Труппа на двоих

Ночь в студии пахнет озоном, перегретым железом и вишневым чаем. Оборудование тихо гудит, прожекторы погашены, оставляя лишь тусклый аварийный свет от мониторов. Камера давно выключена — красный глаз погас, но микрофоны на стойках стоят в полной боевой готовности, ловя каждый шорох, как чуткие уши хищников. Руи, с распущенными угольно-черными волосами, падающими на бледную шею, стоит у микшера. Его руки дрожат от возбуждения — он знает, что фанаты сейчас смотрят на пустой экран, слыша лишь редкое потрескивание. Но они не видят главного. Не видят, как Умути, с растрепанными светлыми прядями, в своей мешковатой белой вязаной кофте, уже смотрит на него тяжелым, голодным взглядом. — Иди сюда. — Голос Умути низкий, вибрирующий, проходит сквозь динамики, заставляя чат взорваться вопросами, на которые никто не ответит. Руи делает шаг. Умути, не вставая с массивного кожаного кресла, резко притягивает его за край блестящей безрукавки. Руи падает, но не на пол — он оказывается на коленях Умути, лицом к лицу, вдыхая запах его духов, смешанный с гарью от аппаратуры. — Микрофоны живы... — шепчет Руи, касаясь губами мочки уха Умути. Его темные глаза блестят в полумраке. — Они всё слышат. — Тем лучше, — усмехается Умути, и их рты сталкиваются. Это не нежный поцелуй. Это грязно, вязко, со вкусом вишневого чая и жаркой слюны. Язык Умути грубо проходится по нёбу Руи, оставляя за собой огненный след. Руи стонет — низко, гортанно, и этот звук тут же улавливается чувствительным конденсаторным микрофоном, стоящим в двух шагах. — Не смей сдерживаться, — рычит Умути, на мгновение отрываясь от его губ, чтобы разорвать пальцами пуговицу на джинсах Руи. Металлическая застежка звенит. Движения резкие, лихорадочные. Руи расстегивает джинсы Умути, стягивая их вниз, и не смотря на тесноту кресла, медленно, с едва слышными сбивающимися стонами, садится на него. Теснота кресла сковывает их тела, делая каждое движение предельно чувственным. Руи вцепляется пальцами в спинку кресла, ногти оставляют царапины на черной коже. — Двигайся, — выдыхает Умути, кладя одну руку на оголенный живот Руи, а второй скользит под его безрукавку. Он сжимает его грудь, слегка оттягивая сосок, и проводит по нему большим пальцем, заставляя Руи прогнуться в спине. Умути прикусывает его сосок сквозь тонкую ткань, вызывая болезненно-сладкую дрожь, пробегающую по телу черноволосого. Руи сам задает темп — сначала осторожно, пробуя, сжимая колени, а потом резко, жестко, вжимаясь в бедра Умути так, что кожа начинает гореть от трения. Каждый толчок сопровождается звоном цепочек на одежде Умути и влажным звуком их дыхания. Студия наполняется шумом. Зрители в эфире в замешательстве: кто-то пишет "что случилось?", кто-то "это звук поцелуев?", но они не слышат главного — шепота. Руи наклоняется вперед, его лоб касается лба Умути, темные пряди мешаются со светлыми. Он ускоряется, тело выгибается струной, мышцы напрягаются, и вот, на самом пике, когда внутренний мир Руи готов взорваться, он наклоняется к самому уху Умути. Его голос — хриплый, томный, пропитанный сладкой горечью их игры — срывается прямо в поднебесную тишину эфира. — Скажи в микрофон, что я лучший. Скажи это сейчас. В этот момент оба балансируют на грани раскрытия. Умути смотрит в сторону микрофона — металлическая сетка тускло отражает их сплетенные тела. Он может сделать это. Может просто прошептать эти слова, и тогда весь мир узнает, что происходит в ночной студии. Умути сжимает талию Руи до синяков, притягивая его еще ближе, и, запрокинув голову, почти беззвучно — но так, что динамик улавливает вибрацию — произносит: — Ты... лучший. Мой самый лучший. Чат мгновенно взрывается хаосом из "???" и "КТО ЭТО ГОВОРИТ?", но они уже теряют контроль. Руи вскрикивает, закусывая плечо Умути, и его тело конвульсивно сжимается в кресле, пока Умути, крепко удерживая его, завершает свое движение, оставляя их обоих тяжело дышать друг над другом. Тишина после бури. Остывающий пот. Микрофон продолжает записывать лишь их учащенное дыхание. Руи медленно поднимается, поправляя джинсы, и смотрит на Умути сверху вниз. — Теперь удали эту запись, — шепчет он, но в его глазах пляшут черти. — Или оставь. Пусть знают, что мы здесь играем только для себя. Умути тянется к пульту, но вместо выключения он щелкает тумблером "включить камеру". Экран загорается. На нем двое — растрепанные, с красными губами и счастливыми улыбками, сидящие на краю кресла, словно ничего и не было. Но микрофоны еще помнят всё. Как и чат, который теперь навсегда в безумной тревоге от их личного ночного спектакля.