Итерат

Огромная, раскинувшаяся под землёй лаборатория уже давно превратилась в заброшенное, почти мифическое место, забытое и вычеркнутое из памяти всеми жителями Снежной, кроме самих Сегментов. Для этих искусственных созданий мрачные своды не были просто бездушным рабочим пространством, уставленным пробирками и медицинским инвентарём, — здесь находился их настоящий, единственный дом. Это был укромный, скрытый от чужих глаз уголок, где они могли наконец-то снять свои тяжёлые маски, почувствовать себя в абсолютной безопасности и просто побыть самими собой, не опасаясь осуждения. Для всех же остальных — для редких визитёров, лаборантов и подопытных — эта же самая лаборатория долгие годы оставалась зловещим символом первобытного страха, нечеловеческих мучений и тихой погибели. Это было невыносимое, удушливое место, где буквально каждый шаг сопровождался липкой тревогой, а в воздухе, казалось, навечно застыл запах формалина, железа и застарелого отчаяния. Страх — именно эта первобытная, парализующая волю эмоция неотвратимо двигала всеми обычными людьми, заставляя их беспрекословно подчиняться чужой воле и трепетать перед каждым шорохом. Дотторе, как никто другой в этом подлунном мире, прекрасно понимал колоссальную, созидательную и разрушительную силу страха. Он не просто принимал его как данность — он искренне упивался этим чувством, возводя его в абсолют. Доктор твёрдо знал: без чужого страха невозможно добиться истинной, безграничной власти, невозможно эффективно управлять толпой и держать под тотальным контролем даже самые бунтарские умы. Однако в его сложной, перегруженной расчётами жизни был один человек, который разительно выделялся из всей этой серой, дрожащей массы. Человек, чей разум и воля оказались абсолютно не подвержены таким низменным чувствам, как страх, малодушное отстранение или скрытая, трусливая неприязнь. Этот мужчина относился ко всем окружающим абсолютно одинаково — обезоруживающе честно, открыто и прямолинейно. Он никогда не опускался до дешёвых сплетен, мелких интриг за чужими спинами или фальшивых улыбок, предпочитая всегда высказывать своё жёсткое недовольство или критику прямо в лицо собеседнику, кем бы тот ни являлся. Дотторе слишком хорошо понимал, почему именно этот гордый и холодный казначей в своё время так сильно приглянулся капризному Старику. Зандик видел в Феофане нечто гораздо более глубокое, грандиозное и ценное, чем просто обычного человека, несмотря на всю очевидную биологическую хрупкость его тела и пугающую кратковременность его смертной жизни. С самого начала их сотрудничества Зандик не доверял своим Сегментам, когда дело касалось здоровья Панталоне. Разрабатывая формулу уникального жизнеобеспечивающего эликсира для Девятого, старый учёный ревниво скрывал все ключевые детали. Он не раскрывал подробностей процесса, не записывал формулы в общие журналы и никогда не объяснял копиям, для чего именно нужен тот или иной редчайший компонент. Но шло время, и с каждым годом Омега, вопреки заложенным алгоритмам, проявлял всё более живой, почти болезненный интерес к персоне Девятого. Это было по-настоящему странно и даже пугающе: ведь другие, более ранние копии Дотторе оставались абсолютно равнодушными к человечеству, не демонстрируя и намёка на какие-либо тёплые чувства или потребность в искренних взаимоотношениях. В какой-то момент, устав от груза прожитых лет, старик всё же сдался и перепоручил тонкий процесс приготовления эликсира именно Омеге. Это доверие оказалось неожиданным подарком и одновременно тяжёлым испытанием. Попробовав получившуюся смесь на вкус при первой варке, Омега пришёл в ужас — полученное зелье было невыносимо горьким, едким и отвратительным. Как вообще изнеженный Делец умудрялся годами пить эту ужасную гадость, даже не морщась? Дотторе буквально на несколько дней заперся в своей лаборатории, без сна и отдыха трудясь над модификацией