Последний взрыв над головой

Декабрь 1941 года. Областной военкомат. Городок N.

В кабинете военкома было на удивление тепло: стальная печь пылала так, что дверца аж порозовела, а от неё тянуло жаром, смешанным с запахом древесного угля. Стекла окон покрылись ледяными узорами, и сквозь них не было видно ничего, кроме сумеречного неба, на котором еле видны звезды. За столом, заваленным бумагами, сидел майор Сапарата - мужчина лет сорока, с красным обветренным лицом. Он держал в руках гранёный стакан, в котором плескался тёмный, почти чёрный чай, и с райским наслаждением отпивал. — И вот, — говорил он сипло, обращаясь к сидящему напротив капитану, — этот гад со склада мне заявляет: «товарищ майор, у нас только по сто граммов на человека, вы же понимаете, война!», а я ему, сука, говорю: «а эти человеки кровь проливают, а ты тут торгуешь» — Сапс хлопнул ладонью по столу, — да чтоб я ещё раз этого урода увидел! Капитан, худой мужчина с бегающими глазками, согласно закивал. — Так точно, товарищ майор, у нас этих спекулянтов.. — он не договорил, потому что в дверь постучали. Три раза, глухо, как будто костяшками. — Войдите! — рявкнул Сапс, но голос его сразу стал официальным, сухим. Дверь медленно, со скрипом, отворилась, и в кабинет шагнул новобранец. Сапарата, не глядя, махнул рукой, указывая на скамью у стены, но потом поднял голову и застыл. Ложка в его руке звякнула о стекло стакана. Перед ним стояло существо, которое никак не вязалось с этим кабинетом, с этой войной и с этой реальностью. Парень.. если это был парень, выглядел так, будто его вырвали из другой эпохи и вообще другой вселенной. Длинные белёсые волосы, почти белые, спускались до самой поясницы, небрежно перехваченные черной лентой в неаккуратный пучок. Кожа бледная, фарфоровая, с голубоватыми венами на скулах, делала его похожим на призрака. Оливковые глаза, большие, смотрели с той пугающей пустотой, которая появляется у тех, кто уже всё для себя решил. Тонкая, почти девичья фигура: осиная талия, узкие плечи, маленькие кисти рук - была окутана в слишком большую шинель, болтающуюся как на вешалке. Сапс медленно поставил стакан. Капитан тоже обернулся, с любопытством уставившись на новоприбывшего. — Ты.. это... — начал военком, но голос сорвался на хрип. Он прокашлялся, сплюнул в жестяную пепельницу и снова уставился на Шарпнесса. — Ты, что ли, Шарпнесс? — Так точно, — ответил тот. Голос оказался низким, но тихим. Сап издал звук, похожий на кашель полуживого деда, и тяжело откинулся на спинку стула. Скрип половиц был почти оглушающим. — Товарищ майор, — осторожно начал капитан, косясь на новобранца, — вы уверены, что это... ну... это же... — Я знаю, что это! — рявкнул Сапс, и его огромный кулак снова хлопнул по столу, на этот раз так, что чернильница подлетела, разбрызгивая фиолетовые капли на бумаги. — Блять, я глазам своим не верю! Шарпнесс! Ты мать свою видел? Она в курсе, что я тебя в окопы отправлю? Ты-..ты хоть понимаешь, куда вообще пришёл?! Шарпнесс стоял неподвижно, только чуть склонил голову набок, как птица, прислушиваясь. — Понимаю, — ответил он. — Да нихуя ты не понимаешь! — взревел Сап, вскочив на ноги. Он обошёл стол, и теперь его массивная фигура, облачённая в китель с наградами, возвышалась над новобранцем, как гора, — глянь на себя! Рожа как у девки! Талия вот! — он провёл ладонью в воздухе, очерчивая песочные часы. — Ты винтовку-то поднимешь? Или у тебя там, может, отсохнут руки, как у барышни? — Блондин наклонился, заглядывая в оливковые глаза. — Слушай, Шарпнесс. Я тебя сейчас на комиссию отправлю, к врачам. Скажу, что у тебя туберкулёз, астма, что угодно и ты поедешь домой, понял? К мамке своей, к папке, будешь борщ жрать и на печке лежать, а не тут, блять, геройствовать! Шарпнесс сглотнул. В горле было сухо. — Я не поеду, — тихо сказал он. — Что? — Прокопенко выпрямился во весь рост, и его лицо побагровело ещё больше. — Ты! Ты мне перечишь?! Да я теб- Но закончить он не успел, потому что дверь распахнулась без стука, и в кабинет ворвался морозный воздух, смешанный с запахом грязи. На пороге стоял офицер. Высокий, жилистый, с грубым лицом, шрамами: один проходил от брови через щёку до самой челюсти, превращая правый глаз в узкую щёлочку. Был он в расстёгнутой шинели, из-под которой виднелся мятый китель, а на ремне висела кобура с ТТ и две гранаты «лимонки». Это был Тай. Правая рука генерала Джудлоу. Начальник разведки и одновременно палач. — Товарищ майор Сапарата, — сказал он сухо, ровным голосом, в котором не было ни капли уважения, только усталая прямота. — По поручению генерал-майора Джудлоу принять и доставить на передовую пополнение.. Сап резко обернулся, и его багровое лицо побледнело в мгновение ока. Он вытянулся по струнке, ноги сами собой сомкнулись. — Так точно, товарищ подполковник! — гаркнул он. — Пополнение есть! Вот, — он мотнул головой в сторону Шарпнесса, — наше вам, так сказать.. Тай перевёл взгляд на новобранца и замер. Его единственный живой глаз, чуть прищуренный, медленно, с ленью прошёлся по фигуре Шарпнесса: от белёсого пучка до сапог, сбитых и, видимо, не по размеру. Губы, потрескавшиеся от ветра, скривились в усмешке. — А это ещё что за девица? — спросил он, и голос его стал вдруг опасным, как у кота, который нашёл мышь, — вы, товарищ майор.. мне медсестёр не присылали. Мне пополнение нужно. Живое мясо, пушечное мясо, а не это... — он сделал неопределённый жест пальцем, очерчивая в воздухе контуры фигуры Шарпнесса. — Так это, — замялся Сапарата, и по его лбу стекла капля пота, — это пацан, товарищ подполковник! Он же Шарпнесс! Я по списку его принял! Тай подошёл вплотную к Шарпнессу. От него пахло порохом и потом, и этим особым запахом, которым пропахли все, кто долго жил на передовой.

