе, и ещё зачем-то согласиться красить ему ногти, делая вид, что это абсолютно обычная ситуация. И самое отвратительное, теперь он даже не может нормально посмотреть на Дилана. Взгляд всё время цепляется либо за его руки, либо за металлическте протезы рядом с кроватью. Те самые, на которые Джон не раз бросал язвительные фразы вроде «на металлолом тебя сдам», за что, естественно, пару раз получал от Ричарда так, что потом ещё неделю вспоминал, как правильно дышать.
— Хм…
Снова это чёртово «хм». Джон замирает, плечи сами собой поднимаются почти к ушам, и он начинает выглядеть настолько напряжённым и нелепым, что если бы Дилан сейчас на него посмотрел, это, вероятно, стало бы отдельным поводом для насмешки. Но Дилан не смотрит. Он всё так же сосредоточен на своей руке, будто Джона здесь вообще не существует. И от этой тупой привычки Дилана делать вид, что Джона рядом нет почему-то становится только хуже.
«Он специально? Он так намекает, чтобы я свалил? Он вообще собирается что-то сказать или это теперь новый уровень пытки?»
— Да иди ты нахуй, пидор, — наконец не выдерживает Джон.
Слова вылетают резко, даже с облегчением, вместе с ними он выталкивает из себя всё накопившееся напряжение последних минут. Джон вскакивает с кровати, дёргает свой клетчатый галстук за кончик, хмурится, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля над ситуацией, и уже готовится к привычному ответу, к реакции, к чему угодно, что обычно следует за его вспышками.
— М? — Дилан наконец оборачивается к гостю, но руку от лица так и не убирает, продолжая рассматривать ногти с тем же спокойным, почти отстранённым интересом, будто это действительно что-то важное, требующее отдельного анализа и внутреннего вердикта. У Джона на секунду даже возникает идиотская мысль, что он сейчас не человек в комнате, а какое-то приложение для оценки мастера маникюра, и Дилан просто листает его, не торопясь закрывать. — Будешь клубничный коктейль?
— Я только что послал тебя, а ты спрашиваешь о коктейле? — Ладони Джона звонко шлёпаются по бёдрам, он вскидывает брови и смотрит на Дилана так, перед ним сидит либо полный идиот, либо человек, у которого отсутствует базовый инстинкт самосохранения. Хотя, если честно, Джон уже не до конца понимает, к какой категории относится он сам, раз вообще оказался здесь.
— Ну, я не такой мудак, как ты, — спокойно отвечает Дилан.
Он наконец сползает с кровати и начинает надевать протезы на ноги. На лице по-прежнему нет эмоций, но голос звучит удивительно ровно, даже с каким-то странным оттенком умиротворения, который выбивает Джона сильнее любых насмешек. Насмешки он понимает. К ним он готов. А вот к этому спокойствию — нет. Внутри всё снова раздражённо сжимается: у Дилана будто есть какой-то встроенный механизм, позволяющий не взрываться, не повышать голос, не терять контроль, даже когда ситуация к этому располагает. И Джону на секунду становится почти обидно, что у него такого механизма нет в принципе, только вечный перегрев и поток слов, который потом приходится разгребать.
— Что там? — Джон не сразу понимает, хочет ли он вообще знать ответ, но всё равно спрашивает, цепляясь за разговор просто потому, что тишина в этой комнате почему-то давит сильнее любых колкостей. — Я про ногти.
— Ну-у-у… — тянет Дилан, снова поднимая руку и внимательно рассматривая пальцы, то сжимая их в кулак, то расслабляя, словно проверяя, как цвет ведёт себя в движении. И вдруг в его взгляде появляется что-то новое, привычно пустые глаза обретают блик. — Мастер маникюра твоё призвание, — вскрикивает он с неожиданной уверенностью, выносит окончательный приговор. — Неужели ты скрываешь своё гейство и на самом деле ещё и платья носишь?
Сука. Джон на секунду зависает. Потому что это было слишком точно. Слишком в яблочко. Хотя про платья он всё-таки промахнулся. Сильно промахнулся.
— Стереотипно о геях мыслишь, — бурчит Джон, отводя взгляд и чувствуя, как внутри поднимается привычная волна раздражения, смешанная с чем-то гораздо более опасным: смущением. И, что хуже всего, он сам прекрасно понимает, насколько нелепо сейчас звучит. Он ведь сам же является ходячим набором этих самых стереотипов, просто с дополнительной функцией отрицания всего подряд. — Сестра у меня есть, вот и умею… Всякое…
«Особенно влюбляться в долбаёбов», добавляет он мысленно, но, конечно же, вслух это не произносит. И почти сразу жалеет. Потому что звучит это так, будто он оправдывается за само своё существование.
— Коктейль? — Дилан вообще не реагирует на его внутреннюю драму, спокойно направляясь к двери. И от этого Джон чувствует себя ещё глупее, чем секунду назад, потому что всё, что он только что сказал, уже растворилось в воздухе, не оставив никакого следа. — Или ты по горячим напиткам?
«По тебе, блять», автоматически вспыхивает в голове. И, конечно же, остаётся там.
— Я не хочу пить, — врёт Джон. По правде говоря, в его рту уже давно образовалась настоящая пустыня, по которой лениво разгуливает верблюд-матершинник. Другого объяснения тому, откуда у него вообще берётся столько отвратительных слов, вылетающих в сторону Дилана, Харрис уже найти не мог. Наверное, это действительно всё его горбов дело. — Не хочу и секунды проводить с тобой. Скажи спасибо, что я вообще согласился помочь тебе с ногтями, педик.
Дилан задерживается у двери. Его пальцы мягко сжимают ручку, пока он поворачивает голову назад и ещё разок обводит Джона взглядом. Харрис прям чувствует эти изучающие глаза по всему телу. Они медленно проползают по ногам, поднимаются выше, цепляются за руки, задерживаются на лице и будто бы даже прищуриваются. Словно насмехаются. Словно пытаются разглядеть что-то, что сам Джон так старательно прячет от окружающих и, если честно, от самого себя тоже.
— Джон, ты сам предложил помочь.
Джон чуть не кончил. Дилан назвал его по имени, и этот момент он, наверное, хотел бы записать на диктофон, чтобы потом поставить на будильник. Просыпаться каждое утро под спокойное «Джон» было бы куда приятнее, чем под мерзкий писк телефона. Правда, отец такого прикола точно не поймёт. Хотя... Когда это вообще он его понимал? Одним поводом для ругани в семье больше, одним меньше, невелика разница. Зато какие сладкие пробуждения будут ждать Джона каждое утро.
— Хотел провести со мной время?
Голос Дилана вырывает его из совершенно ненужных мечтаний так резко, что Харрис испуганно и одновременно раздражённо размыкает губы. Руки ещё глубже уходят в карманы, сжимаясь там в кулаки так сильно, что ткань натягивается двумя заметными бугорками. Колени сами собой начинают тянуться друг к другу, и Джон с ужасом понимает, что стоит сейчас исключительно на собственном упрямстве. Очень хочется просто рвануть из комнаты, хлопнув дверью так, чтобы стены затрещали, а потолок обвалился прямо на голову этому придурку. Чтобы он больше не произносил вслух вещи, которые Джон столько месяцев старательно хоронил где-то под рёбрами. Ну зачем? Зачем так издеваться? Почему именно сейчас? Почему именно таким спокойным голосом, будто он ничего особенного не сказал?
— С уродом? — Сквозь зубы фыркает Джон, пока сердце уже выбивает ритм какой-нибудь драматичной песни. Иногда Харрису вообще казалось, что вся его жизнь идеально подошла бы для подобной музыки. Сначала тихие, почти нежные ноты, потом медленное нарастание, а следом такой взрыв, после которого уже невозможно сделать вид, что ничего не произошло. Он даже как-то всерьёз думал о том, чтобы набить название одной из таких песен на своей могиле. На коже нельзя. Там уже мысленно красовались сумка и рекламная листовка — память о самом нелепом разговоре в его жизни.
— С уродом.
И вот опять.
Дилан бесил своей невозмутимостью. До невозможности. Любой другой человек уже давно начал бы возмущаться, огрызаться или хотя бы пытаться доказать, что это неправда. А этот просто соглашается. Так спокойно, будто Джон сейчас сообщил ему прогноз погоды или сказал, что попа корги не тонет. Это и выводило из себя сильнее всего. Однако вместе с этим Джон вдруг ловит себя на совершенно отвратительной мысли: ему нравится, когда Дилан отвечает. Нравится, когда не молчит. Нравится слышать его спокойный голос, даже если этот голос соглашается с очередным оскорблением. И от этого становилось ещё противнее. Он всё так же ненавидел собственное отношение к Дилану, всё так же презирал себя за каждую подобную мысль, но по-детски скучал, когда тот снова замолкал, оставляя между ними эту тяжёлую, пугающую тишину. В какой-то момент Джон вообще понял, что ему теперь легче самому промолчать, чем пытаться заполнить её. Легче сидеть и ловить каждое слово Дилана. Даже плохое. Особенно плохое. Потому что именно в них чувствовался хоть какой-то характер, хоть какое-то отношение лично к нему, а не то привычное равнодушие, которым Дилан одаривал весь окружающий мир.
— Не твоего ума дела, почему я предложил помощь, — Джон желает гордо выйти из комнаты и по-хамски задеть плечом Дилана, загородившего путь. Но Харрис трясётся, как первоклассник у доски, и продолжает стоять, как каменная статуя, забытая где-то в заброшенном доме.
— Ногти шикарные, да, — выдаёт Дилан, оперевшись на правую ногу. — Ты обозвал меня педиком, уебаном, уродом, и всё равно попросился ко мне, чтобы перекрасить их.
— Не просился я! — Джону стыдно. Он повышает голос, чтобы скрыть чуть покрасневшие щёки.
— Но пришёл. — А Дилану будто поебать. Он пожимает плечами, не спуская взгляда. — Мог бы и не приходить, если бы не хотел. — Его тон по-прежнему спокоен. Он вообще умеет злиться? Вот бы он разозлился. Показал всю ярость на Джоне. Ударил бы его разок, разбил бы губу следом за сердцем, выбил бы всю дурную влюблённость. Потому что это уже невозможно. Джон устал проигрывать человеку, который даже не повышает голос. Устал чувствовать себя единственным идиотом в этой комнате, пока Дилан будто заранее знает, чем закончится любой их разговор. — Вывод один...