состава. Он пытался разработать более приятную, мягкую и безвкусную эмульсию, которая облегчила бы и без того непростую участь казначея. Всё это со стороны казалось нелогичным. Омега тогда ещё не был знаком с Дельцом лично, но уже прикладывал колоссальные интеллектуальные усилия просто для того, чтобы сделать существование этого смертного чуточку комфортнее. Тем временем неумолимое время брало своё — оригинал стремительно и безвозвратно старел, теряя былую хватку. Теперь на скучные собрания Предвестников в ледяной дворец, на важные дипломатические миссии и опасные задания всё чаще отправляли именно Омегу. С одной стороны, для Сегмента это было сущим кошмаром — ему приходилось подолгу контактировать с посторонними людьми, изо всех сил стараясь вести себя естественно, подражая человеческим повадкам. Это требовало колоссальной концентрации, заставляя его буквально на ходу перестраивать внутренние алгоритмы мышления и подавлять свою холодную, механическую суть. Но, несмотря на всё это раздражение, в новой роли обнаружились и свои неоспоримые, сладкие плюсы. Панталоне теперь стал навещать лабораторию не ради дряхлеющего Старика — его визиты предназначались исключительно Омеге. Поначалу, завидев элегантную фигуру казначея на заснеженном горизонте, Сегмент терялся, не в силах классифицировать бурю эмоций в своём процессоре. Он долго, упорно отрицал само наличие в себе каких-либо человеческих чувств, панически боясь признаться в этой уязвимости даже самому себе. Но глупо было спорить с очевидным — живое, тёплое человеческое окружение день за днём оказывало на него глубокое, трансформирующее влияние, постепенно меняя его строгий внутренний мир и пробуждая те крупицы души, которые он так долго и тщетно пытался в себе подавить. Панталоне наведывался в эти мрачные подземелья лишь по самым экстренным, действительно важным случаям, когда его личное присутствие было критически необходимо для настройки систем. Однако Омеге этих редких встреч хватало с лихвой — его более чем устраивало лаконичное внимание казначея, даже если оно случалось в самые напряжённые и опасные моменты. Особенно Омеге нравилось... наблюдать за расслабленным телом Дельца, когда тот лежал под наркозом на холодном металлическом операционном столе. Это можно было бы назвать особым, изощрённым и пугающим видом мазохизма. С одной стороны, Омеге было безумно страшно, его пальцы едва заметно дрожали от мысли, что одно неверное движение скальпеля может навсегда забрать жизнь человека, которого он боялся потерять больше всего на свете. Но с другой — эта близость на грани жизни и смерти дарила ему извращённое удовольствие. Ему отчаянно хотелось после пробуждения Феофана поймать его сонный, но благодарный взгляд, увидеть в глубине тёмных глаз искру возвращающейся жизни и безграничного, абсолютного доверия к своему личному палачу и спасителю. Из-за этой непрекращающейся внутренней борьбы Омега порой не выдерживал эмоционального накала и трусливо перекладывал самую тяжёлую часть работы на более молодых, не столь сентиментальных Сегментов — двадцатипятилетнего и восьмилетнего. При этом он категорически не доверял легкомысленному восемнадцатилетнему Сегменту абсолютно ничего, а уж тем более — хрупкое тело Дельца, требовавшее ювелирной точности, деликатного подхода и бесконечной бережности. Для Омеги это было не просто делом привычной техники, а чем-то священным, личным и хрупким. Когда старик Зандик окончательно передал все бразды правления лабораторией Омеге, он сухо объяснил своё решение исключительно расчётливым характером, прагматизмом и холодным, трезвым умом именно этой копии. Но Дотторе в глубине души догадывался, что истинная причина крылась гораздо глубже. Он часто навещал угасающего Зандика в его личных покоях, подолгу беседовал с ним, ненавязчиво интересуясь состоянием здоровья Панталоне, его привычками, настроением и даже