Немезида.

В мире, где вращалось солнце Октавии, само бытие было возведено на фундаменте кровопролития. Но это была не та кровь, что проливается в доблестном сражении, а та, что становится результатом медленного, беспощадного отсеивания людей по сословиям. От величия дворцовых шпилей до нищеты сточных канав, все подчинялось этому неписаному закону: чистота происхождения являла собой мерило ценности души. На вершине власти пребывали те, в чьих жилах струилась первозданная тьма, дарующая способность повелевать тенями и управлять самой плотностью воздуха. Их волосы сияли подобно платине и лунному свету, а очи имели оттенки ясного неба, арктического льда или штормового серебра. Это были чистокровные. Чуть ниже, в вечных междометиях между милостью и забвением, находились полукровки. Тьма в их крови была разбавлена, слаба. Им подвластны были лишь едва заметные волны на поверхности воды или мимолетное мерцание свечи. Их удел – слуги, секретари, наставники; вечные свидетели чужого триумфа, но никогда – его творцы. И, наконец, низшие. В их жилах текла лишь обычная, горячая, смертная кровь. В темные века, которые истории предпочитали предавать забвению, их просто уничтожали. Чистокровные страшились их плодовитости, опасаясь, что численность поглотит избранных. Однако страх – ненадежный советчик, а экономика – жестокая госпожа. Массовое истребление стало непозволительной роскошью. Так низшие обрели статус рабов, лишенных права голоса, права на фамилию. В этом мире, пропитанном несправедливостью, словно болью – гниющий зуб, зародилась наша история. Точнее, она началась с человека, осмелившегося бросить вызов этому миропорядку.