— Хватит искать причину! — Джон этой ночью точно не будет спать. Как уснуть-то после такого стыда? Это будет преследовать его в кошмарах, как день сурка. Он опять и опять будет слышать этот спокойный голос, видеть эту комнату, вспоминать каждое своё слово и каждый раз понимать, что всё только сильнее выдаёт его с головой. — Лучше найди причину, почему ты согласился принять мою помощь. Мог бы кого угодно попросить намазюкать свои пидорские пальцы!
— Из любопытства.
— Чё?
— Мне было просто интересно: ты мудак только с Ричардом и Ло или по жизни? Убедился, что по жизни.
В безмятежном голосе звучит толстая предъява, смешанная с колкой издёвкой. Дилан гордо перекрещивает руки на груди. Лицо опять каменное, не видно даже, как дёрнулся уголок губ, но прищуренные тёмно-синие глаза открыто выдают власть над ситуацией. Чёрт возьми. Джону даже такой Дилан нравится. Особенно такой. Потому что сейчас в нём наконец-то появилось хоть что-то живое. Не раздражение и не злость, он всё ещё слишком спокоен для этого, но хотя бы желание уколоть в ответ. И Джон ненавидит себя за то, что внутри становится почти тепло от этой простой мысли. Значит, Дилану всё-таки не настолько всё равно. Значит, он способен отвечать не только односложными фразами и пустыми взглядами.
— Мне твои друзья вообще не нужны. — Джон от злости растопыривает пальцы перед собой. Он смотрит на Дилана, чуть наклонившись вперёд, глаза выпученные, а губы дрожат, но Джон этого не замечает за собой. Он только глотает пропитанный лаком воздух, пытается выплеснуть из себя нужные слова, однако нужных, как обычно, нигде не найти. Придётся пользоваться оскорбительными. — Понятия не имею, чего Ричард так рвётся в драку. Я даже не его пытаюсь задеть!
— Но кулаками размахиваете только вы.
— Да потому что ты игнорировал меня всю, блять, школьную жизнь. — Бум! Джон взрывается. — И я отвечаю, настанет сентябрь, нет, даже завтра, а ты уже будешь делать вид, меня вовсе не существует на белом свете!
И вот оно. Всё-таки вырвалось.
Не то, что он хотел сказать. Совсем не то. Но где-то очень глубоко именно это и сидело всё последнее время. Не злость на Ричарда. Не ненависть к компании Дилана. Даже не обида на постоянное молчание. Его бесило только одно, будто для Дилана он никогда не существовал. Будто все эти годы рядом с ним ходил пустой силуэт, который замечали только тогда, когда он начинал орать или лезть в драку. И теперь, когда слова уже повисли между ними, Джону захотелось собственными руками выкопать себе могилу. Не провалиться сквозь землю, нет, потому что он не в Майнкрафте, чтобы случайно выпасть за пределы карты. Именно закопаться под неё. Там хотя бы воздуха нет. Значит, и думать перестанешь.
— Тебя это обижает? — И снова усмешка. — Хочешь, чтобы и я лез в драку? Видишь во мне соперника?
Нет же, блять... Совсем нет. Если бы всё было настолько просто.
— Да я... Да похуй! Я просто... Просто не суть! Мэджинг, ты заебал меня!
— Ха... — Дилан чешет голову. Наконец-то отводит пронизывающий взгляд и спустя пару минут выдыхает из себя остатки эмоций. — Коктейль?
На этот раз Джон молчит. Просто если он сейчас спокойно согласится на этот чёртов коктейль после всего, что только что между ними произошло, то окончательно перестанет понимать, по каким законам вообще работает Дилан Мэджинг. И, если честно, себя самого тоже.
Джон грубо толкает Дилана, выходя из комнаты в коридор. Голова умоляет оглянуться назад, но руки уже тянутся к ручке входной двери. Достаточно на сегодня эмоций. Достаточно эмоций на эту жизнь! Джон ненавидит то, как Дилан действует на него. Любое их соприкосновение вызывает ураган чувств: где-то пролетает злоба, рядом же мчится симпатия, а позади настигает смущение. Если бы только одна эмоция руководила Харрисом, то жить было бы легче. Тогда можно было бы либо спокойно ненавидеть Дилана, либо так же спокойно любить его, не разрываясь каждый раз между желанием врезать ему и желанием остаться рядом ещё хотя бы на несколько минут. Тогда и на коктейль он бы, наверное, согласился. Однако жизнь — сплошная бездна потерянных возможностей. И согласие на напиток тоже улетает далеко вниз, приземляясь где-то рядом с крепкими отношениями с отцом, здоровой психикой и умением хоть иногда держать язык за зубами.
— Блин, а я так хотел, чтобы кто-то продегустировал моё творение, — тонкий голос Дилана неожиданно приближается. Последнее слово обжигает шею, отчего Джон дёргается всем телом, на мгновение решив, что Дилан прижался к спине Харриса. Сердце моментально делает какой-то совершенно ненормальный кульбит, но стоит обернуться краем глаза, как становится ясно: между ними всё ещё шага три. Значит, это снова разум решил поиздеваться, вообразив невозможное. На слова Дилана Джон никак не реагирует. Просто открывает дверь и практически сбегает из квартиры, будто задержись он ещё хотя бы на несколько секунд, то окончательно опозорится. Потом сбегает из здания JCompany, почти не замечая ступенек под ногами и лишь где-то на улице понимая, что всё это время дышал слишком часто, словно не разговаривал с человеком, а пробежал марафон. И теперь сбегает из жизни Дилана Мэджинга. Грудь неприятно сжимается, воздуха всё равно не хватает, а в голове продолжает крутиться один и тот же разговор, который теперь наверняка не даст Джону уснуть ближайшую неделю. Всё. Хватит. Летних приключений на собственную задницу уже более чем достаточно. Больше он сюда не придёт. Ни за что. Никогда.
Однако уже во вторник Джон снова топает к тому самому магазину. По дороге мозг, как всегда, работает на износ, придумывая тысячу и одно абсолютно логичное оправдание тому, почему он оказался именно в этом районе, именно возле этого магазина и, о какая неожиданность, именно в смену Дилана. Можно сказать, что проходил мимо, что захотел купить воды, что здесь вкусное мороженое, что автобус случайно привёз его сюда, что вообще Земля круглая, вот ноги сами и занесли. Вариантов было бесконечно много, и каждый звучал убедительнее настоящего ответа. Потому что настоящий ответ Джон не произнёс бы вслух даже под угрозой смерти. Язык скорее отсохнет и отвалится после первого же слога, чем он честно скажет, что просто хотел ещё раз увидеть Дилана. А Дилан наверняка ещё и рассмеётся. Хотя... Если честно, мысль об этом почему-то не казалась такой уж плохой. Наоборот. Джон не раз ловил себя на размышлениях о том, как вообще звучит смех человека, который никогда не показывает эмоций. Как выглядит его улыбка. Меняется ли что-нибудь в этих тёмно-синих глазах или они остаются такими же спокойными? Чёртовы друзья Дилана наверняка даже не подозревают, какая им досталась роскошь, видеть всё это вживую. Слышать его смех рядом. Смотреть, как он улыбается. Сам Джон за всё это время успел запомнить громкий хохот Ричарда, дурацкое хихиканье Лололошки, вечные смешки Шэрон... а вот смех Дилана так и оставался для него чем-то мифическим. Бесит.
Подойти к магазину превратилось в новый уровень игры «Влюблённый придурок» из серии «Летнее приключение гея-гомофоба». Сначала ноги Джона почему-то решили пройти мимо пункта назначения и увести его обратно к остановке, будто сами поняли, насколько плохая это идея, и попытались спасти хозяина от очередного позора. Потом в глаз залетела какая-то пылинка, заставив его покраснеть так сильно, словно Джон не улицу переходил, а всю ночь рыдал над смертью любимого попугая, будучи самым несчастным пиратом на свете. А когда до магазина оставалось буквально несколько метров, телефон в кармане противно завибрировал. Отец. Конечно же, отец. Кто ещё способен испортить момент с такой филигранной точностью? Поэтому всю собранную в кулаки смелость пришлось потратить не на разговор с Диланом, а на очередные пять минут бесконечных объяснений. «Нет, пап, я не пьяный». «Блять, да ты заебал». «Да, представляешь, даже у такого, как я, есть друзья». «Да-да, куплю молоко по дороге домой». После такого разговора Джон чувствовал себя так, будто уже прошёл весь этот чёртов уровень и умер где-то на финальном боссе. Да какого хера он вообще настолько сложный? Где здесь кнопка «помощь друга»? Хотя... Стоп. Какая ещё помощь друга? Он же только что соврал, что друзья у него вообще существуют.
Поэтому Джон нажал на мысленную паузу и решил немного передохнуть. План был простой: плюхнуться на лавочку напротив магазина, собрать остатки нервной системы в одно целое и только потом идти позориться дальше. Правда, белая бумажка с надписью «Покрашено» довольно грубо объяснила ему, что отдых сегодня тоже не входит в список доступных функций. Пришлось усесться прямо на траву возле мусорки. Других свободных мест попросту не оказалось. Точнее, были, но все они уже заняты людьми. А контактировать сейчас с кем-либо, кроме Дилана, Джон категорически не хотел. Хотя... с Диланом он, если быть честным, тоже не хотел. Просто встречи с ним почему-то не считались. К ним невозможно подготовиться. Бессмысленно репетировать фразы, если этот ненормальный способен в любой момент выдать такую чушь, что в ответ останется только стоять с открытым ртом и чувствовать себя последним идиотом. В этом они с Лололошкой были удивительно похожи. Оба могли сказать какую-нибудь абсолютную ересь с таким спокойствием, будто это самая обыкновенная вещь в мире, а окружающим потом оставалось только молча переваривать услышанное. И, что самое странное, именно это Джона почему-то цепляло. Скучный — это точно не про Мэджинга. От скуки Харриса начинало натурально мутить. От Дилана же блевать тянуло совсем по другой причине. Обычно после очередного сна, в котором вместо явления хотя-бы боженьки собственной персоной почему-то происходило что-нибудь эротичное с одним конкретным мальчиком без конечностей. И нет-нет-нет. Джон вовсе не какой-нибудь извращенец, которому только и хочется, что раздеть предмет своего воздыхания при первой возможности. Да он и при двухсотой возможности не полезет Дилану в штаны. Потому что мимолётное прикосновение не стоит даже одной минуты неловкого переглядывания. Второе вообще казалось ему куда интимнее любого физического контакта. Поэтому все эти сны с полуголым Диланом он воспринимал исключительно как личное наказание свыше за собственное... Гейство. Такое слово вообще существует? Джон очень надеялся, что нет. Потому что если слова нет, то, может, и проблемы никакой нет? Ведь вещи без названия будто бы становятся менее настоящими. Правда, эта теория рассыпалась почти сразу. Гейство — та ещё проблема. А проблемы Джона — это, если задуматься, и есть вся его жизнь. Получается, он гомофоб, потому что ненавидит свои проблемы. А все его проблемы в итоге сводятся к геям. Точнее, к одному конкретному гею, который каждое утро смотрит на него из зеркала с таким недовольным ебалом, будто сам не понимает, за что ему досталась подобная жизнь. Влюблённость в Дилана — это вообще не проблема. Это уже полноценное наказание. Хотя легче от такой формулировки не становилось. Ненависть к самому себе никуда не исчезала. Возможно, Джон вообще ненавидел всех подряд. Ведь как любить жизнь, если она целиком состоит из проблем, а каждая проблема рано или поздно снова приводит к мысли, что любить собственный пол — ненормально?