самыми незначительными бытовыми мелочами. Зандик прекрасно всё видел и понимал. Он просто передал своё детище тому, кто действительно дорожил Дельцом и кто гарантированно не бросит заботу о его хрупких лёгких, даже если сам создатель однажды навсегда закроет глаза. Восьмидесятипятилетие старика приближалось с пугающей, безжалостной быстротой, словно шуршание последних страниц старой, потрёпанной книги, которая вот-вот должна была захлопнуться навсегда. Вместе с приближением этого юбилея стремительно ухудшалось и физическое состояние самого Зандика. Он словно сознательно замкнулся в себе, выстроив вокруг своей кровати невидимую, глухую стену и полностью отгородившись от суеты внешнего мира. Казалось, никакие внешние раздражители больше не могли растревожить его угасающий разум. Конечно, если бы Зандик действительно захотел, Сегменты благодаря своим передовым технологиям могли бы без труда продлить его земное существование ещё на добрый десяток, а то и сотню лет. Но старик не выказывал ни малейшего желания бороться за жалкие остатки времени, а копии, которые могли бы настоять на продолжении его жизни, тоже не стали оказывать на создателя никакого давления. Это было его осознанное, тихое решение — с достоинством принять неизбежный финал и не сопротивляться естественному течению судьбы. Единственным, для кого известие о внезапной кончине оригинала стало сокрушительным, парализующим шоком, оказался Панталоне. Он приехал в лабораторию в приподнятом настроении, намереваясь лично поздравить старого друга с юбилеем, но вместо празднично украшенного зала натолкнулся на холодную простыню операционной и горькую, невосполнимую утрату. Делец действительно очень долго не навещал Зандика лично — его с головой поглотили бесконечные отчёты, банковские кризисы и государственные дела Фатуи. К тому же все те медицинские обязанности, которые раньше лежали на плечах оригинала, теперь бесперебойно выполнял Омега, который отвечал за драгоценное здоровье Панталоне собственной головой. На самом деле Омега так и не смог до конца разгадать, какова была истинная природа взаимоотношений между оригиналом и казначеем в прежние годы. Они, безусловно, звались близкими друзьями, но Омега физически не мог представить, чтобы в далёкой сумерской молодости эти двое могли делить между собой нечто большее, чем просто совместные научные изыскания и деловые контракты. Для него их общение всегда выглядело подчёркнуто формальным, вежливым и сдержанным. К тому же дряхлое тело старика уже давно не вызывало у Омеги ничего, кроме глухого раздражения, — оно казалось лишь изношенной, неуклюжей и бесполезной оболочкой. Да и характер Зандика под конец жизни изменился до неузнаваемости: из когда-то расточительного, весёлого и циничного любителя светских раутов он превратился в ворчливого, порой абсолютно невыносимого маразматика. Но, вопреки всему этому, Панталоне продолжал относиться к умирающему создателю с поразительным, искренним уважением и щемящей теплотой — и именно эта необъяснимая преданность вызывала в душе Омеги бурю противоречивых, горьких чувств, которые он никак не мог переварить. Со смертью старика в мрачных коридорах лаборатории наконец-то воцарилось долгожданное, пьянящее ощущение абсолютной свободы. Для Омеги это стало очевидно в ту же секунду, когда пульс создателя остановился. Отныне полноправным и единственным хозяином этого подземного царства был именно он. Он больше не был просто послушным Сегментом, выполняющим чужие приказы из-под палки. Теперь он сам принимал ключевые решения, сам определял вектор исследований и лично нёс всю полноту колоссальной ответственности за каждый свой шаг. Этот новый статус даровал ему невиданную силу, но одновременно возложил на его плечи тяжёлое, почти неподъёмное бремя выбора. После похорон Зандика отношение Панталоне к Омеге разительно изменилось в лучшую сторону. Казначей стал