Личный дневник

14 сентября Моя комната — это пространство, где время замирает, пропитанное запахом старых книг и пыли, оседающей на краях моей жизни. Я сижу за столом, глядя на страницы дневника, которые начинают желтеть, как и мои надежды. Билли за стенкой. Я слышу, как она переворачивается на кровати, как скрипит старая пружина, как она тихо напевает какую-то глупую мелодию — ту самую, что крутилась по радио, когда мы на прошлой неделе мыли посуду и смеялись над тем, как много пены оказалось на её носу. В тот момент, когда я вытерла эту пену пальцем, мир дрогнул. Не от того, что она была моей сводной сестрой. Не от того, что мы делили один дом всего год. А от того, как сильно захотелось прижать её к себе, чтобы этот момент длился вечность. Это неправильно. Эти слова выжжены на внутренней стороне моих век. Это не просто «неправильно» — это предательство самой природы того, кем меня пытались вырастить. Мама всегда говорила о «чистоте» и «порядке». В нашем доме всё разложено по полочкам: белое к белому, тёмное к тёмному. Но моё сердце сейчас — это хаос, разлитая чернильница, которую невозможно оттереть. Я люблю девушку. Я люблю ту, с которой меня связывает лишь печать в документах наших родителей. И эта правда медленно убивает во мне всё, что когда-то казалось правильным. 2 октября Сегодня мы гуляли в парке. Листья уже начали золотиться, превращая всё вокруг в декорации к умирающему лету. Билли надела мой старый свитер. Он был ей велик, рукава закрывали ладони, и она постоянно теребила их, пытаясь согреться. — Аделин, — позвала она, глядя на верхушки деревьев. — Ты когда-нибудь думала, что всё может измениться? Что завтрашний день может принести нечто, что разрушит всё, к чему ты привыкла? У меня перехватило дыхание. Я смотрела на её профиль, на мягкий изгиб губ, на прядь волос, выбившуюся из-за уха. Я хотела сказать: «Ты уже разрушила всё, Билли. Ты вошла в мою жизнь, когда я только начала собирать себя по частям, и теперь я хочу, чтобы ты стала моим фундаментом». Но я лишь сглотнула тяжёлый ком в горле. — Думаю, жизнь — это и есть серия разрушений, — ответила я, голос предательски дрогнул. Билли повернулась ко мне. Её глаза, бездонные и честные, пронзили меня насквозь. Она не знала. Она не могла знать, какую бурю сеяла одним своим присутствием. Я чувствовала себя преступницей, скрывающей улики собственного греха под маской сестринской привязанности. Я ненавижу себя за это. Я ненавижу то, что мои мысли о ней не невинны. Я ненавижу то, как я ищу её руки, когда мы сидим на диване. Это чувство — горькое, тягучее, как олово — заполняет мои лёгкие. Мне кажется, что если кто-то узнает, то само это знание сожжёт меня дотла. 18 ноября Зима пришла рано. В доме холодно, несмотря на работающие батареи. Родители уехали на выходные, оставив нас одних в этом особняке, который стал для меня клеткой. Мы сидим в гостиной. Свет торшера отбрасывает длинные, причудливые тени на стены. Билли читает, поджав ноги под себя. Я рисую в альбоме, но линии выходят кривыми, бессмысленными. Я рисую её. Опять. Глаза, губы, тонкая линия шеи. Если бы кто-то нашёл этот альбом, мне пришлось бы навсегда уехать из этого города. — Аделин? — она отложила книгу. — Почему ты так на меня смотришь? Я замерла, карандаш выпал из дрожащих пальцев. — Я... я просто задумалась. Она встала и подошла ко мне. Слишком близко. Я чувствовала аромат её шампуня — яблоко и что-то горькое, зимнее. Она положила руку мне на плечо, и я вздрогнула, словно от удара током. — Ты в последнее время стала такой далёкой, — прошептала она. — Ты боишься меня? Или того, что мы теперь семья? Слово «семья» прозвучало как приговор. Я посмотрела на её руку, лежащую на моём плече, и вдруг осознала, что вся эта ложь — мой осознанный выбор. Я выбрала этот путь одиночества, потому что боюсь правды. Ведь любовь к девушке в их мире — это болезнь, а любовь к сводной сестре — это порок. А я для них — и то, и другое. «Это неправильно», — шепчет голос в голове. «Но почему это чувствуется как единственное, что в моей жизни по-настоящему живое?» — отвечает сердце. 