***

– Лукиан, ты сошел с ума! Северный ветер бушевал за высокими окнами, украшенными стрельчатыми арками, и пламя свечей в стеклянных колпаках отчаянно металось, отбрасывая трепещущие тени на гобелены, напоминающие пляску грешников на раскаленной сковороде. Лукиан Модест Берко, император Октавии и бич аристократии, даже не повернулся. Он стоял спиной к вошедшему, сложив руки за спиной, и вглядывался в вечернюю темноту за окном, где огни столицы мерцали, словно рассыпанное зерно. Его платиновые, почти белые волосы, как всегда, были небрежно уложены, а бархатный домашний сюртук сидел на могучих плечах с врожденным, непринужденным изяществом. – Добрый вечер, Фредерик, – произнес император, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. – Проходи. Ты, как всегда, начинаешь с комплиментов. Мне это, признаться, льстит. Фредерик Лир, первый советник, вошел внутрь, аккуратно прикрыв за собой массивную дубовую дверь. Он был старше Лукиана, и глубокая складка залегла между его бровями. В отличие от большинства придворных, предпочитавших кричащие цвета и пышные ткани, Лир облачился в строгий темно-синий сюртук, украшенный лишь серебряной брошью в форме пера. – Льстит? – переспросил он, приближаясь к огромному столу из мореного дуба, заваленному бумагами, картами и раскрытыми книгами. – Я только что узнал, что ты намерен представить в Совете закон об отмене низшего рабства. Ты не утратил рассудок, ты объявл войну всему своему двору. Это не сумасшествие. Это акт самоубийства. Лукиан наконец обернулся. Его лицо, обрамленное копной этих ангельских волос, было лицом мечтателя: высокий лоб, тонкий нос, скулы, казалось, проступали сквозь тонкую кожу. Но самым поразительным в нем были глаза. Голубые, как лед на вершинах северных гор, они светились таким внутренним жаром, что собеседнику на мгновение становилось не по себе. Это были глаза человека, который видит не то, что есть, а то, что должно быть. – Самоубийства? – мягко переспросил император, подходя к столу и касаясь кончиками пальцев пожелтевшего пергамента. – Нет, Фредерик. Самоубийство –это продолжать жить так, как мы живем сейчас. Делать вид, что можно построить вечность на костях невинных. Легкое прикосновение к колокольчику на столе – и его мелодичный звон еще не успел затихнуть, как потайная дверь в дальнем конце кабинета скользнула в сторону. Появился слуга. Он поднес поднос с двумя дымящимися чашками чая. Осторожно поставив его на край стола, слуга низко поклонился и так же невесомо исчез. – Понаблюдай за ним, – предложил Лукиан, провожая взглядом удаляющегося слугу. – Ты заметил? Он робеет даже от собственного дыхания, боясь осквернить наше присутствие. И это еще те, кому повезло. А те, что ожидают продажи на площади Скорби, как скот на ярмарке? Что они для нас? Вещи? Инструменты? Лир молча взял свою чашку, но не стал пить, лишь грел в ладонях, глядя на императора с глубокой, почти отцовской тревогой. – Твоя речь, Лукиан, отточена, твои стремления благородны. Но ты более не тот юноша, которого я наставлял в риторике двадцать лет назад. Ты – император. И ты знаешь, что лорды-ткачи уже собираются, обсуждая грядущие дела. Лорд Амброзий вчера на приеме у герцогини Морган сравнивал тебя с безумным садовником, чья попытка привить розу к сорняку обречена на провал. – Лорд Амброзий – жирный паук, высасывающий жизнь из своих рабочих на текстильных мануфактурах, – отрезал Лукиан. Он отвел взгляд, сделал глоток чая и продолжил спокойнее, но это спокойствие пробирало Лира до костей. – Я осведомлен о готовящемся сопротивлении, о сплетнях и плетении заговоров. Но скажи, друг мой, разве не для этого нам даны силы? Разве смысл облачения в корону заключается лишь в бездейственном созерцании увядающего мира? Лир поставил свою чашку и шагнул ближе, положив руку на плечо императора. – А твоя семья? – тихо спросил он, вглядываясь в пылающие голубые глаза, пытаясь обратиться к человеку, а не к символу. – Северина. Дети. При упоминании имени жены лицо Лукиана смягчилось. Твердая линия губ разгладилась, на лбу проступила легкая тень. Северина. Его прекрасная, тихая супруга, которая смотрела на него с обожанием, будто он был самим солнцем. Их дети. Маленький Киллиан, еще не умеющий говорить, но уже озарявший отца беззубой улыбкой, тающей сердце. И Паскаль, их наследник, серьезный не по годам мальчик, обещавший вырасти столь же справедливым, как и отец. – Именно ради них я и действую, – выдохнул император, вновь отворачиваясь к окну. Его голос упал до шепота. – Я не желаю, чтобы мои сыновья унаследовали трон, возведенный на лжи и жестокости. Я хочу даровать им мир, где человека будут ценить не по цвету волос или магическим способностям. Я хочу, чтобы Паскаль правил не стадом запуганных рабов, а единым народом свободных граждан. – Доживешь ли ты до этого, – мрачно произнес Лир. – И доживут ли они? Лукиан резко обернулся, бросив на мужчину долгий, испытывающий взгляд. – Ты что-то конкретное услышал? Или это твоя старческая паранойя? – Я услышал тишину, – ответил Лир, сохраняя непроницаемое выражение лица. – Когда в замке должно громыхать негодование, а в кулуарах царит зловещая безмолвность, это страшнее любого крика. Будь бдителен, мой император. Просто будь предельно осторожен. За окном, над черепичными крышами дворца, ветер гонял тяжелые тучи. Где-то вдали, на площади Скорби, факелы освещали ряды деревянных помостов, на которых завтра предстояло продавать людей. Завтра Лукиан собирался обнародовать свой закон. Завтра должно было начаться новое будущее. Но у судьбы были иные планы. Планы, записанные не чернилами, а ядом.