наведываться в лабораторию гораздо чаще, умудряясь выкраивать свободные часы в своём безумном рабочем графике ради неформальных встреч. Он то и дело ненавязчиво приглашал Омегу составить ему компанию на ужинах, искренне стремился проводить с ним как можно больше времени наедине. Для всегда одинокого Омеги эти робкие знаки внимания были подобны первым, спасительным лучам весеннего солнца в его вечно холодной, изолированной от живых эмоций жизни. Он буквально таял под этим ласковым напором, хоть и отчаянно пытался сохранить на лице привычную маску безразличия. В глубине души Сегмент был твёрдо уверен: проницательный Делец уже давно обо всём догадался и всё прочувствовал, но из вежливости предпочитал оставаться сдержанным, не торопя события. Однако вместе с этим счастьем Омегу не отпускало навязчивое, удушливое ощущение того, что он — всего лишь самозванец, бесстыдно занимающий чужое место. Ему казалось, будто он каким-то подлым образом украл Панталоне у покойного Зандика, грубо перестроил их устоявшийся годами ритм жизни и заставил Феофана привыкать к своей новой, несовершенной копии. И что самое пугающее — со временем Омега начал замечать, что постепенно, сам того не желая, становится копией не только внешне. Он неумышленно перенимал жесты, интонации и даже мелкие привычки покойного оригинала, которые никогда в жизни не планировал на себя примерять. Это пугало его до дрожи. Дотторе решительно не понимал, как именно происходят эти метаморфозы и почему его собственная личность так стремительно растворяется в призраке мёртвого создателя. Ведь он вовсе не хотел становиться вторым Зандиком. Лишь спустя месяцы Омега наконец осознал одну простую и страшную истину: он отчаянно, до безумия ревновал Панталоне к Зандику. И эта ревность зародилась в нём очень давно, задолго до того, как его процессор начал фиксировать первые отголоски человеческих чувств. Это тёмное чувство долгие годы жило глубоко внутри него бесшумной, незаметной тенью, сопровождая его с тех самых пор, когда он ещё даже не понимал истинного значения слова «любовь». И в какой-то момент Омегу осенило: его постоянное присутствие в жизни казначея — это глупое, навязчивое поведение. Он всегда крутился рядом с Дельцом, изо всех сил пытался быть полезным, предугадывать его желания и оказывать поддержку, но в ответ раз за разом получал лишь безупречные, но ужасно холодные, дежурные светские любезности. Это осознание постепенно начало невыносимо давить на него, порождая внутри глухое отчуждение и обиду. Ощущение собственной ненужности и невидимости для любимого человека заставило Омегу окончательно закрыться в себе. Он заперся в самых дальних боксах лаборатории, сухо объявив коллегам, что с головой уходит в критически важное, секретное исследование. Разумеется, научная работа действительно велась, но она служила лишь удобной ширмой для его глубокой депрессии и отчаянного желания спрятаться от всего мира. На обязательные собрания Предвестников он, как и прежде, являлся минута в минуту, но уходил оттуда всегда самым первым, сухо откланиваясь дежурными фразами и ссылаясь на тотальную занятость. Омега начал целенаправленно избегать встреч с Панталоне. Он отчаянно пытался делать вид, будто в их общении ничего не изменилось — по крайней мере, пытался убедить в этом самого себя. Однако проницательный Делец мгновенно засёк эти резкие перемены в поведении Доктора. Он не раз пытался перехватить Омегу после совещаний, наладить угасающий контакт и вызвать на откровенный разговор. Но все его попытки раз за разом разбивались о глухую стену напускного безразличия Доктора. В конце концов Панталоне отступил, перестав искать встреч и беспокоить учёного, смиренно оправдывая его поведение вечной загруженностью в лаборатории. Так незаметно пролетели три мучительных месяца. Когда масштабные исследования Омеги были наконец триумфально завершены и пришло время