От такого количества мыслей мозг окончательно перегрелся. Последние извилины, ещё недавно пытавшиеся отвечать за здравый смысл, капитулировали без боя, оставив Джона наедине с этим бесконечным внутренним бредом. Поэтому приближающийся силуэт он, к счастью или к несчастью, заметить так и не смог.
— Бумажка врёт, — знакомый голос пролетел по воздуху с знакомой усмешкой, из-за которой Джон моментально почувствовал себя идиотом. Он поднял голову, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца, и увидел перед собой тёмно-синие глаза, от которых внутри снова неприятно сжалось, будто организм заранее понял, что сейчас будет очередная неловкость, и просто смирился с неизбежным. Если бы мозг мог взорваться ещё раз, он бы сделал это прямо сейчас, лишь бы не проживать этот момент до конца.
— Чё?
— Я специально закрепил скотчем эту бумажку, чтобы скамейку не занимали нудные бабули. А то в свой обеденный перерыв я не нахожу себе места, — спокойно объяснил Дилан, усаживаясь на скамейку. — Но тебе, так и быть, я разрешаю сидеть не на траве.
Джон принял это “разрешение” автоматически, как будто у него не было другого варианта поведения в присутствии Дилана, и сел рядом, но ближе к краю, оставляя себе стратегический путь отступления на случай, если разговор снова пойдёт куда-то не туда, как это обычно и происходило, когда они оказывались вместе.
— Почему ты проводишь свой обеденный перерыв на улице? — спросил Джон, хотя на языке крутился совсем другой вопрос: какого хрена уже обед, если он сам приехал сюда в восемь утра, и почему вообще время так быстро делает вид, что его никто не замечает.
— А почему ты здесь? — усмехнулся Мэджинг, рассматривая свой ланч-бокс с ободранными красно-белыми наклейками, будто тот был куда интереснее разговора. — Я думал, что ты живёшь в другом районе.
— Ты думал?
— Прикинь, я мозги в аварии не потерял, — закатил глаза Дилан, даже не заметив, что Джон так и не произнёс вслух самое простое “обо мне”, которое застряло где-то между горлом и гордостью, благополучно там же и умерев.
— Я не люблю отчитываться, так что не собираюсь отвечать на твои глупые вопросы.
И сразу стало понятно: диалогу пизда, даже не успев толком родиться. В голове, как назло, снова крутилось это дурацкое: как он вообще умудрился снова столкнуться с Мэджингом не там, где должен был, и почему каждый раз это выглядело так, будто мир не просто ошибается, а делает это с каким-то издевательским удовольствием, наблюдая, как Джон снова и снова в это вляпывается.
Джон опускает взгляд, просто так, от бессмысленности паузы, сразу цепляется за пальцы Дилана, задерживается на них на секунду, на две, и осознание приходит резко, как удар.
— Ты всё ещё не стёр это убожество?
Дилан даже не поднимает голову, будто вопрос вообще не стоит внимания, и в этом его спокойствии есть что-то раздражающе уверенное, его вообще невозможно выбить из равновесия.
— Убожество? Эй, парни имеют право красить ногти.
Он демонстративно показывает средний палец, то ли Джону, то ли ситуации в целом, то ли самому факту их разговора, как будто это универсальный ответ на всё, что здесь происходит.
— Я не про это убожество. А про то, которое я тебе нарисовал.
Джон тянется к его руке, в шуточной форме желая убрать средний палец обратно в кулак, но Дилан реагирует быстрее, уводя руку, будто заранее знает, что будет дальше.
— Не-а. Я не хочу стирать то, что накрасил мне сам Джон Дейви Харрис! Сам враг моего лучшего друга!
— Да не враг я…
Джон бурчит это уже тише. В теле кольнуло странное чувство. Дилан сохранил. Не стёр. Его дурацкий маникюр. Джон запишет этот день у себя в календаре и будет устраивать праздник.
— Ладно, я просто забываю купить жидкость для снятия лака. У меня закончилась.
И Джон почти физически чувствует, как что-то внутри него сдувается, как будто всё напряжение, которое только начало собираться в какой-то важный момент, просто теряет смысл и растворяется.
— А… — Праздник отменяется. Слева Ди постукивает пальцами по контейнеру, лениво возвращая Джона в реальность.
— Слушай, я поесть хочу. Не против?
— Че, тебе надо, чтоб я тебя покормил, блять?
Джон огрызается, больше по привычке, чем по настоящему раздражению, потому что внутри уже странно пусто и сбито, его только что лишили какого-то импульса, который он сам не успел понять.
— Ну, а давай.
Дилан говорит это так спокойно, будто вообще не понимает, какую реакцию может вызвать такая простая фраза, открывает контейнер, достаёт прибор и протягивает его Джону. И именно в этот момент Джон понимает, что у него в голове случился сбой, он почему-то представил, как будет кормить Дилана с ложечки, и это было настолько идиотски, настолько дешёво и настолько похоже на сцены из тупых дорам, что захотелось одновременно ударить себя и исчезнуть. Джону хочется сказать что-то язвительное, послать нахуй, кинуть эту блядскую ложку в урну. Хватит. Джон решает подержать язык за зубами и берёт ложку. Ложку.. Хах... Как Лололошка.
— Я тут задумался, а почему твоего друга Лололошка зовут? Звучит так, будто кто-то заикаясь сказал слово ложка. — Непонятно зачем этот вопрос был задан, но зато это стало хорошей темой для разговора.
И тут день принёс ещё один ахуеть какой сюрприз. Дилан рассмеялся. Если бы мозг Джона мог бы взорваться уже в третьий раз, то он бы уже уничтожил всё человечество, как однажды метеорит уничтожил динозавров. Сердце Джона участило свой бег, а лицо, шея и уши покрылись лёгкой испариной и раскраснелись так, словно он только что получил ожоги из-за солнца.
Когда смех затих, то Дилан широко улыбался и пытался перевести дыхание.
— Ну ты и сказанул, Джон. Реально ведь на ложку похоже. Хах.. Ух.. Мх... — Джона руки начали дрожать. — У Лололошки батя хуйня. Проиграл кому-то в карты, а на кон поставил имя собственного сына.
И тут случился ещё один пиздец. Где-то совсем рядом раздался громкий металлический звон, отчего Джон дёрнулся так, будто по нему только что шарахнули током. В ушах всё ещё звенел смех Дилана. Этот придурок уже давно перестал смеяться, но его смех решил снять квартиру в голове Джона и теперь эхом носился между извилинами, не собираясь съезжать. Сердце всё ещё колотилось где-то в районе горла, руки продолжали мелко дрожать, а мысли окончательно превратились в кашу. Если точнее, в ту самую овсянку, которую уже невозможно спасти, потому что её забыли на плите часа так на два. Джон несколько секунд тупо смотрел перед собой, пытаясь понять, что вообще сейчас произошло, пока до него наконец не дошло, что этот самый звон раздался не где-то рядом.
Он медленно опустил взгляд. На земле лежала ложка. Несколько секунд Джон просто смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на свою руку, в которой этой самой ложки почему-то уже не было. Видимо, пока его мозг переживал критическую ошибку из-за того, что Дилан, мать его, действительно смеялся, пальцы решили, что держать какие-либо предметы — задача уже явно не их уровня, и благополучно отпустили несчастную ложку в свободное плавание, ну или падение.
Он смотрел на неё, и внутри поднималось что-то мелкое, злое и липкое, не истерика даже, а раздражение на самого себя, не ну серьёзно, блять, он не способен удержать в руках обычную ложку рядом с человеком, который спокойно может не смотреть на него вообще никогда. И самое унизительное было в том, что это даже не удивляло. Как будто его тело заранее знало, что рядом с Диланом любая простая вещь превращается в цирк, и просто следовало сценарию, где он стабильно выглядит как идиот без права на апелляцию. И, конечно, Дилан сидит, смотрит, как всегда. У него в настройках стоит режим “минимальная реакция на Джона”? И ведь он даже не пытается его выключить.
— Не поесть мне сегодня…
Сказано это было так, будто речь шла не о еде, а о трагедии века. Хотя голос всё равно предательски дрогнул, и Джон только сейчас увидел, что улыбка Дилана уже исчезла с его лица. Прекрасно, теперь он ещё и звучит как человек, у которого рухнула жизнь из-за столового прибора. Джон дёрнулся, будто мог отмотать назад собственную неловкость, будто можно было стереть это микроскопическое унижение. Но, конечно, нельзя, и это тоже раздражало, потому что мир, оказывается, не умеет делать скидки на «я просто неудачно взял ложку».
— Прости!
Слишком быстро. Слишком громко. Слишком «посмотрите на меня, я существую и мне стыдно». Он поднял ложку и протянул Дилану так аккуратно, как будто это не столовый прибор, а что-то священное. Или как будто он сейчас вручает компенсацию за моральный ущерб всему человечеству. И от этого жеста самому стало противно, с какого момента он вообще начал так стараться выглядеть нормальным рядом с человеком, которому, судя по всему, абсолютно всё равно, старается он или нет.
Дилан взял её спокойно. Без комментариев. Без взгляда «что с тобой не так». Даже без привычного лёгкого издевательства. От этого, конечно, стало ещё более стрёмно.
— Может, её помыть?
Джон сам не понял, зачем это сказал. Просто мозг решил срочно заполнить тишину, пока она не начала звучать как приговор. Он даже не ждал ответа, он просто не выдержал этого спокойствия рядом, потому что это спокойствие почему-то всегда ощущалось как молчаливое «ты лишний».