5 декабря Сегодня я не выдержала. Я заперлась в ванной, включила воду, чтобы заглушить всхлипы, и смотрела в зеркало. Кто эта девушка? Бледная, с опухшими глазами, с волосами, прилипшими ко лбу. Я пыталась договориться с Богом, с совестью, с самой собой. Я просила забрать это чувство, выжечь его, как сорняк. Ничего не помогает. Чем больше я пытаюсь отрицать это, тем сильнее оно врастает в мою кожу. Билли постучала в дверь. — Аделин, ты в порядке? Ты там уже час. — Уходи, Билли! — крикнула я, и мой голос сорвался на визг. — Просто оставь меня в покое! Я слышала её шаги, отдаляющиеся по коридору. Она не заслуживает этого. Она не заслуживает того, чтобы её сестра была такой сломленной, такой грязной внутри. Она заслуживает счастья, лёгкости, человека, который может любить её открыто, без оглядки на стены и правила. А я? Я лишь тень, которая тянет её в свою бездну. Я решила, что уеду. Уеду сразу после Рождества. Это единственное, что я могу сделать, чтобы не разрушить её жизнь окончательно. Исчезнуть — значит спасти её от себя. Пусть она думает, что я просто странная, что я сломленный человек, который не смог найти своё место. Это лучше, чем узнать правду, которая разрушит её веру в чистоту родственных уз. 24 декабря Канун Рождества. Снег валит такими хлопьями, что не видно фонарей за окном. В доме пахнет хвоей и корицей. Мы сидим у камина. Родители уснули наверху. Билли включила старую пластинку, и тихая музыка наполнила пространство между нами. — Ты уезжаешь, да? — внезапно спросила она. Я застыла, глядя на огонь. — С чего ты взяла? — Я нашла твои билеты в мусорном ведре, Аделин. Ты думаешь, я слепая? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю? Сердце пропустило удар, а потом забилось в горле, как пойманная птица. Я не могла дышать. Весь мир сузился до этого дивана. — Билли, я... я не хотела... это неправильно, — мой голос был почти не слышен. — Ты — сестра. Это всё неправильно. Я сама себе кажусь чудовищем. Она медленно повернулась ко мне. В её глазах не было отвращения. В них была такая бесконечная, мучительная печаль, что у меня сдавило грудь. Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её кожа была горячей, обжигающей. — Кто сказал, что это неправильно, Аделин? — спросила она очень тихо. — Люди, которые никогда не чувствовали ничего подобного? Законы, написанные теми, кто боится того, чего не понимает? — Но мы... ты и я... — Мы люди, — прервала она меня. — Просто два человека, которые оказались в одной лодке в шторм. И если это неправильно, то я не хочу быть правой. Я хочу быть с тобой. Я смотрела на неё, и впервые за все эти месяцы стена, которую я строила вокруг своего сердца, начала давать трещины. Я поняла, что эта трагедия — не в том, что я её люблю. Трагедия в том, что я потратила столько времени, пытаясь себя убить, когда могла просто позволить себе жить. Но страх не ушёл. Он остался где-то глубоко, сверлящим напоминанием о том, что мир снаружи никогда не примет этого. Мы никогда не сможем идти по улице, держась за руки. Мы всегда будем оглядываться. Наши отношения — это секрет, который будет разрушать нас изнутри, даже когда мы будем вместе. Это осознание было самым тяжёлым. Любовь, в которой столько боли — это всё, что у нас есть. Я прижалась лбом к её плечу. Слёзы текли по щекам, капая на свитер. — Это будет больно, — пробормотала я. — Мы будем страдать. — Знаю, — ответила она, обнимая меня крепче. — Но это будет наша боль. Наша правда. И я готова платить эту цену, Аделин. Я закрыла глаза. В камине трещали дрова, за окном выла метель, а внутри меня, среди обломков моей старой жизни, рождалось что-то пугающее, хрупкое и невероятно живое. Это было не «правильно». Это было далеко от идеала. Это была трагедия, завернутая в оболочку запретного чувства. Но в эту ночь, в тишине дома, я впервые за год не хотела убежать. 25 декабря Я пишу это, глядя на спящую Билли. Завтра всё изменится. Завтра мы проснёмся в мире, который будет осуждать нас, если узнает. Завтра я снова буду бороться с чувством вины, которое въелось в мою кровь. Но сегодня… сегодня я просто буду держать её за руку. Это моя маленькая, трагичная, бесконечно дорогая тайна. И, возможно, именно в этом «неправильно» и заключается единственное, что делает меня настоящей. Если любовь — это грех, то пусть я буду гореть в аду, но я буду гореть рядом с ней. Конец дневника. Начало жизни, в которой я больше не одна, но где цена счастья — это вечный риск потерять всё. Я закрываю книгу. Впереди длинная, холодная зима, но впервые за всё это время я не боюсь холода. Я боюсь только того, что когда-нибудь мне придётся отпустить её руку. А пока… пока я просто буду дышать в ритме с ней. И этого должно быть достаточно. Должно быть.