запрашивать у Банка Снежной очередной транш на закупку оборудования, Омега не решился идти сам. Он отправил к казначею двадцатипятилетнего Сегмента с подробной сметой и обоснованием проекта. Однако, вернувшись обратно, молодой Сегмент с растерянным видом доложил, что двери кабинета Девятого перед ним просто не открыли, а секретари сухо передали, что господин Панталоне не намерен общаться с посредниками. Этот демонстративный отказ стал для Омеги последней каплей. Он понял, что пришло время отбросить гордость и действовать напрямую. В тот же вечер Омега, накинув на плечи тёмный плащ, направился прямо в загородный особняк Дельца. Панталоне встретил его на удивление спокойно. Он сидел за своим массивным письменным столом из красного дерева, неторопливо разбирая накопившиеся за день финансовые документы. Просторная комната была наполнена мягким, приглушённым светом настольной лампы, создававшим длинные тени на стенах. Атмосфера в кабинете казалась одновременно удушливо-напряжённой и до боли знакомой. — Что это за детский сад, Лоне? — негромко, но с явным раздражением спросил Омега, плотно прикрывая за собой тяжёлую дверь и безуспешно пытаясь скрыть накопившуюся за эти месяцы усталость. — Что именно случилось, Дотторе? — ровным, безмятежным голосом отозвался Панталоне. Он медленно поднял голову и внимательно, изучающе смерил Омегу своим глубоким взглядом из-под стёкол очков. Затем казначей расслабил напряжённые плечи и плавно откинулся на спинку своего кожаного кресла, словно стремясь разрядить обстановку. Ему всегда было гораздо легче общаться с Доктором, когда тот отбрасывал свои безумные маски и был открыт. — Ты прислал ко мне за деньгами своего Сегмента, в то время как я ясно дал понять, что хочу увидеть тебя лично, а не вести дела через каких-то бездушных посредников. — Но ведь я — точно такой же Сегмент, Феофан, — тихо, с горькой усмешкой возразил Омега. Он по-прежнему оставался стоять у двери, не решаясь подойти ближе, и лишь слегка переминался с ноги на ногу, тщетно пытаясь найти удобное положение для своего затекшего тела. — Ты прекрасно понимаешь, о чём именно я говорю, так к чему эти глупые придирки? — Панталоне устало выдохнул и на мгновение снова опустил взгляд в бумаги, делая вид, что увлечён расчётами. — Не стоит выделять меня среди остальных и ставить выше других Сегментов. В этом нет абсолютно никакого практического смысла. Панталоне тихо усмехнулся своим мыслям, едва заметно покачав головой. Он отложил перо в сторону, полностью концентрируя своё внимание на стоявшем у двери Докторе. — Но ты ведь и сам прекрасно знаешь, что ты в разы лучше и ценнее любого из них, Торе. Зачем ты так упрямо пытаешься это отрицать? — Панталоне мягко улыбнулся. — Скажи мне честно, только без своих обычных научных увёрток... Неужели тебе ни разу не было грустно без моего присутствия в твоей жизни за все эти долгие три месяца нашей разлуки? В просторном кабинете повисла звенящая, осязаемая пауза, до краёв наполненная недосказанностью, затаённым страхом и ожиданием. Панталоне смотрел Омеге прямо в глаза, словно пытался пробить его ментальные щиты, проникнуть в самую глубь искусственной души и наконец понять, что же на самом деле скрывается за этим напускным ледяным спокойствием. — Чувство волнения, тоски и грусти — это то, что по определению присуще исключительно живому, биологическому человеку, — глухо отозвался Дотторе. Он наконец заставил себя сделать несколько шагов вперёд и неловко опустился на стоящий неподалёку диван, намеренно садясь спиной к рабочему столу Девятого, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Если в человеке постепенно, деталь за деталью, заменить все изначальные составные части на искусственные протезы, он ведь в какой-то момент неизбежно перестанет быть человеком, верно? Он превратится просто в холодный труп с искусственно бьющимся сердцем, — медленно, нараспев