— Да где тут её помоешь… Еду разве что купить можно, мой ланч руками есть не получится.
Бесит. Лучше если бы Джона сейчас прямым текстом послали. С такими спокойными словами нельзя спорить, нельзя зацепиться, нельзя выиграть. И Джону от этого хочется либо закатить глаза, либо сломать что-нибудь, хотя он сам не понимает, что именно его так раздражает.
— Ну так купи.
Сказал он это с тем самым тоном, который обычно означает «мне всё равно», хотя на самом деле внутри уже началось что-то нервное, потому что, конечно, купи, блять, как будто деньги в этой вселенной появляются из воздуха и вообще не являются проблемой. Джон, ты несёшь хуйню.
— Денег нет на такие роскоши, — выдохнул Дилан.
И вот это было сказано так спокойно, что Джону даже стало обидно за него. Как будто это нормальная фраза, как будто это вообще не проблема, а просто факт уровня «сегодня облачно». «Нет денег на такие роскоши». Да, конечно. Роскошь уровня «не умереть от голода». Элитный сервис. И самое отвратительное было в том, что Дилан не пытался давить на жалость, не делал из этого ничего, просто сказал, как есть, и с этим почему-то хотелось либо спорить, либо немедленно что-то исправить, хотя его никто об этом не просил.
Джон резко вытащил кошелёк, даже не успев подумать, что делает. Точнее, он подумал, но слишком поздно, уже когда купюры были в руке, уже когда он с раздражением впихнул их в грудь Дилану. В этот момент он почувствовал себя максимально тупо, потому что это выглядело не как помощь, а как какая-то странная попытка купить себе право не чувствовать себя беспомощным рядом с ним.
Блять. У Дилана второй раз за их разговор изменилось лицо. Удивление. Хули он стал таким эмоцианальным? Джону мгновенно захотелось вернуть деньги обратно в кошелёк, сжечь его и заодно себя, потому что зачем он это делает, кто его вообще просил, он что, теперь благотворительный фонд «помоги Дилану нормально поесть»? Джон чувствует себя каким-то жалким придурком, который зашёл не туда, куда надо, и теперь стоит посреди танцпола, где друг об друга трутся пьяные мужики, а на сцене танцуют стриптизёры. Только вот ему-то, блять, никакие стриптизёры не нужны, все деньги отдаст Дилану даже без тупых потанцулек.
Джон резко встал. Сжал руки так, что стало больно. И с максимально «мне вообще плевать» выражением лица, которое не обманывало вообще никого, выдавил:
— Купи себе чё-нить нормальное.
И ушёл. Точнее, убежал. Оставаться там ещё хоть секунду означало бы признать очевидное: он только что сделал что-то тупое, импульсивное и абсолютно интимное. И самое смешное: он теперь шёл без денег. Вообще. Гениально. Пиздец, Мэджинг, хули ты вообще такой, почему у тебя всё всегда так спокойно и нормально, как будто мир не разваливается каждую секунду вокруг людей вроде него. У Джона в голове всё уже окончательно перегрелось, потому что он только что, как идиот, вывалил на него все свои карманные деньги, просто потому что не смог вовремя сделать вид, что ему всё равно, как делают нормальные люди, а не вот это вот жалкое подобие здравого смысла, которое у него почему-то зовётся поведением. Все. Блять. Деньги. Он буквально отдал их так, как будто это не бумажки на автобус и еду, и самое прекрасное, конечно, в том, что теперь он стоит с этим осознанием: автобуса у него больше нет, домой ему придётся тащиться пешком больше двух часов, потому что мозг в моменте решил, что позаботиться о Дилане важнее, чем банально выжить с комфортом. Денег на молоко, конечно, тоже больше нет, так что сегодня прибавится уже штук 10 новых красивых синяков. Джон бы, наверное, должен сейчас злиться, материться, беситься на себя до дрожи, но вместо этого внутри странно пусто и одновременно тепло от самой тупой, унизительной мысли, которая только могла прийти в голову, ну да, конечно, это всё было пиздец как глупо, но… Блять, но оно же того стоило.
Двенадцатое июля. Солнце лупит по окнам так, будто у него личная неприязнь к Джону Дейви Харрису, и, честно говоря, это уже даже не метафора, а вполне даже факт. Кожа горит, липнет к воздуху, и он мажет на лицо крем слоями. Всё это тянется медленно, противно, с ощущением, что лето — это не свобода, а какое-то тупое наказание без права на обжалование.
И, конечно, мозг делает то, что он делает лучше всего: подсовывает Дилана. Интересно, как он вообще это переживает. В своей толстовке, в этой своей спокойной, почти издевательской собранности, будто жара его не касается, будто солнце само не решается на него давить. Джон ловит эту мысль и тут же бесится, потому что, ну конечно, даже в момент когда он пытается просто не думать, он всё равно думает именно о нём.
— Фу, блять, опять вспомнил его!
Прошли ровно сутки с нелепой беседы на скамейке, после которой Харрис наконец-то с запозданием осознал весь дебилизм происходящего, он как какой-то недоделанный сталкер уже умудрился встроить Дилана в свою маршрутную карту по городу и теперь совершенно серьёзно ходил мимо того магазинчика, будто у него там назначена судьба, а не очередной приступ самоунижения. И ладно ещё школа, там они хотя бы случайно пересекаются в коридорах и в классе, но сейчас-то всё иначе, сейчас это уже целый город, расширенный до размеров его собственной навязчивой идеи, и если он продолжит так же тупо шататься туда-сюда под этим проклятым солнцем, то оно вполне официально выполнит его же внутренний запрос, высушит ему мозги до состояния пустой банки, потому что, блять, как же жарко…
Он резко поворачивается к зеркалу, там сидит виновник всего происходящего, отражение можно пристыдить за мысли, которые вообще не должны были появляться. Зеркало напротив кровати смотрит на него в ответ с тем же спокойным, абсолютно безучастным видом, и от этого становится ещё хуже, потому что хотя бы зеркало могло бы проявить сочувствие, но нет, даже оно не считает это драмой.
— Надо забыть…
Говорит он это так, как будто это вообще решение, как будто мозг — это вкладка, которую можно закрыть крестиком. Он фыркает и снова утыкается в телефон. Лента новостей города скроллится под пальцем лениво, бессмысленно, треть слов не задерживается вообще, но мозг цепляется за что-то случайное, просто чтобы не думать.
— В Хэнфорте открыли аквапарк…
Он читает это вслух, переворачиваясь на спину, как будто смена положения тела может как-то повлиять на смысл жизни. Аквапарк звучит как что-то, что должно быть весёлым, шумным, нормальным. Для других людей. Не для него.
— Бла-бла-бла… Не, херня.
Он даже не пытается изобразить интерес. Ему не нужны аттракционы, где тебя швыряет туда-сюда, как будто жизнь и так недостаточно делает это с тобой каждый день. У него уже есть свой вариант адреналина, гораздо более стабильный, без очередей и билетов. Достаточно просто вспомнить, как кто-то спокойно говорит его имя, даже не меняя выражения лица. Телефон блокируется автоматически, и на экране на секунду вспыхивает имя, которое он сам туда вписал. Дилан. Конечно. Потому что, видимо, теперь это его персональный протест против мира, против отца, против собственной головы, которая решила, что ей мало проблем, и добавила туда ещё одну. М-да... Отец был бы не в восторге.
«Эй, что за дурацкое имя у тебя на пароле?!» представлял Джон грозный голос в своей голове, и от этого внутреннего спектакля ему становилось одновременно смешно и мерзко, как будто его собственный мозг решил устроить допрос с пристрастием. «Это мой одноклассник. Он мне нравится!» мысленно огрызался он в ответ, тут же замирая, потому что дальше этой фразы всё неизбежно скатывалось в хаос, где уже не было логики. Он глубоко выдыхал, утыкаясь взглядом в экран, и понимал, что этот диалог никогда не выйдет за пределы головы, слава богу, потому что если бы отец действительно услышал слово «Дилан» в контексте пароля, всё бы закончилось не воспитательной беседой, а чем-то гораздо более тяжёлым и болезненным, где оправдания уже не спасают. Пусть лучше не заметит, пусть просто пройдёт мимо, а Джон потом снова сможет делать вид, что это всё случайность, что он вообще не при делах, что это просто имя, просто набор букв, а не причина, по которой у него внутри всё переворачивается. И легче, конечно, свалить всё на отца, назвать его слепым, упрямым, да кем угодно, лишь бы не признавать, что главная проблема вообще не снаружи, а внутри него самого, и что это не отец может его «отпиздить за подростковую влюблённость», а жизнь уже давно делает это сама, только тихо и без свидетелей.
Свои чувства Джон теперь хотя бы научился признавать. Не вслух, конечно, вслух это было бы уже самоубийством в прямом эфире, но где-то там, внутри, он мог позволить себе короткое, почти украденное признание: «мне нравится Ди», и сразу после этого сделать вид, что ничего не произошло, что это просто мысль, просто мусор в голове, который можно не считать настоящим. Но проблема была в том, что этот мусор почему-то не вычищался.
— Дилан… Бля, а может… — Загорелся мыслью Джон, и эта мысль даже успела на секунду показаться ему гениальной, почти нормальной, как вдруг телефон предательски выскользнул из потных рук и с тупым, обидным ударом прилетел прямо в лоб, вселенная решила лично поставить запятую в его рассуждениях. — Блять! Понял! Хуйня, а не идея… — Он тут же схватился за голову, тихо мыча от тупой, тянущей боли, и с таким выражением лица, будто его только что официально отстранили от права на существование за идиотизм.