***

Недуг подкрался незаметно, словно вор, сначала лишив правителя аппетита, а затем и спокойного сна. Придворные медики, одетые в расшитые золотом одежды, лишь разводили руками, приписывая недомогание дурному воздуху или чрезмерному переутомлению. Их методы – кровопускание, пиявки и тошнотворные травяные отвары – лишь усугубляли страдания императора. Рядом с ложем умирающего была Северина, некогда блиставшая на балах, а ныне бледная, с потухшими голубыми глазами, воспаленными от бессонных ночей и слез. Ее тридцать один год казался грузом на тонкой шее, а некогда пышные золотистые волосы – непосильной тяжестью. – Ты должен бороться, Лукиан, – шептала она, касаясь горящего лба мужа. – Ради меня. Ради мальчиков. Ради Паулины. – Мальчики… – прохрипел Лукиан. – Паскаль готов? Северина вздрогнула: – Я верю, ты поправишься. Ты встанешь и завершишь начатое. Император слабо улыбнулся, сохраняя ту притягательную силу, что всегда вела за собой людей. – Позови Фредерика, Уильяма и Маркуса. Мне нужно поговорить с ними. Северина лишь кивнула, проглотив слезы, и вышла. Вскоре у постели императора собрались трое его самых верных соратников. Лукиан, которого не стало еще месяц назад, теперь был лишь бледной тенью, исхудавший до состояния скелета. – Я умираю, – произнес он. – Меня отравили. Тишина. – Отравили? – выдохнул Уильям. – Медленным, неуловимым ядом, – прошептал император. – Это не болезнь. Моя собственная сущность борется с ядом, сжигая меня изнутри. Маркус, генерал императорской армии, опустился на одно колено: – Назови имя, мой император. Клянусь, я вырежу сердце этого предателя. Лукиан покачал головой: – Доказательств нет. Слишком многие заинтересованы в моей смерти. Ткачи, землевладельцы, Совет… – Он закашлялся, и на платке Северины появилось кровавое пятно. – Хватит! – твердо сказал Фредерик. – Говори о будущем. – Да… о будущем, – перевел дух император. – Фредерик, ты станешь регентом при Паскале. Охраняй его, учи. Северина… – его взгляд задержался на жене. – Она слишком сломлена горем, чтобы нести это бремя одна. – Я клянусь, – голос Лира дрогнул, но выдержал. – А что насчет второго принца? Глаза Лукиана метнулись к колыбели, где спал младенец. – Киллиан… он слишком мал, чтобы представлять угрозу, но уязвим. Уильям. Герцог Хитклиф вытянулся: – Слушаю. – Забери его. Сегодня же. Спрячь в своем поместье. Воспитай его. Он будет нашей последней надеждой. Он должен жить. Обещай мне. Уильям, пережив шок, гнев и страх, наконец, обрел решимость. – Клянусь своей жизнью, – произнес он. – Я воспитаю мальчика как родного сына. Он будет в безопасности. Северина, обессиленная, опустилась на край ложа, её пальцы встретились с холодной, влажной ладонью супруга. – Ты изгоняешь нашего сына, – прозвучало её беззвучным шёпотом, не вопросом, но утверждением. – Я спасаю его, – отвечал Лукиан, его голос терялся, – Прошу, хотя бы в последний раз, поверь мне. Её молчание было ответом. Она лишь прижала его нечувствительные пальцы к своим губам, целуя их, словно прощаясь. Дрожь пробегала по её плечам, но ни звук не сорвался с её уст. Императрицы не позволяют себе слез на людях. – Маркус, – вновь обратился к нему Лукиан, – Ты — моя армия. Если разразится мятеж, если Франция вновь попытается возвыситься, узнав о моей кончине… останови их. Маркус, с силой ударив себя кулаком в грудь, в район сердца, коротко и твёрдо произнёс: – Я уничтожу их.

***

Наступившее утро принесло кончину Лукиана Модеста Берко. Заря, пробиваясь сквозь оконные завесы, ласково осветила его лицо, освобожденное от терзавшей его боли. В тот же миг колокольный звон прокатился по всему дворцу. Погребальный перезвон наполнил Октавию, заставляя прохожих на улицах замирать, поднимать взоры к хмурому осеннему небу и осенять себя крестным знамением. В этот день Северина, облаченная в траурное платье, с глазами, опухшими от слез, стояла в своей опочивальне, провожая взглядом детей. Десятилетний Паскаль, рослый не по годам, унаследовавший от отца платиновые волосы и столь же пылающие голубые очи, занял пост у дверей, ведущих в парадную залу. Там его ожидали лорды и государственные дела. На его лице застыла печаль, которую он старался держать с достоинством взрослого мужчины. Его детство завершилось, он стал наследником. Паулина, не сумев вынести тяжести прощания, заперлась в своих покоях. А в колыбели, объятый сном, покоился Киллиан. Ему едва исполнился год. Смерть была ему неведома, равно как и грядущие перемены, которые навсегда изменят его жизнь, лишив дворца, золотых люстр и шелковых простыней. Тихий скрипнула дверь. Вошел Уильям Хитклиф. Его одежда также была черной. – Пора, Ваше Величество, – произнес он тихо. Северина вздрогнула. – Нет, – выдохнула она, инстинктивно становясь между герцогом и колыбелью. – Еще немеого. Дайте мне минуту. Уильям терпеливо ожидал. Он видел, как императрица склонилась над младенцем, как поцеловала его в лоб, как в ее глазах вспыхнул дикий, затравленный огонек. Она взяла с полки при колыбели любимую игрушку Киллиана – серебряного зайца с погремушками в ушах. Она протянула его Уильяму. – Пусть это будет с ним. Чтобы он знал… мать любила его. – Он будет знать, – пообещал Уильям, принимая зайца. – Он будет гордиться вами. Я позабочусь об этом. Она отступила. Герцог бережно, поднял спящего принца. Младенец заворочался во сне и уткнулся лицом в плечо Уильяма, смешно причмокивая. У дверей он обернулся. – Я сообщу, когда мы прибудем. Берегите старшего. И он вышел. Вместе с ним, казалось, ушло сердце Северины.