произнёс Делец. Он привычно растягивал окончания слов, словно смакуя каждую букву этой страшной мысли. Панталоне тихо усмехнулся, бросая вызов собственному телу: — Но ведь я, несмотря на все твои модификации, всё ещё чувствую. Я переживаю, я люблю, я испытываю настоящие, порой неконтролируемые эмоции, хотя моя нынешняя физическая комплекция уже бесконечно далека от той изначальной, смертной версии, которой я когда-то родился. — К чему ты клонишь, Лоне? — наконец спросил Омега. Он слегка повернул голову, бросив быстрый взгляд на казначея, и устало откинул голову на мягкую спинку дивана. Эта поза была удобной лишь наполовину, на мгновение ослабляя физическое напряжение, но совершенно не избавляя от лавины вопросов, терзавших его разум. — К тому, мой дорогой Доктор, что и ты сейчас чувствуешь абсолютно всё то же самое. И чувствуешь это очень остро, несмотря на то что формально не являешься человеком в общепринятом смысле этого слова, — мягко ответил Панталоне. Он неторопливо поднялся из-за стола и плавным движением подошёл к большому, покрытому морозными узорами окну. Металлическое колечко его дорогой зажигалки с тихим, сухим щелчком вызвало язычок пламени. Панталоне прикурил, и тонкая, изящная струйка сизого дыма лениво потянулась вверх, окутывая его фигуру и придавая моменту особую, кинематографичную атмосферу светской меланхолии. — Ты действительно искренне веришь в то, что я способен на настоящие, глубокие чувства, Феофан? — совсем тихо, почти шёпотом спросил Дотторе. Он опустил голову, уставившись на свои ладони, и отчаянно избегал взгляда собеседника. — Наш оригинал давно мёртв и гниёт в могиле. Всё, что от него осталось в этом мире — это мы, искусственные создания из дорогих материалов и шестерёнок, но никак не люди. Что именно ты пытаешься доказать сейчас? Мне? Или, может быть, самому себе? — в его голосе отчётливо прорезались нотки глубокого сомнения и смертельной усталости. — Для меня уже очень давно не существует того самого великого оригинала, о котором ты так любишь твердить. И дело здесь вовсе не в его физической кончине, а исключительно в моральной стороне нашего вопроса, — ровно ответил Панталоне, делая короткую паузу, чтобы затянуться терпким табаком. Он аккуратно затушил окурок о хрустальную пепельницу, стряхивая пепел, словно этим жестом окончательно закрывал тему внешних условностей и переходил к самому главному. — Но от твоих красивых рассуждений о душе я всё равно не превращусь в человека, Феофан, ты ведь сам это прекрасно понимаешь. Настоящее человеческое тело мне не дано природой, и, видит небо, это, возможно, даже к лучшему. — Дело ведь никогда не заключалось в проклятом теле, Дотторе, — мягко, но настойчиво возразил Панталоне. Он не спеша отошёл от окна, сократил разделявшее их расстояние и тихо присел на самый край дивана, совсем рядом с Омегой. — Всё дело исключительно в той самой человеческой душе, которая прямо сейчас бьётся внутри тебя, просто твой прагматичный разум пока не в силах это осознать. Ты умеешь испытывать весь спектр эмоций: ты умеешь искренне радоваться, ты умеешь злиться, ревновать, обижаться... Разве все эти нелогичные порывы — не самые яркие черты настоящей человеческой сущности? — его голос вибрировал от непривычной нежности. Дотторе буквально замер, медленно переводя свой растерянный взгляд на красивое лицо Панталоне, словно отчаянно пытался отыскать в его чертах спасительную подсказку. — Ты всё это умеешь, Дотторе. Просто посмотри на других своих Сегментов, на тех, кто бездумно выполняет твои приказы в лаборатории. Ты ведь сам прекрасно видишь эту колоссальную разницу между собой и ими. Ты тянешься ко мне, Феофан, и эта ментальная тяга никак не может быть просто химической реакцией кучи мёртвых металлов, искусственной кожи и чужих костей, — продолжал Панталоне, сокращая дистанцию до минимума. — Я уже очень давно перестал считать оригиналом