Почему мир так его ненавидит? Джон не знал. Но где-то глубоко внутри, в той части мозга, которая ещё пыталась делать вид, что всё под контролем, он уже догадывался, что дело вообще не в мире, а в нём самом, в его восприятии, в том, как он умудряется цепляться за каждую мелочь, если она хоть как-то связана с Диланом. Потому что Дилан, этот странный, побитый жизнью и машинами мальчик, почему-то умудрялся просто существовать, не ломаясь от каждого взгляда, не разваливаясь на части от чужих слов, а наоборот, спокойно радоваться каким-то мелочам, будто это вообще нормальная настройка системы, а не что-то недостижимое. И, возможно, именно это и цепляло сильнее всего: не громкость, не красота, не какие-то выдуманные идеалы, а вот эта раздражающая устойчивость, в которой Джон тонул, потому что сам он так не умел. Или это было то, как Дилан говорил, ровно, спокойно, даже когда его никто не слушал, как будто ему вообще не нужно чужое одобрение, чтобы стоять на своём. Или, может, дело было в протезах, которые на солнце блестели так, будто это не металл, а что-то живое, почти драгоценное, и от этого становилось ещё хуже, потому что даже в этом была какая-то странная, несправедливая красота. Блять, да хуй знает, что именно в нём застряло так глубоко. Иногда Джону казалось, что причины вообще не существует, что её нельзя разложить, объяснить или оправдать, потому что это не выбор и не логика, а просто щелчок внутри головы, после которого всё остальное перестаёт иметь значение. Просто в один момент ты замечаешь, что в толпе всегда ищешь одну и ту же макушку, даже если сам себе врёшь, что тебе всё равно, даже если делаешь вид, что не смотришь. А потом уже автоматически открываешь сториз, которые вылезают первыми, и тупо замираешь на секунду дольше, чем нужно, потому что там он. И хочется не просто увидеть, хочется быть ближе, настолько ближе, что уже неважно, как именно это выглядит со стороны, важно только, сколько раз он засмеётся от твоих идиотских шуток, сколько раз кивнёт, не отмахнётся, сколько раз расстояние между ними случайно станет чуть меньше, чем было секунду назад, и в какой момент это перестанет быть случайностью.
— Чё?..
Джон вздрогнул так резко, что сам не понял, где именно у него закончилась сонливость и началась паника. Сел, выпрямился, телефон отложил подальше, потом снова потянулся, как идиот, проверяя уведомление, хотя уже всё было ясно: это не глюк, не случайный спам. Сообщение действительно висело там. Сам Дилан ему написал.
«привет :) занят?». 09:33.
И всё внутри Джона на секунду просто зависло, потому что мозг отказывался обрабатывать эту простую, до тупого нормальную фразу от человека, который обычно существовал где-то на границе его реальности, а не в его личных уведомлениях.
«Нет». 09:36.
Ответ он отправил только после двух минут полного внутреннего хаоса, когда он уже успел уткнуться лицом в подушку, задохнуться от стыда, выругаться на себя, снова поднять телефон и всё равно не понять, как вообще люди отвечают нормально, когда у них сердце ведёт себя как бешеное животное.
«любишь аттракционы? :)». 09:36.
И вот после этого наступила тишина, которая растянулась на несколько часов. Джон не мог ответить сразу, не потому что не хотел, он хотел, очень, но его будто выкинули из собственного тела и оставили где-то между кухней, комнатой и коридором, где он ходил туда-сюда без цели, пытался заняться чем угодно, лишь бы не смотреть в телефон. Включал и выключал экран, делал вид, что занят, что ему всё равно, что это вообще не имеет значения, хотя внутри всё уже сжалось в одну точку. Он то ложился, то вставал, открывал новости, закрывал, шёл пить воду, забывал, зачем пришёл, возвращался обратно, снова смотрел на экран. И каждый раз одно и то же: сообщение там есть, оно не исчезает, оно ждёт. И самое странное, Джон даже не пытался выяснить, откуда у Дилана его номер. Эта мысль мелькнула и сразу растворилась, как что-то неважное. Потому что гораздо легче было просто поверить в простое и тёплое объяснение: кто захочет, тот всегда найдёт. И эта мысль почему-то не пугала, а наоборот успокаивала, как будто в этом мире наконец появился хоть кто-то, кто тоже мог его выбрать.
«Чё те надо?». 15:47.
«в парк аттракционов не с кем сходить. ричарда ещё долго в городе не будет.». 15:47
«У тебя чё других друзей нет?». 15:49
«нет». 15:50
И вот тут Джон завис. Он сидел, уставившись в экран, и чувствовал, как внутри что-то медленно сдвигается, вся его прежняя уверенность, что вокруг Дилана обязательно должны быть толпы людей, просто треснула и рассыпалась. Несколько часов назад он бы даже не поверил, что у него есть место в этом диалоге. А сейчас это место вдруг оказалось пустым, и Дилан сам ему написал. Сам. Не кто-то из случайных людей, не через друзей, не по ошибке. И от этого становилось одновременно страшно и странно тепло, если это правда, если он действительно просто написал Джону, значит, все эти дурацкие мысли про «недосягаемость» и «он никогда не посмотрит» вдруг перестают работать.
«хочешь сходить со мной?». 15:50
Джон уставился в экран так, будто там сейчас должно было появиться какое-то объяснение, что это шутка, розыгрыш или ошибка системы. Но ничего не появилось. Просто сообщение. Простое. Прямое. От Дилана. И от этого внутри всё неприятно сжалось, потому что такие вещи не должны происходить с ним. С такими, как он. С людьми, у которых обычно максимум общения — это случайные перепалки в коридоре и внутренние диалоги с самим собой.
«Зачем?». 15:51
Джон сразу пожалел, вопрос вышел слишком сухим даже для него. Как будто он сейчас не с человеком разговаривает, а допрашивает кого-то в подворотне. Хотя на самом деле он просто пытался спрятать панику за привычной агрессией.
«а зачем ещё люди идут в парк аттракционов, чел?». 15:51
И вот это, конечно, добило. Чел. Джон даже не обиделся толком. Просто застыл, прикусил губу так сильно, что стало больно, и уставился в потолок, чувствуя, как лоб начинает предательски потеть и, блять, это точно не от жары. Тело вообще перестало нормально реагировать на реальность, когда в ней появился Дилан, который пишет ему сам.
«Зачем написал именно мне?». 15:55
«решил, что тебе тоже не с кем сходить :)». 15:55
И всё. Эта простая скобочка в конце сообщения почему-то ударила сильнее, чем весь предыдущий текст. Джон надул щёки, как ребёнок, которому сказали что-то одновременно справедливое и унизительное. Потому что да, звучало логично. И да, звучало так, будто его уже прочитали, поняли и спокойно разложили по полкам. Бесит. Как он вообще смеет быть настолько прямым. Настолько спокойным. Настолько… правильным в своей грубой прямолинейности. Никто так не разговаривает. Никто не говорит правду так, будто это не оружие, а обычный факт из жизни. И, сука, именно это в нём цепляет. Иногда Джону реально хотелось приносить ему куски своей жизни, как доказательства существования хаоса, и смотреть, как тот спокойно разберёт их, разложит и скажет что-то вроде: «ну ты и идиот», но без злости, без осуждения, просто как факт. И от этого почему-то становилось бы легче. Как будто тебя не ломают, а просто объясняют.
«У меня есть друзья!». 16:00
Джон не успел подумать перед тем, как это отправить. Слишком резко. Слишком по-детски. Слишком очевидная ложь, в которую он сам не до конца верил.
«можем их тоже позвать». 16:00
И вот тут он окончательно понял, что загнал себя в угол. Дурак. Настоящий. Соврал, и теперь выкручивайся. Приводи этих «друзей», которых нет. Или признайся, или сделай вид, что это шутка, или просто умри, было бы проще.
Он раздражённо выдохнул, уставившись в экран. Да не было у него никого. Была сестра, единственный человек, который вообще существовал в его социальной карте, но и та сейчас где-то в своём тупом лагере, где, конечно, живёт лучшую жизнь без него.
Если честно, друзья Джону были не особо-то и нужны. Люди в большинстве своём раздражали его до зубного скрежета. С ними невозможно было нормально разговаривать. Стоило завести тему про физику, химию или какую-нибудь другую вещь, которая действительно была ему интересна, как собеседник либо через две минуты начинал откровенно скучать, либо смотрел на него так, будто Джон внезапно заговорил на древнешумерском. Зато стоило самому Джону открыть рот чуть шире положенного, как начиналось вечное: «ты слишком грубый», «ты мог бы сказать помягче», «почему ты постоянно издеваешься». Люди почему-то обожали обижаться на вещи, которые в голове Джона даже не проходили по статье «оскорбление». Слишком эмоциональные. Слишком сложные. Слишком утомительные.
Хотя... была одна подруга. Молли. Единственный человек, который каким-то чудом умудрялся терпеть Джона дольше пары недель. Она не сбегала после его комментариев, не закатывала глаза каждый раз, когда он начинал душнить, и даже пыталась спорить с ним. Правда, однажды её всё-таки прорвало. Посреди очередной перепалки она просто рявкнула: «Да заткнись ты уже, Джон!» Этого оказалось достаточно. Джон молча оборвал с ней все контакты. Если человек срывается на крик, значит, разговаривать с ним уже бесполезно. Слишком истеричная.
...Но с Диланом всё почему-то работало совершенно не так. Рядом с ним Джон сам начинал стремительно тупеть. Куда-то исчезало желание блистать знаниями, спорить о научных теориях или лишний раз доказывать, что он умнее собеседника. Вместо этого мысли превращались в вязкую кашу, а язык — в оружие массового поражения, которое без всякого разрешения начинало молоть всё подряд. Самые идиотские шутки, самые нелепые ассоциации, самые бессмысленные фразы, самые истеричные крики и оскорбления, всё вылетало наружу раньше, чем мозг успевал выставить хоть какой-то фильтр. И ведь самое ужасное было в том, что Дилан не смотрел на него как на идиота. Он отвечал. Подхватывал этот бред так естественно, будто именно так и должны разговаривать люди.
Тишина рядом с ним тоже ощущалась странно. Она одновременно давила и успокаивала. Хотелось то заткнуться навсегда, то не закрывать рот вообще. Мазохизм? Определённо. Но Дилан, кажется, был первым человеком, рядом с которым Джон не чувствовал постоянной необходимости заткнуть собеседника. Это раздражало едва ли не сильнее, чем всё остальное.
— И чё, мне теперь друзей искать что ли? — Фыркнул Джон, хлопая ресницами и всё ещё пялясь в экран так, будто там сейчас появится нормальное объяснение происходящему. Но объяснения не было, и от этого становилось только хуже, потому что Дилан так спокойно признался в своём одиночестве, как будто это вообще не проблема, не трагедия и не повод для самоуничтожения. Просто факт. Есть и всё. Почему-то хотелось либо повторить за ним, либо сломаться окончательно.
«Ладно, их нет, и аттракционы не люблю.» 16:05.
Он отправил это с облегчением, как будто наконец снял с себя какую-то дурацкую роль.
«печально, чел. а что ты любишь?» 16:05
Тебя, блять… Джон усмехнулся от собственной мысли и тут же её проглотил, потому что, конечно, он это не напишет. Он вообще не из тех, кто пишет такие вещи. Он из тех, кто потом неделю будет умирать от стыда за то, что просто подумал.