***

Поместье Хитклифов, удаленное на целый день пути к северу от столицы, раскинулось в живописной горной долине, скрытой от любопытных глаз густыми лесами. Этот суровый, но надежный оплот отличался внушительными каменными стенами, изысканно ухоженным садом, отгороженным ажурной кованой оградой, и преданным воинским гарнизоном, готовым стоять за честь рода Хитклифов до последнего вздоха. Когда четверка вороных коней, влекомых каретой Уильяма, свернула на подъездную аллею, его супруга, Грэйс Хитклиф, уже спешила навстречу мужу. Высокая, статная, с открытым и добрым лицом, контрастирующим с аристократической бледностью, она замерла, увидев узелок в руках Уильяма. – Уильям… это? – начала она, но муж, быстро поднявшись по ступеням, увел ее в тепло дома, подальше от любопытных взглядов слуг. – Это он, – подтвердил Хитклиф. В гостиной, где уютно потрескивал огонь в камине, на коленях экономки Сильвии сидел их четырехлетний сын, Гедеон. Пухлощекий, с копной непослушных стальных волос, выделяющейся темной кудрявой прядью посередине – приметой редкой для чистокровных, – и поразительными глазами: один голубой, другой карий. Сильвия, поклонившись, с ребенком на руках покинула комнату, унося Гедеона, с любопытством вытягивающего шею, чтобы разглядеть младенца. Уильям осторожно положил сверток на просторный диван, обитый гобеленом, и начал его разворачивать. Младенец проснулся и заплакал. – Это Киллиан, – представил Уильям, обращаясь к Грэйс, застывшей с руками, прижатыми к груди. – Сын Лукиана. Теперь… наш сын. Грэйс медленно подошла и опустилась на колени перед диваном. Она долго всматривалась в плачущего ребенка, в его светлые волосы, в голубые, как весенний дождь, глаза. – Сирота? – прошептала она. – Нет, – твердо ответил муж. – Не сирота. Мать жива, но она в опасности, как и этот ребенок. Здесь, Грэйс, в нашем доме, он будет в безопасности. Никто не должен узнать, кто он на самом деле. Имя Килианн слишком известно. В миру, для слуг, для всех… мы будем звать его Готье. – Готье, – повторила Грэйс. – Готье Хитклиф. – Именно. Грэйс кивнула. Материнский инстинкт взял верх. Ее сердце сжималось от вида этого крошечного, беззащитного создания, вырванного из дворцовой колыбели. Она наклонилась, взяла на руки плачущего младенца и, напевая простую народную колыбельную, которую пела Гедеону, начала его убаюкивать. – Тише, тише, Готье… – шептала она. – Теперь это твой дом. Здесь тебя никто не обидит. Младенец, будто почувствовав тепло и искренность женщины, постепенно затих. – А Гедеон? – спросил Уильям. – Как он примет? – Он примет его как брата, – ответила Грэйс с непоколебимой уверенностью. – Это наш сын. Пусть войдет. Вошла Сильвия, введя маленького Гедеона. Мальчик подбежал к матери и, опершись пухлыми ладошками о ее колени, заглянул в сверток. – Кто это? – спросил он. – Это твой брат, милый, – ласково сказала Грэйс. – Его зовут Готье. Он совсем маленький, и ему нужна твоя любовь. Ты будешь его любить? Гедеон склонил голову, его глаза изучали младенца. Он протянул палец и осторожно коснулся крошечного носика Килианна. Готье чихнул. Гедеон удивленно распахнул глаза, а затем заливисто рассмеялся. Его звонкий, колокольчиковый смех невольно вызвал улыбку у Уильяма и Грэйс. – Он смешной, – резюмировал Гедеон. В этом простом вердикте четырехлетнего ребенка была зарождена вся его будущая роль в жизни принца: защитник, друг, брат. Оставалось лишь наблюдать, суждено ли этому быть вечно.