Запахом смерти.

— Пацан? — переспросил он, наклоняясь так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Шарпнесса, — парень, что ли? — Так точно, — ответил Шарпнесс, глядя прямо в единственный глаз Тая. Внутри всё похолодело, но он не позволил себе дрогнуть. — Я стрелок.. Призван по повестке. Тай медленно выпрямился и обернулся к Сапсу. — Ты, майор, иди-ка нахуй со своей бюрократией, — сказал он спокойно, почти ласково, и блондин вздрогнул, — если у тебя есть такие, как этот... — он кивнул на Шарпнесса, — ...присылай их сразу, не трать время на оформление. А то я приеду и лично проверю, сколько ты тут бумажек перебираешь, пока твои "пацаны" сидят в очереди. Сапарата открыл рот, что-то хотел сказать, но Тай уже взял Шарпнесса за плечо, развернул и поволок к выходу. Они вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, и Шарпнесс кашлянул. Вокруг разбитая дорога, грязь, и несколько грузовиков с покосившимися бортами. Тай молча шёл к одной из них, не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли новобранец. — Залезай, — бросил он через плечо, открывая дверцу. — В кузове места нет, будешь в кабине. Шарпнесс молча забрался внутрь. Кабина пропахла бензином, старой кожей и табаком. Тай сел за руль, громыхнул дверью, завёл мотор, и грузовик, взревев, покатился по разбитой дороге.