«Что-то более неподвижное. Книжки там... Компы. Глянуть что-то». 16:05
Сухо. Безопасно. Нормально. Почти как у обычных людей.
«я тоже, если честно, не люблю аттракционы. больше кайф в игры играть, но сегодня захотелось выброса адреналина». 16:07
И вот это «я тоже» почему-то зацепило сильнее всего. Джон медленно выдохнул. И впервые за весь диалог перестал чувствовать себя идиотом хотя бы на секунду.
«Ладно, давай сходим». 16:34
Он сам не понял, как это отправил. Просто пальцы сделали быстрее, чем мозг успел испугаться. И сразу стало тихо. Слишком тихо. Будто после выстрела.
«ура ура! круто, чувак. свободен вечером в 18:00?» 16:47
Джон ещё раз перечитал сообщение, потом ещё раз, а затем ещё, словно надеялся, что ему просто показалось. Нет. Буквы не менялись. Это всё ещё было то самое дурацкое, совершенно искреннее «ура». Джон почувствовал, как сердце вдруг неприятно дёрнулось, а к лицу медленно прилила кровь. Щёки вспыхнули первыми, за ними уши, затем жар пополз ниже, к шее. Он раздражённо выдохнул и уставился в экран так, будто тот был обязан объяснить, какого чёрта сейчас происходит. Он... Реально рад? Не просто ответил из вежливости, не ограничился сухим «ок» или «договорились», а именно обрадовался тому, что Джон согласился встретиться? Это вообще как работает? Зачем? Где подвох? Его мозг судорожно пытался найти хоть какое-нибудь логичное объяснение, но вместо этого только сильнее зависал. Чем дольше он смотрел на это короткое сообщение, тем отчётливее понимал, что никакой скрытой издёвки там нет. Дилан действительно был рад. Просто... Рад.
И именно это выбивало Джона из колеи сильнее всего. Его ещё никто не встречал с таким идиотски счастливым энтузиазмом, будто он был не человеком, которого большинство едва терпит дольше пяти минут, а долгожданным другом, с которым наконец-то удалось договориться о встрече. От одной этой мысли лицо вспыхнуло ещё сильнее. Джон резко отвернулся от экрана, будто это могло хоть немного остудить предательский жар, и раздражённо потёр ладонью шею. Да что вообще с ним происходит?
«Да. Встретимся там.» 17:09
И отправил.
— Вот блять, я и подписался на парашу, — выдохнул Джон, и в голосе у него было столько обречённости, будто он не в парк аттракционов вечером идёт, а как минимум подписал договор на собственное публичное унижение. Он сам себе не признавался, что от этой «параши» внутри не только страх, но и какая-то тупая, почти болезненная радость, которую он тут же пытался задавить раздражением. — И как я посмел вляпаться в это дерьмо?..
Он бросил телефон на кровать и резко открыл шкаф, может, одежда могла сейчас решить его экзистенциальный кризис. Вещи валились, перекладывались, отбрасывались обратно, и каждое движение выглядело так, словно он собирался не на встречу, а на войну, где главным врагом был он сам и его собственная голова. Он злился, дергался, выбирал что угодно, лишь бы не оставаться в тишине, потому что в тишине начинало слишком громко звучать то, что он пытался не думать.
Когда всё началось? Джон остановился на секунду, застыв с футболкой в руках, и вопрос сам всплыл в голове, липкий, неудобный, слишком точный. Сказать точную дату или примерно? Потому что Джон помнил оба варианта. И вряд ли он когда-нибудь сможет забыть тот холодный январь, когда Дилан перешёл к ним в школу. Он тогда сразу выделился. В нём было что-то, что не вписывалось в обычный шум класса. Как будто его тело подсвечивалось по контуру, чтобы взгляд сам цеплялся. И Джону тогда казалось, что стоит сделать шаг вперёд, и он просто дойдёт. Просто подойдёт, скажет это тупое «привет», и всё станет нормально.
Но вместо этого земля под ногами будто каждый раз сыпалась вниз. Пропасть была не метафорой, она ощущалась физически, как что-то между ними, что нельзя перескочить, нельзя перепрыгнуть, нельзя даже нормально объяснить. И сколько бы Джон ни пытался, он всё равно падал в неё, не успевая сказать ничего, кроме внутреннего «блять». Это был январь. Четыре чёртовых года назад. И самое смешное, ощущалось это не как давно. У Джона тогда впервые щёлкнуло. Потом были март, апрель, май, и интерес, который он старательно называл чем угодно, только не тем, чем он был на самом деле. «Просто любопытство». «Просто одиночество». «Просто бесит Ричард». У него вообще всегда находились объяснения, лишь бы не признавать очевидное, потому что очевидное звучало слишком тупо и слишком опасно одновременно. А в середине июня, три года назад, он впервые попытался «перейти эту пропасть». Только не словами. Кулаками.
Он тогда даже не успел нормально понять, как оказался в этой ситуации, просто Ричард сказал что-то, Джон сорвался, и вот уже в его руках чужие короткие волосы, намотанные на кулак. Он ударил, резко, зло, с каким-то детским, почти отчаянным желанием доказать непонятно что. И всё это время он краем сознания ждал реакции Дилана. Хоть какой-то. Восхищение? Страх? Интерес? Но Дилан просто стоял и смотрел в телефон. Будто рядом вообще ничего не происходило. Будто Джон был не человеком, а шумом на фоне. И именно тогда что-то в нём окончательно перекосило. Потому что пропасть не исчезла, она просто стала ещё глубже.
Дальше всё смешалось: удар в ответ, колено, боль, падение на землю, дыхание, которое сбилось так, будто сломалось что-то внутри, а не снаружи. И странное, глухое чувство под рёбрами, которое он тогда не смог назвать никак, кроме злости. А позже, уже задним числом, пришло слово, от которого хотелось либо смеяться, либо выть. Влюблённость.
Разве парень может любить парня? «Может», с мерзкой ухмылкой ответил февраль, когда Джон сам не понял, какого хуя вообще делает валентинку. Он ведь даже не планировал. Просто в какой-то момент поймал себя на том, что уже вырезает это тупое сердечко, думает над текстом и вообще ведёт себя как последний долбоёб из романтической комедии.
Когда Джон уже подходил к шкафчику Дилана, собираясь незаметно сунуть её внутрь, рядом оказалась Шэрон. Эта дура без всякого стеснения закинула свою валентинку первой. Джон тогда едва не впечатал ладонь себе в лицо. Да что он, блять, вообще творит? Он серьёзно сейчас стоит с этой хернёй в руках? Он же не девчонка из сопливой мелодрамы. Он вообще не должен был оказаться в такой ситуации. Какого хуя с ним происходит? Именно в этот момент подошёл Дилан. Спокойно открыл шкафчик, достал валентинку Шэрон, бегло пробежался по ней взглядом и, не изменившись в лице ни на секунду, разорвал её на мелкие клочки. Джон машинально сжал свою валентинку так сильно, что бумага жалобно захрустела. Да, она была без подписи. Да, её никто не видел. Да и вообще порвали сейчас не её. Но внутри всё равно неприятно кольнуло. Если бы он всё-таки решился оставить её... Если бы Дилан нашёл именно её... Он бы сделал ровно то же самое. Просто разорвал бы её, как ненужный мусор, и его чувства сейчас точно так же валялись бы на полу рваными бумажками.
...И всё же. Где-то глубоко внутри, в той отвратительной части сознания, которую Джон предпочёл бы собственноручно придушить, шевельнулось совершенно постыдное удовлетворение. «Так ей и надо». От этой мысли стало физически мерзко. Это была, сука, ревность. Самое тупое, жалкое и унизительное чувство, которое только можно было подцепить. И, кажется, именно его Джон умудрился где-то подхватить.
И это не лечилось. Только раздражало. Только росло. Только прорывалось в самых тупых моментах, вроде кошек. Джон резко дёрнул плечом, доставая одежду, и с яростью бросил её на кровать. Он не любил животных. Точнее, он не понимал их. Ему было бы проще, если бы они говорили, если бы можно было спросить прямо, что им нужно, а не угадывать по взгляду, по движениям, по этим странным правилам, которые он не считывал. Соседский кот во дворе всегда смотрел на него так, будто Джон лично оскорбил весь кошачий род, и это было взаимно, потому что Джон тоже не понимал, что он сделал не так. Но с кошкой Дилана всё было иначе. С ней он почему-то хотел стараться. Даже если это звучало максимально тупо. Даже если это означало бы выучить какие-то условные “мур” и “мяу”, лишь бы не выглядеть в её глазах угрозой. Раз Дилан без ума от неё, значит, и Джон не имеет права её ненавидеть. Это правило само по себе уже существовало где-то внутри него и просто не обсуждалось.
Джон на секунду остановился, глядя в зеркало, и выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из головы весь этот хаос. Разделить счастье. Вот в чём была проблема. Он даже не понял, когда эта мысль стала нормальной. И теперь он стоял посреди комнаты, среди разбросанных вещей, в ожидании вечера, который должен был быть “просто прогулкой”, хотя внутри уже давно перестал ею быть.
До прихода Дилана Джон успевает вынуть наушники из ушей, не время хвастаться «одинаковым вкусом в музыке», этим жалким, детским козырем, который он почему-то всё равно бережёт, как будто это что-то серьёзное, как будто из этого вообще может вырасти хоть какой-то разговор, который не развалится через три фразы. Он даже сам себе не признаётся, насколько глупо это выглядит со стороны: откладывать такие мелочи «на потом», будто у них вообще есть это самое «потом», будто Дилан не исчезнет обратно в свою нормальную, недоступную жизнь сразу после того, как закончится этот странный, натянутый вечер. А он ведь исчезнет, и Джон это знает, просто не хочет думать об этом прямо сейчас, потому что думать об этом неприятно.
«Однако сейчас это я рядом с ним», эта мысль прилипает к остальным, как мокрая бумага к стеклу: вроде бы не должна держаться, но держится, зараза, и ещё и светится внутри каким-то идиотским, неправильным теплом. Джон тряхнул головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить это ощущение, как будто оно могло просто выпасть наружу и перестать мешать, но ничего не выходит, чувство победы остаётся, оседает где-то под рёбрами, и от этого хочется одновременно улыбнуться и ударить самого себя за такую тупость. Раньше он сам смеялся над такими влюблёнными идиотами, которые радуются случайным совпадениям, ищут знаки, цепляются за любую мелочь, лишь бы оправдать собственное состояние. А теперь он сам делает ровно то же самое, и уже не спрячешься за «я не такой».