***

Шли годы, неумолимые и плавные, сплетаясь в единое полотно будничных забот, редких моментов счастья и неминуемых горестей. Война с Францией, тлевшая на границах долгие годы, вспыхнула с новой силой, как только слухи о кончине Лукиана достигли ушей французского короля. Французский монарх посчитал, что империя ослаблена, а трон, занимаемый юным Паскалем, шаток. Он ошибался. Генерал Маркус Уолдин, вспомнив их последний разговор с Лукианом, обрушился на противника с такой яростью, которую не смогли сдержать никакие оборонительные сооружения. Его тактика была стремительной, безжалостной и гениальной. Он гнал французов обратно за горные хребты, не давая им ни малейшей передышки. Однако на войне удача переменчива. В битве у ущелья Жеводан, когда победа была уже почти в руках, вражеский лучник, укрывшийся в скалах, произвел выстрел. Стрела, смоченная в яде болотной гадюки, нашла лазейку в доспехах генерала, под мышкой, где кольчуга была наименее прочной. Маркус упал с коня на глазах всей армии. Его смерть наступила мгновенно, но была мучительной. Он скончался там, на залитом кровью снегу, произнося имя Лукиана. Весть о его гибели достигла столицы через три дня. Еще через неделю скончалась его супруга, леди Уолдин. Врачи назвали причиной лихорадку, но все знали истину: ее убило горе. Ее хрупкое сердце не вынесло потери мужа. Когда слуги пришли к ней утром, они обнаружили ее сидящей в кресле, смотрящей в окно на восток, откуда ожидался его скорый возврат. Она уже была бездыханненна, ее тело стало холодным. Остался лишь Люмьер, их единственный четырехлетний сын. Мальчика забрал к себе его дядя по отцовской линии. Этот человек, замкнутый и не склонный к общению, вел затворнический образ жизни в своем северном поместье, и Люмьер на долгие годы исчез из поля зрения высшего света. Тем временем, в поместье Хитклиф кипела жизнь. Гедеон рос не по дням, а по часам. Из пухлого младенца он преобразился в гибкого, стройного юношу. Его волосы были постоянным предметом пересудов среди редких гостей поместья. Слуги шептались: «У чистокровных герцога и герцогини не может быть такого сына. Это проклятие. Это выродок». Но когда их взгляды встречались с его лицом, сплетни застревали в горле. Природа, словно насмехаясь над человеческими предрассудками, наделила Гедеона красотой, которая не нуждалась в сравнении с аристократическими стандартами. Высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы. И глаза. Этот диссонанс завораживал и пугал. Учителя фехтования, ветераны многих битв, терялись, встречая взгляд этого мальчика. Казалось, он видел человека насквозь, оценивая одним глазом его силу, а другим – слабости. И только Киллиан, вернее, Готье, смотрел на эти глаза так, будто это было предопределено самой судьбой. А Готье рос «золотым мальчиком». Его волосы со временем приобрели тот самый платиновый оттенок, который выдавал в нем Берко, но вдали от столицы, в провинции, это не вызывало лишних вопросов. Он был мягче Гедеона, спокойнее, вдумчивее. Если Гедеон хватал деревянный меч и бежал ломать кусты в саду, воображая себя генералом Маркусом, то Киллиан садился рядом на скамью с книгой. – Гедеон! – кричал он звонко, когда старший брат с яростным воплем набрасывался на очередной куст пионов, рискуя довести садовника до сердечного приступа. – Гедеон, ты цветы мамины сломаешь! – Это не цветы, – отвечал Гедеон, вытирая пот со лба. В его разноцветных глазах плясали чертенята. – Это французские шпионы! Я должен защитить нашу крепость! Присоединяйся! И он протягивал Киллиану запасной меч, вырезанный из орешника их общим учителем. Килианн вздыхал, откладывал книгу и, скрывая улыбку, шел «защищать крепость». Он ни за что не признался бы в этом вслух, но ему нравилось видеть, как радуется Гедеон.