того ворчливого старика Зандика. Ведь с ним я за всю свою жизнь никогда не взаимодействовал так близко и глубоко, как взаимодействую с тобой. Ты для меня особенный, Зандик. Пожалуйста, знай это. Эти тихие, проникновенные слова прозвучали в полумраке кабинета словно финальный, оглушительный аккорд перед долгой, наполненной электрическим напряжением паузой. Секунда абсолютного, звенящего молчания повисла в воздухе, заставляя обоих затаить дыхание. Но первым не выдержал Дотторе. Он медленно, почти робко, ведомый каким-то первобытным импульсом, подался вперёд, разрушая разделявшую их стену недомолвок. Это движение было абсолютно спонтанным, не поддающимся никаким логическим расчётам его процессора — просто чистый порыв внутреннего, долго сдерживаемого огня. Доктор резко вовлёк Девятого в поцелуй. Поцелуй вышел скомканным, рваным, отчаянным и безумно страстным — пока ещё односторонним, наполненным всей той болью и ревностью, что копились в его груди долгие месяцы, но ещё не успевшим получить полноценный ответ. Словно испугавшись собственной дерзости, Дотторе резко отшатнулся назад, разрывая контакт. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, сейчас испуганно плескалась детская неуверенность. Он замер, судорожно вглядываясь в лицо Панталоне, пытаясь прочесть его мгновенную реакцию. «Он... Ему не понравилось? Я всё испортил? Я сделал что-то непоправимо ужасное? Ему противно? Может быть, он презирает меня за эту слабость? Или я просто сошёл с ума и надумал себе то, чего никогда не было? Теперь я ему омерзителен?» — все эти панические, хаотичные мысли вихрем проносились в голове Второго Предвестника, заполняя каждый уголок его разума удушающим страхом отвержения. Но тут, словно мощным ударом разрушая все его ментальные барьеры, Лоне — наконец оправившись от секундного шока — пришёл на помощь. Он сам, с неистовой силой и непреклонным желанием, придвинулся вплотную к Дотторе, не давая тому ни единого шанса отступить назад или усомниться в происходящем. Теперь их поцелуй стал абсолютно обоюдным, глубоким и осознанным. Делец тонкими пальцами крепко вцепился в густые голубые волосы Доктора, притягивая его к себе и передавая через это прикосновение всю свою накопившуюся страсть, нежность и отчаянную потребность в нём. Дотторе же, шумно выдохнув, крепко обвил своими сильными руками спину Панталоне, словно стремился буквально вжаться в него, почувствовать стук его сердца и слиться с его сутью в единое целое. Они оставались в этом положении очень долго — ровно до тех пор, пока несовершенные, пусть и модифицированные лёгкие живого человека не начали остро, до боли требовать свежего воздуха. Сегменту подобное удушье, конечно, не грозило, но для хрупкого Панталоне это был физический предел. — Зандик... — едва переводя дыхание, тихо прошептал Феофан. Он обессиленно опустил голову на широкую грудь Доктора, уютно устраиваясь в его руках. Минутная пауза, которая ещё полчаса назад показалась бы им обоим неловкой и удушающей, теперь ощущалась как долгожданная гавань, необходимая для осознания и принятия всего, что только что произошло между ними. — Я ведь могу называть тебя так? — осторожно, с едва заметной затаённой нежностью спросил казначей. — Или ты всё же предпочитаешь «Дотторе»? — Называй меня абсолютно так, как тебе заблагорассудится, Фео, — хрипло отозвался Доктор. — Для тебя я буду кем угодно. Произнося эти слова, он на мгновение занёс свои ладони над спиной Девятого, слегка колеблясь и словно пытаясь отыскать единственно правильное решение в этом совершенно новом, непривычном для его механической сути состоянии абсолютного счастья. Но затем его сомнения окончательно рассеялись. Руки Дотторе мягко опустились на поясницу Панталоне, и он крепко, собственнически обнял казначея за талию, бережно, но надёжно зажимая его в тисках своих объятий, словно обещая больше никогда и никуда не отпускать.