— Давно ждёшь?
Голос Дилана появляется резко, без приветствия, как будто это не встреча двух людей, а продолжение уже начатого разговора, который Джон почему-то пропустил. И от этого мозг на секунду просто выключается. Его, видимо, вообще не учили здороваться, потому что диалог снова начинается с вопроса, на который у Джона нет нормального ответа, нет заготовки, нет никакой спасительной фразы. В теории это же легко, просто сказать нет или да, или что угодно человеческое, но на практике, когда он стоит перед Диланом, всё внутри превращается в беспорядочный шум, и даже воздух кажется слишком громким.
— Нет, — буркает он, резко отворачивая взгляд в сторону парка аттракционов за спиной. Глаза цепляются за всё подряд, за вывески, за людей, за землю под ногами, за что угодно, только не за лицо Дилана, потому что если он сейчас встретится с этим спокойным взглядом, то снова начнёт думать слишком много, слишком быстро, слишком неправильно. И от этого становится неловко настолько, что хочется просто раствориться в этом шуме, исчезнуть между криками и музыкой, потому что стоять так, рядом, слишком близко и слишком нормально, блять, вообще невыносимо.
— Прикинь, я узнал, что Ричард приедет 1 августа, — говорит Дилан так спокойно, будто сообщает прогноз погоды, и от этого Джону хочется закатить глаза ещё сильнее, чем он вообще физически способен. Ну конечно. Конечно именно сейчас он поднимает эту тему, как будто у вселенной есть отдельный режим «проверить Джона на адекватность», и Дилан в нём главный оператор. Он идёт рядом, чуть впереди, медленным шагом подзывая его внутрь парка. — Жесть, я был уверен, что мы с ним увидимся в середине июля.
— М-м-м… Терпи, чё сказать, — Джон реально не знает, что на это отвечать, и от этого злится ещё больше, потому что обычно у него язык работает быстрее мозга, а сейчас мозг просто стоит и тупо смотрит на происходящее, как актёр, которому не дали сценарий. Во-первых, ему радостно, что Дилан будет рядом без этого смуглого придурка ещё очень много дней, и эта мысль тут же вызывает у него внутренний перекос, потому что радоваться такому, вообще-то, странно, это вообще-то уже звучит как «слишком далеко зашёл», и он это понимает, но игнорирует. Во-вторых, Дилан никогда не был в его распоряжении, несмотря на отсутствие смуглого придурка, и от этого факта становится одновременно холодно и смешно, мозг всё равно продолжает вести себя так, будто у него есть хоть какое-то право на эту ситуацию. В-третьих, Джона буквально подташнивает от вида огромных рельсов американских горок, которые уходят вверх так резко, что кажется, будто они пытаются проткнуть небо, а потом с такой же наглостью возвращаются вниз, и от одной мысли об этом у него внутри всё неприятно сжимается. Ему не страшно, конечно, вовсе нет, просто организм почему-то предательски решает, что сейчас самое время вспомнить про вестибулярку и вообще про смысл жизни.
— Эта горка с мёртвой петлёй, — Дилан, как всегда, слишком вовремя считывает его выражение лица, включая встроенный режим «чтение Джона по умолчанию». — Одна из лучших в этом парке. Я это в отзывах на сайте прочитал.
— Клёвое название, прям успокаивающее такое, что хочется отдать своё тело и душу этой железной херятине, — сарказм вылетает сам, и на секунду Джон даже чувствует облегчение: вот оно, привычное состояние, вот он снова умеет разговаривать нормально, хоть как-то. И, конечно, именно в этот момент Дилан улыбается, и это простое движение почему-то выбивает почву сильнее, чем любая горка могла бы.
— Трусишь? Серьёзно? — Дилан чуть наклоняется, заглядывая ему в лицо, и Джон тут же дёргается, будто его поймали на чём-то личном. От этого взгляда внутри всё снова сбивается в кашу, и он резко ускоряет шаг, делая вид, что вообще не понял вопроса.
— Нет, — отвечает он слишком быстро. — Просто почему назвали «мёртвая петля»? Нельзя помягче? Типа… «Радостная горка».
— Я тоже боюсь, — Дилан вдруг пускает тихий смешок, и от этого простого звука у Джона внутри что-то неприятно сжимается и одновременно расправляется, мозг на секунду забыл, как правильно дышать. Джон делает вид, что ничего особенного не произошло, хотя на самом деле этот смешок уже где-то закрепился в памяти, в самом тёплом и опасном месте, куда вообще лучше ничего не складывать. — Но в этом и суть. Такой выброс адреналина происходит, что в конце катания хочется то ли плакать, то ли смеяться.
— И тебе это нравится? — вопрос у Джона выходит слишком осуждающим, как будто он пытается притвориться, что вообще-то это всё дурацкая идея, но на самом деле он просто хочет понять. Понять не горки, не парк, не эту железную конструкцию, а самого Дилана: что ему вообще нравится, чем он живёт, от чего у него меняется голос, когда он говорит не про факты, а про себя. Что он любит, кем восхищается, чего хочет, чего боится, о чём вообще думает, когда остаётся один. И от этих мыслей становится неловко, потому что это уже звучит не как случайный интерес.
— Нет, игры круче, — Дилан кивает так просто, будто это очевидно. — Но можем начать с этого, — он показывает пальцем на цепочную карусель-качели, которая крутится где-то на уровне верхушек низких деревьев, и в этом жесте такое домашнее, спокойное «пойдём».
— От такого не трусишь? — снова поддевает он, оглянувшись на Джона.
— Боже-блять-Мэджинг, я не боюсь, — фыркает Джон, и щёки тут же предательски теплеют, будто организм решил выдать его с головой за него самого. — Пойдём лучше на горки!
— Ага, — Дилан даже не спорит, не цепляется за его тон, просто принимает как есть и сразу уходит вперёд, чуть ускоряясь, Джону ничего не остаётся, кроме как идти следом. И в этот момент он особенно остро понимает, насколько Дилан крупнее, не в смысле «страшнее» или «давит», а просто физически иначе собран, и его шаги легко съедают расстояние, из-за чего Джон постоянно оказывается чуть позади, будто всё время не успевает за темпом его жизни.
Очередь оказывается длиннее, чем хотелось бы, но им везёт, они попадают в первый поток. Толпа шумит, движется, рассаживается, выбирая места ближе к центру, будто от этого зависит безопасность, хотя на самом деле всё уже решено заранее. Джон чувствует, как внутри снова поднимается это странное напряжение, смесь раздражения, азарта и какого-то тупого предвкушения, которое он сам не хочет называть.
— Ди, сядем тут? — Он, незаметно для себя, сокращает имя Дилана, и касается рукой первого вагончика, нервно ухмыляясь. Дилан кивает, чуть вяло, и садится следом. И только когда он опускается на сиденье, Джон замечает, как тот на секунду сглатывает, ему тоже не так уж всё равно.
Вагончик дёргается, щёлкает фиксатор, и мир будто на секунду делает вид, что ещё можно передумать. Потом уже поздно, цепь тянет их вверх с ленивой, издевательской уверенностью, и Джон тут же цепляется руками за поручень так, будто тот обязан его спасти от падения. Воздух становится другим, холоднее на подъёме, резче, и от этого по коже бегут мурашки, хотя он сам себе повторяет, что это не страх, нет, это просто… Реакция организма, ничего личного. Рядом Дилан сидит так же спокойно, как и всегда, но теперь в этом спокойствии есть что-то натянутое. Он смотрит вперёд, не на Джона, не вниз, просто туда, где рельсы сходятся в точку, и от этого почему-то становится ещё хуже, потому что если бы он сейчас повернулся и сказал что-нибудь язвительное, было бы проще. Любая его привычная колкость сейчас подошла бы как спасательный круг. Но он молчит.
— Ты же сказал, что боишься, — вырывается у Джона быстрее, чем он успевает подумать, и голос звучит слишком резко для этой высоты.
— Я и боюсь, — спокойно отвечает Дилан, и пожимает плечами так, будто речь идёт о чём-то бытовом, вроде “дождь пойдёт”.
— И ты такой спокойный при этом, даже за поручень не держишься? — Джон криво усмехается, пытаясь спрятать собственное напряжение за привычной злостью. — У тебя вообще есть инстинкт самосохранения?
— Есть, — коротко.
— И где он сейчас?
Дилан на секунду поворачивает голову, и в этот момент у Джона всё внутри сжимается сильнее, чем от самой высоты. Не потому что страшно, хотя страшно, конечно, а потому что этот взгляд слишком прямой, слишком близкий, слишком живой для ситуации, где вообще-то положено думать только о том, как не умереть.
— Тут безопасно, — отвечает Дилан спокойно, и чуть прищуривается. — Отзывы были нормальные.
— Больше блядским отзывам верь. Ты больной, — выдыхает Джон, и сразу понимает, что это звучит не так, как он хотел. Не как оскорбление, а как… Признание факта, с каким-то странным уважением внутри.
— А ты сейчас держишься за поручень так, будто он тебе жизнь задолжал, — тихо замечает Дилан.
— А вот и нет! Просто руки оторвать может.
— Они у тебя настолько хилые? Ну давай я их подержу.
— В задницу иди, Мэджинг!
— В твою?
И на секунду это почти похоже на нормальный разговор. Джон уже открывает рот для ответа, вагончик переваливает через верх. И мир резко падает вниз. Воздух вырывается из груди так, будто его там никогда и не было. Джон не успевает ни вдохнуть, ни выругаться нормально, только резкий, животный звук где-то между «блять» и пустотой, всё тело одновременно перестаёт подчиняться. Земля уходит, небо становится странным пятном, и всё, что он успевает почувствовать — собственные пальцы, вцепившиеся в поручень до боли и руку Дилана, который уже схватился на Джону. Слышится короткий смешок, почти утопленный в ветре. И, сука, он живой. Дилан смеётся. Просто так, как будто в этом хаосе ему всё ещё нормально. И Джон, сквозь весь этот бешеный спуск, сквозь ветер, крик и перевёрнутый мир, ловит себя на абсолютно идиотской мысли: ему хочется услышать этот смех ещё раз. Потом горка уходит в петлю, и думать уже становится некогда.