***

Еще несколько лет промелькнуло, и Грэйс Хитклиф вновь готовилась стать матерью. Уилльям, войдя в спальню жены, тихо произнес: – Габриэла.. у мальчиков появилась сестра. – В его руках был крошечный сверток, из которого виднелось детское личико. Девятилетний Гедеон, встав на носочки, серьезно заглянул в пеленки. – Она маленькая и красная, – сообщил он. – Ты тоже таким был, – рассмеялась Грэйс, бледная после родов, но с сияющими глазами. Шестилетний Киллиан, широко распахнув голубые глаза, просто смотрел на новорожденную. Он был счастлив. У него были родители, брат, а теперь и сестра. – Я научу ее читать, – тихо пообещал он. – А я – фехтовать, – добавил Гедеон, за что тут же получил легкий шлепок от отца. – Сначала пусть научится ходить, вояка, – усмехнулся Уилльям. Так жизнь текла размеренно и счастливо. Но ничто не вечно, тем более детство.

***

Приближалось совершеннолетие Гедеона, ему исполнялось восемнадцать. Празднование его совершеннолетия прошло в узком семейном кругу, без излишней пышности. Отец, Уильям, вручил сыну фамильную реликвию – перстень с гербом Хитклифов, изображающим оскаленную волчью голову на фоне перекрещенных клинков. Грэйс, позаботилась о новом гардеробе, сшитом лучшими портными, которых сумели пригласить в их отдаленную местность. Киллиан, уже четырнадцатилетний юноша с явными чертами будущей привлекательности, подарил брату собственноручно созданный портрет семьи на фоне их поместья. – Я очень старался, – тихо произнес он. Гедеон долго и молча изучал рисунок. На нем были изображены все члены семьи: родители, Габриэла с бантами в волосах, и они с Киллианом. – Это самый лучший подарок, – наконец сказал Гедеон, и в его голосе послышалась едва заметная дрожь. Он крепко, по-братски обнял Киллиан и прошептал ему на ухо: – Я заберу его с собой. « С собой». Через три дня Гедеон должен был отбыть. Ему предстояло обучение за границей, в Королевстве Меровия, где располагалась авторитетная Академия Высших Искусств и Наук. Это учебное заведение было единственным в мире, где гетерохромию не считали изъяном, а рассматривали как показатель особого магического дарования. Уильям и Грэйс много размышляли над этим решением. Отпускать сына было тяжело, однако оставлять его в Октавии, где он навсегда остался бы «дефектным представителем чистокровных», было невыносимо. Утро отъезда было прохладным и окутанным туманом. У крыльца стояла карета, доверху загруженная сундуками с книгами и одеждой. Кучер, ожидая команды, переступал с ноги на ногу, растирая руки в рукавицах, чтобы согреться. Вся семья собралась на крыльце. Габриэла, которой только исполнилось девять лет, крепко держалась за ногу Гедеона и рыдала. – Не уезжай! Пожалуйста, не уезжай! Гедеон опустился на колени и осторожно отнял ее пальцы от своей брючины. – Эй, маленькая разбойница, – улыбнулся он, и его глаза блеснули. – Ты же знаешь, мне необходимо уехать. Я стану великим магом, вернусь и оживлю всех твоих кукол, превратив их в принцесс. Ты хочешь этого? – Нет! – всхлипнула девочка. – Я хочу, чтобы ты был здесь! Грэйс, с покрасневшими глазами, мягко обняла дочь. Она сдержала слезы, пообещав себе не плакать при сыне. – Пиши нам, – только и сказала она. – Каждую неделю, мама, – пообещал Гедеон, поцеловав ее в щеку. Уильям шагнул вперед. Отцы и сыновья обменялись крепким рукопожатием. – Помни, кто ты есть, – произнес герцог. – Не по происхождению. А по внутреннему содержанию. – Я – Хитклиф, – ответил Гедеон. Наконец, Киллиан. Он стоял чуть в стороне, держа в руках небольшую коробочку. За прошедшие годы он вырос, но все еще был ниже старшего брата. Его аккуратно зачесанные волосы открывали высокий благородный лоб, а глаза смотрели на Гедеона с немой мольбой. Гедеон подошел