***

Долгое время они молчали. Дорога была ухабистой, машина подпрыгивала на каждой кочке, и Шарпнесса несколько раз сильно ударило головой о крышу. Он молчал, вцепившись в сиденье, и смотрел вперёд сквозь замерзшее стекло, на котором изморозь складывалась в узоры. — Ну, — наконец нарушил тишину Тай, не глядя на него, — рассказывай.. кто ты такой, что ты тут забыл, чего от тебя хочет командование. — Я Шарпнесс, — повторил вновь новобранец, но уже тихо. — Стрелок. Родители настояли, чтобы я пошёл. Тай хмыкнул, закуривая папиросу одной рукой. — Родители, значит. — Он выпустил дым в приоткрытое окно, и струя тут же вырвалась наружу,. — У них, наверное, ещё младший есть, да? Которого берегут? — Он усмехнулся, но в голосе не было веселья, — слышал я таких историй. Папка с мамкой отправляют старшего на войну, потому что «он сильный, он выживет», а младший.. маменькин сынок, сидит дома, картошку жрёт. Так? Шарпнесс промолчал. Глаза его смотрели вперёд пустым, стеклянным взглядом. — Молчишь, — констатировал Тай, — ну и правильно. Там, на передовой, много болтать не стоит. За болтовню, знаешь, быстро прилететь может., — он ухмыльнулся, обнажая желтоватые зубы, — от командира. У нас генерал Джудлоу, он не любит говорунов. И чтоб без соплей. А у тебя, я гляжу, — он покосился на хвостик Шарпнесса, — сопли прут через край. Волосы отрежешь, когда на месте будешь. Там это не модно. — Отрежу, — без выражения ответил Шарпнесс. Тай снова хмыкнул, но ничего не сказал. Дорога снова занырнула в лес, и снег стал чуть гуще, выше, залепляя окна так, что водителю приходилось то и дело включать дворники, которые ходили со скрипом. Где-то вдалеке, едва слышно, ухнул взрыв. За ним второй, третий, и земля под колёсами дрогнула. Тай на секунду напрягся, потом успокоился. — Это на западе, — буркнул он, — там сейчас затишье перед большим. Слышишь? — Он приоткрыл окно, и в кабину ворвался гул артиллерийской канонады, — скоро ты это услышишь вблизи. И, может быть, даже почувствуешь, как земля взлетает под тобой. Шарпнесс сглотнул. Слюны во рту не было. — Много вас присылают, — продолжал Тай, как будто разговаривая сам с собой. — Восемнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Приходят, стреляют пару дней, а потом.. Всё. Или в госпиталь, если повезёт, или сразу в землю. Тебя, кстати, кто должен был встретить? — Никто, — ответил Шарпнесс. — Я просто пришёл. — Просто он пришёл... — Тай покачал головой, выдохнул дым. — Ну, ладно. Тебя примет сам Джудлоу. У него, знаешь, сегодня настроение, как у медведя, которого разбудили в спячку. Только ты ему лишнего не говори, понял? Сказал «так точно» и всё. Если спросит, откуда ты.. говори, что призван. Если спросит, зачем, то говори, что воевать. И не смотри на его уши. Его очень бесит, когда на них пялятся. Делай вид, что ты их не видишь. — А я их и не увижу, — тихо ответил Шарпнесс, подумав про обычные уши. Тай смерил его странным взглядом, как будто искал подвох, не веря, что новобранец говорит правду.

***

Дорога петляла, и через несколько часов, когда сумерки начали сгущаться, они въехали на территорию расположения дивизии. За колючей проволокой горели костры, и в отсветах их Шарпнесс увидел людей. Уставших, грязных. Тай припарковал грузовик у низкого здания, похожего на барак. Стены его были обмазаны глиной, а окна забиты досками, только в одном горел тусклый свет. — Вылезай, — приказал Тай, — здесь будешь жить. Шарпнесс вылез из кабины. Морозный воздух обжёг кожу, и он поёжился, кутаясь в шинель. Вокруг, из темноты, на него смотрели. Много глаз. Мужчины, сидевшие у костра, курившие у входа, чинившие оружие. Все они обернулись, когда увидели новичка.

И все замерли.

— Э, — раздался чей-то хриплый голос из темноты, — Тай, ты чего привёз? Это баба, что ли? — Нет, — коротко ответил Тай, — пацан. Шарпнесс. Пополнение. — Пацан? — другой голос, более молодой, насмешливый. — Да это ж девка! Глянь, волосня-то какая.. — Может, он в санбат? — добавил третий, сиплый. — Там бабы нужны, а не тут, среди мужиков. Шарпнесс не оборачивался. Он шёл за Таем, слыша, как шепчутся у него за спиной, как сдавленно смеются, как обсуждают его тонкую фигуру, его талию, его волосы. Но он шёл, глядя прямо перед собой. Барак внутри оказался тесным. Вдоль стен двухъярусные кровати, застеленные матрасами. Пахло потом, грязными вещами и едой. Людей было много, человек тридцать, и все они, как по команде, подняли головы, когда Шарпнесс переступил порог.

Наступила гробовая тишина.