Они провели в парке до темноты. Время сначала пыталось куда-то бежать, дергаться, напоминать о себе через солнце, которое медленно валилось к горизонту, но потом просто сдалось, потому что Джон всё равно не замечал ничего, кроме одного человека впереди. Он шёл за Диланом, как будто у него внутри наконец-то появился нормальный навигатор, только вместо маршрута там было одно-единственное направление: туда, где этот спокойный, чуть дёрганый силуэт в в толстовке делал вид, что ему вообще всё равно, что вокруг происходит, хотя на самом деле он реагировал на каждую мелочь, чуть наклонял голову на крик, чуть задерживал взгляд на ярких вывесках, чуть сильнее сжимал пальцы на поручнях аттракционов, когда вагонетка начинала движение. И в этом было что-то до боли смешное: снаружи он выглядел как человек, у которого эмоции забыли загрузиться при рождении, а внутри всё равно жил какой-то тихий, упрямый интерес ко всему, что происходило, и Джон ловил себя на том, что ему от этого хочется тупо улыбаться, как идиоту, потому что ну не может человек быть настолько одновременно «ничего не чувствую» и «мне всё любопытно».
Они катались на всём подряд, и чем дальше, тем меньше у Джона оставалось привычной бравады. Он пытался шутить, цепляться языком, делать вид, что его вообще не пробирает этот хаос из скорости, высоты и визжащих людей рядом, но каждый раз, когда вагонетка срывалась вниз или резко заворачивала, он ловил себя на одном и том же: он смотрит исключительно на Дилана. На то, как тот вжимается в сиденье, как его плечи на секунду напрягаются, как пальцы чуть белеют на поручне, как потом он коротко выдыхает, и снова возвращается в своё привычное состояние странного спокойствия, будто его не трясло только что на скорости, а он просто на секунду отвлёкся от мысли. И от этого у Джона внутри что-то каждый раз ломалось и собиралось заново, потому что это было… Живое. Не громкое, не показное, не театральное. Просто живое. И это «живое» сидело рядом с ним, дышало, иногда бросало короткие саркастичные комментарии и смотрело на мир так, будто мир — это не враг и не друг, а просто странный механизм, который можно изучить.
Где-то между очередями, криками, жаром асфальта и запахом сладкой ваты Джон умудрился затащить их к одному из киосков с призами. Он сам не понял, зачем вообще остановился, просто увидел эту дурацкую игру с кольцами, где всё было заранее несправедливо, и решил, что ему надо. Может, потому что хотелось хоть где-то выиграть и выебнуться перед Диланом, расчитывая скорость ветра, расстояние и угол, при котором мячи каждый раз будут попадать в кольцо. А может, потому что Дилан стоял рядом, чуть наклонив голову, и смотрел на процесс с тем самым выражением, которое у него означало «мне интересно, но я не признаюсь». В итоге Джон проиграл первые попытки, злился, ругался вполголоса, потом снова платил, снова бросал кольца и в какой-то момент просто перестал думать, осталась только злость и упрямство, смешанные с чем-то гораздо более глупым и мягким. В итоге Джон попал в кольцо 8 раз из 10. Он даже не сразу понял, что произошло, пока работник киоска не объявил о победе и возможности выбрать игрушку.
— Хм.. — Хмыкнул Джон, гордо уложив руку на бедро. — Выбирай.
Сначала Дилан просто посмотрел, потом чуть наклонил голову, потом так же спокойно, как всегда, протянул руки и забрал игрушку. Криво сшитую, торчащими нитьями и пуговицами на разной высоте, но удивительно похожую на Абилку. Мэджинг повертел игрушку, и в его движениях, резких, чуть механических. Потом он посмотрел на Джона и сказал с абсолютно ровным тоном, в котором сарказм жил как отдельный орган:
— Теперь у Абилки есть свой Джон.
И Джон на секунду завис, потому что это было настолько тупо и одновременно настолько попало в него, что он просто не смог сразу ответить. Только почувствовал, как у него внутри что-то горячее, раздражённое и счастливое одновременно поднимается к горлу, и ему хочется либо ударить Дилана, либо стоять рядом вечно.
Потому что Дилан в такие моменты был… Невозможным. Он двигался чуть резко, будто не до конца понимая собственное тело, как робот, у которого нет плавности. Его лицо почти всегда оставалось каменным, но глаза, тёмные и глубокие глаза, иногда приобретали блики, и в такие моменты Джон словно тонул в космосе. Джон ненавидел, насколько он умеет это видеть. Насколько он вообще научился это замечать. Потому что для остальных Дилан мог выглядеть странным, отстранённым, почти зловещим в своей неподвижности, как ошибка в системе, как что-то из этой чёртовой «зловещей долины», где человек вроде бы человек, но не до конца. Но для Джона это всё разваливалось в ноль, стоило ему увидеть, как тот держит эту игрушку чуть аккуратнее, чем нужно, как будто она вдруг стала чем-то важным.
Закат в парке к этому времени уже разливался по всему воздуху, делая всё мягче, теплее, почти нереальным. И в один момент Дилан остановился, прижал игрушку к себе чуть неловко, но искренне, и повернул лицо к свету. Солнце легло на его щёки, на линию носа, на протезы, на тонкие детали, которые обычно терялись в повседневности, и Джону на секунду стало физически трудно дышать, потому что это было слишком красиво для чего-то, что существует в реальности. Слишком спокойно. Слишком правильно для человека, который, по логике мира, вообще не должен был так выглядеть. И Джон понял, что всё, он больше не выдержит.
Он достал телефон тайком, как будто это было преступление, и попытался поймать кадр, пока Дилан всё ещё стоял там, обнимая эту глупую игрушку, чуть повернувшись к закату. И, конечно, именно в этот момент телефон предательски щёлкнул так громко, будто решил выдать его с потрохами всему парку, городу и, возможно, вообще всей вселенной. Джон замер на долю секунды, уже готовый провалиться под землю, сгореть, исчезнуть, просто перестать существовать, но Дилан даже не разозлился. Он просто обернулся, посмотрел на него этим своим спокойным взглядом и, как будто это было абсолютно нормально, попросил скинуть фотку.
И Джон, конечно, скинул. Мгновенно. Без раздумий. Даже не пытаясь сделать вид, что у него есть хоть какая-то гордость. В этот момент в голове было только одно — он красивый. Не в смысле «приятный». Не в смысле «интересный». А именно так, тупо, опасно, до злости красиво, что это уже больно. Даже когда он выглядит как странная смесь человека и механизма, даже когда его эмоции прячутся глубже, чем у других, даже когда он говорит что-то с каменным лицом и сарказмом, который режет, как лезвие, он всё равно самый живой из всех, кого Джон когда-либо видел. И хуже всего было то, что это «самый живой» уже давно означало для Джона «самый важный».
Джон вернулся домой поздно, когда воздух уже остыл и стал чуть легче, но внутри всё равно оставался тот же липкий жар, только теперь он сидел не на коже, а где-то глубже, под рёбрами. Он даже не помнил, как нормально добрался, дорога будто стерлась, оставив после себя только отдельные кадры: как Дилан оборачивается, как держит игрушку, как солнце ложится на его лицо, как он спокойно просит скинуть фотку, будто это самое обычное завершение самого необычного дня в жизни Джона. И вот сейчас он лежал на кровати, раскинувшись так, словно тело наконец перестало притворяться, что оно вообще умеет функционировать нормально, и тупо смотрел в потолок с улыбкой, которая никак не хотела уходить. Такой, глупой, распирающей, раздражающей улыбкой, потому что мышцы лица уже должны были устать, но не уставали, как будто организм забыл, как возвращаться в нейтральное состояние.
В голове всё ещё стоял Дилан. Его голос, его странные, резкие движения, его взгляд, который вроде бы пустой, но почему-то всегда попадает точно в Джона, как будто у него есть отдельный прицел на него одного. И Джон ловил себя на том, что прокручивает день заново, не как фильм, а как какую-то навязчивую потребность, ещё раз, ещё раз, ещё раз, этого всё равно мало. Одного дня оказалось катастрофически мало для чего-то, что внутри уже разрослось до размеров вселеннского масштаба.
А потом мысль ударила резко, без предупреждения, кто-то просто выключил весь шум внутри и оставил одну фразу: первое августа. Всё закончится первого августа. И от этого стало странно пусто, как будто кто-то выдернул из комнаты воздух, и Джон даже перестал улыбаться на секунду, просто лежал, уставившись в потолок, пока эта дата медленно укладывалась где-то в сознании, как приговор, который уже нельзя отменить.
Он резко сел, потянулся к телефону, открыл календарь. Дни стояли аккуратной сеткой, и между сегодняшним числом и первым августа оставалось девятнадцать клеток. Девятнадцать. 19 дней. Джон несколько секунд просто смотрел на цифры, как будто пытался понять, что с ними можно сделать. Пересчитать. Переписать. Остановить. Но календарь не умел договариваться. И тогда внутри что-то переключилось.
Девятнадцать дней — это не «мало». Это девятнадцать шансов. Девятнадцать утр, девятнадцать вечеров, девятнадцать попыток не вести себя как идиот и всё равно вести себя как идиот, какая разница, если это всё равно время с ним.
Джон уже не думал о том, как это выглядит со стороны. Не думал о том, насколько он навязчивый, нелепый, странный или слишком очевидный. Он просто знал одно: он будет приходить. Даже если занят. Даже если отец будет что-то говорить. Даже если придётся оправдываться, придумывать, врать, молчать, исчезать из дома, возвращаться поздно и делать вид, что всё нормально. Он будет находить эти встречи, вытягивать их, цепляться зубами за них, как за единственное, что сейчас вообще имеет смысл. Потому что потом наступит август. И всё снова станет, как раньше. Как будто не было этого магазина, этих крашенных ногтей, этого парка, этого солнца, этой игрушки, этого взгляда, этого голоса, который слишком спокойно говорил вещи, от которых внутри у Джона всё ломалось и собиралось заново. Как будто не было никакого июля. Никакого дурацкого, живого, болезненного июля с мальчиком, который выглядел так, будто не должен был существовать в этой реальности, но почему-то существовал, и именно рядом с ним.
Джон снова посмотрел на календарь, как будто хотел поглотить его. Потом медленно открыл заметки и поставил отметки: с тринадцатого по тридцать первое июля. Каждому дню своё место. И когда он отложил телефон, улыбка вернулась снова. Уже не такая глупая, как раньше, а какая-то более по-детски упрямая. Сама жизнь наградила Джона и позволила ему продумать каждый свой день с Диланом.
Отсчёт пошёл.