к нему последним. – Прощаться не будем, – сказал он, взяв Киллиана за плечи. – Прощания – это для тех, кто слаб. Мы еще увидимся. Когда я вернусь, ты, я уверен, будешь выше меня ростом. – Обещаешь? – голос Киллиана перешел в шепот. – Обещаю. Киллиан протянул ему коробочку. – Это… просто сувенир. Открой его в карете. Гедеон принял подарок и, поддавшись внезапному порыву, крепко обнял брата. – Береги их, Готье, – тихо сказал он, используя имя, ставшее для него родным. У Киллиана перехватило дыхание. Он не ответил, лишь кивнул, уткнувшись лбом в плечо брата. Дверца кареты захлопнулась. Кучер свистнул, и лошади рванули с места. Гедеон смотрел в окно на удаляющиеся фигуры родных, пока их полностью не скрыл туман. Лишь тогда он смог выдохнуть. Он развернул коробочку. Внутри, на бархатной подложке, лежал маленький серебряный заяц с погремушками вместо ушей – старая, поистертая игрушка, которую Киллиан хранил с младенчества, не зная ни ее происхождения, ни причины своей привязанности к ней. Гедеон знал. Он помнил день, когда отец впервые принес младенца в дом. Он сжал игрушку обеими руками и долго сидел так, наблюдая за проплывающими за окном серыми, унылыми холмами. Спустя четыре дня после того, как Гедеон покинул дом, в поместье появился гонец. Он прибыл на взмыленном коне, облаченный в ливрею королевского двора. Вручил Уильяму свиток, перевязанный красной печатью – личной печатью императора Паскаля Берко. Императора, которому, как и Гедеону, недавно исполнилось восемнадцать лет. Уильям прочитал послание в своем кабинете, затем перечитал его снова. Медленно он опустился в кресло, и его лицо осунулось, будто на плечи легла невидимая тяжесть. – Что там? – спросила Грейс, стоя у двери. – Он вызывает его, – глухо ответил Уильям. – Паскаль. Приказывает младшему принцу немедленно вернуться во дворец. Грэйс прижала ладонь к губам. – Он… знает? – Похоже на то. Или догадывается. Возможно, Фредерик рассказал. В любом случае, приказ императора – закон. Мы не можем его ослушаться. Киллиан выслушал эту новость в гостиной, стоя у камина. Когда отец закончил читать выдержку из письма, в комнате повисла тишина. Единственным звуком было потрескивание дров. – Я должен ехать? – спросил юноша, и его голос прозвучал на удивление твердо. – Да, – ответил Уильям. – Боюсь, что да. – Но это ведь хорошо? – подала голос Габриэла. – Он же принц! Поедет жить во дворец! Никто не ответил ей, потому что никто не знал ответа. Киллиан подошел к матери и взял ее за руки, долго всматриваясь в ее влажные, полные тревоги глаза. – Я буду помнить, – сказал он. – Все, чему вы меня учили. Я не забуду ни имя, которое вы мне дали, ни дом, в котором я вырос. Я вернусь. – Ты не вернешься, Готье, – прошептала Грэйс, гладя его по щеке. – Ты уйдешь туда, откуда тебя когда-то принесли. Ты станешь Килианном. Так хотел твой отец. Но знай – здесь, – она приложила ладонь к его груди, туда, где билось сердце, – здесь ты навсегда останешься Готье. Моим сыном. Они стояли так втроем: Уильям положил руку на плечо юноши, Грэйс держала его лицо в ладонях, а маленькая Габриэла плакала в углу, не понимая, почему все так грустны, если ее брат становится принцем. За окнами снова стояла осень, такая же, как в год смерти императора Лукиана. Ветер трепал голые ветви деревьев в саду, где когда-то Гедеон сражался с кустами, а маленький Готье читал книги на скамейке. Колесо истории совершило полный оборот. За туманами и горными хребтами ждал неизвестный старший брат – император Паскаль, о котором Киллиан знал лишь по рассказам отца Уильяма. Что принесет ему возвращение? Объятия или оковы? Признание или новое изгнание? Кучер, тот же, что отвозил Гедеона, запрягал лошадей. Слуги выносили сундуки. Дорога ждала.