Кто-то присвистнул. Кто-то грязно выругался. Кто-то захохотал, но смех быстро оборвал чей-то окрик. — Стоять! — скомандовал старшина, вышедший из дальнего угла: коренастый, с седыми усами и нашивками, — Это новобранец? Кто таков по батюшке? — Шарпнесс, — представился тот, вытянувшись. Старшина окинул его взглядом медленным и нахмурился. — Шарпнесс, значит, — протянул он. — Волосы, блять, отрастил... Ну, ничего, утром тебя в санчасть отправят, там остригут. Место у тебя вон, — он мотнул головой в дальний угол, — у печки. Люди зашевелились, заговорили, но Шарпнесс чувствовал на себе их взгляды. Слишком любопытные. Он прошёл к указанному месту, сел на кровать, снял сапоги, которые натирали ноги до кровавых мозолей, и закрыл глаза.

Но отдохнуть ему не дали.

***

Через пятнадцать минут в дверях появился Тай и, не здороваясь, рявкнул: — Шарпнесс! К генералу! Быстро! Шарпнесс натянул сапоги, поднялся. Люди снова замолкли, но теперь в их взглядах было что-то иное. Почти испуг. — Ну, — усмехнулся тот, что был соседом Шарпнесса, — сходи, сходи. Генерал наш, он, знаешь, не любит разговоры долгие. Там две минуты и ты или при деле, или.. — Заткнись, — бросил Тай, не оборачиваясь, — идём, Шарпнесс. И запомни, что я тебе говорил. Ни слова лишнего.

***

Из барака Шарпнесс выходил под взглядами тридцати пар глаз. Кто-то перекрестился, когда Шарпнесс проходил мимо. Кто-то сплюнул в сторону. Кто-то хрипло, с присвистом, выдохнул: — Ну, бывай, красава. Если живой останешься, то вертайся. Шарпнесс не обернулся. Он шёл за Таем, который двигался широким, быстрым шагом, не оглядываясь и не проверяя, идёт ли вообще новобранец за ним. В темноте дорога была почти неразличима. Тай молчал. Только раз, когда они проходили мимо санитарной палатки, откуда доносились болезненные стоны, он замедлил шаг. — Слышишь? Это твоё будущее. Или так, — он кивнул в сторону палатки, где горел свет и слышался приглушённый крик, — или в земле. А третьего не дано. Шарпнесс сглотнул. В горле пересохло. Они прошли мимо артиллерийской батареи. От них пахло смазкой и порохом. Где-то рядом звонко, по-утреннему, закричал петух. Ужасно нелепый звук посреди войны, который заставил Шарпнесса вздрогнуть. — Он тут один остался, — сказал Тай, заметив его реакцию. — Пять домов сожгли, а этот петух живёт. Курица сдохла вчера, осколком задело. А петух жив. Сволочь такая, — он хмыкнул, но в голосе не было иронии, только усталость, — у нас тут все видимо солдаты. Даже такие твари. Дорога пошла вверх, и впереди показался блиндаж. Настоящий командирский своеобразный бункер. Над входом торчала труба, из которой валил пар. Справа от входа стоял часовой с винтовкой, лицо его было бледным, щёки впалыми, глаза смотрели в одну точку. Тай остановился перед дверью и обернулся к Шарпнессу. — Слушай, — сказал он, и голос его стал вдруг тише, — я тебе сейчас скажу одну вещь. Не потому что я добрый, а потому что ты мне не безразличен.. ты просто человек, а я устал хоронить людей, — он сделал паузу, закуривая очередную папиросу. — Джудлоу.. он не зверь. Он устал. Настолько, что уже не помнит, когда в последний раз спал больше двух часов. Он потерял за этот год больше людей, чем ты за всю жизнь увидишь. И каждый раз, когда он смотрит на новобранца, он видит труп. Будущий труп. Он не хочет тебя учить, он хочет, чтобы ты сразу понял, что война - это не героизм. Это долг. Тупой, бессмысленный долг. Ты понял? — Понял, — прошептал Шарпнесс. — Хорошо, — Тай кивнул и ткнул пальцем в дверь. — Заходи. И не смотри ему в глаза дольше двух секунд. И не молчи, когда он спрашивает. И не болтай, когда он молчит.. И не..- — Тай, — раздался изнутри голос. Хриплый, низкий. Он звучал глухо, как из-под воды. — Ты долго будешь его инструктировать? Или ты думаешь, у меня есть время ждать, пока ты научишь его дышать? Тай вздрогнул, дёрнулся, как от удара, и толкнул Шарпнесса в спину. — Иди.

Шарпнесс вошёл.

Здесь, в блиндаже, было жарко и душно. В углу гудела железная раскалённая печка, от которой тянуло жаром. Потолок был низким. Шарпнесс, при всём его небольшом росте, почти касался головой брёвен. Вдоль стен стояли ящики из-под снарядов, на них же стопки бумаг, пачки папирос. Посередине большой стол, заваленный картами, на одной из которых лежал пистолет и три гранаты «лимонки». На стене висела карта, исчерченная красными и синими линиями, с воткнутыми булавками и отметками, сделанными карандашом. В углу стояла узкая койка, застеленная серым одеялом, с подушкой, которая давно потеряла форму. Но главным в этом блиндаже был человек, сидевший у стола в большом, скрипучем кресле, которое явно было привезено из какого-то разваленного дома. Джудлоу сидел, откинувшись на спинку, и казалось, он спал. Голова его была запрокинута, лицо повёрнуто к потолку, глаза закрыты. Но механические уши - те самые фиолетовые, с металлическими тускло горящими диодами - не спали. Они двигались, поворачивались, улавливая звуки, и каждый раз, когда Шарпнесс делал шаг, одно из них дёргалось, разворачиваясь к нему. Шарпнесс замер у входа. Он слышал, как стучит его сердце. Он слышал, как гудит печка. Как по крыше барабанит ветка, принесённая снегом. Как где-то далеко, за линией фронта, бахают орудия. И тишина. Абсолютная, давящая тишина внутри блиндажа, в которой каждый звук казался выстрелом. Прошла минута. Вторая. Третья. Джудлоу не открывал глаз. Казалось, он забыл о присутствии Шарпнесса, или просто проверял его на выдержку, на терпение, на страх. Шарпнесс стоял, вцепившись пальцами в пояс, и не дышал, чувствуя, как дрожат колени. Наконец Джудлоу шевельнулся. Медленно, почти лениво, он открыл глаза. И Шарпнесс увидел их. Чёрные, как угли, с огромными фиолетовыми мешками под ними. Казалось, будто кто-то вдавил в его лицо два синяка. Взгляд был тяжёлым, мёртвым, ничего не выражающим, и в то же время пронзительным. Он ощупывал Шарпнесса с головы до ног, не пропуская ни одной детали: грязную шинель, сбитые сапоги, губы, оливковые глаза, прозрачную кожу. И остановился на волосах. На длинных, белёсых, почти до поясницы, собранных в небрежный пучок. Губы Джудлоу скривились в усмешке. — Ох, блять, — выдохнул он, и голос его нарушил тишину. — Ну кто тебя сюда прислал? Кто, сука, подписал тебе повестку? Я лично найду этого человека и заставлю его съесть эту бумажку.. Шарпнесс не знал, что отвечать. Он просто стоял, глядя в пол, и молчал. — Молчишь? — Джудлоу приподнял бровь, и одно из его механических ушей дёрнулось, издав короткий треск. — Молчишь значит.. умный. Или трус. У нас тут второе не любят. Трус - это мёртвый. Просто ещё не похороненный. — он выпрямился в кресле, подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо, — ты трус, Шарпнесс? — Нет, — выдохнул Шарпнесс, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я пришёл воевать. Джудлоу усмехнулся. — Воевать, — повторил он, растягивая слово, как жвачку. — А ты знаешь, что такое воевать? Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, это стоять в окопе и стрелять по силуэтам. А это... — он резко встал, и Шарпнесс отшатнулся, — это смотреть, как у человека, с которым ты завтракал, взрывается голова. Это лежать в грязи, в которой плавают кишки твоего товарища, и понимать, что ты следующий. Это слушать, как мать плачет над гробом, в котором лежит её сын, и знать, что это ты отправил его туда. Это, Шарпнесс, — он подошёл вплотную, нависнув над новобранцем, и от него пахло табаком и спиртом, — это забыть, как выглядит твоё собственное лицо, потому что ты видишь только лица мертвецов. Ты этого хочешь? Шарпнесс смотрел в грудь Джудлоу, не поднимая глаз. Он чувствовал его дыхание, горячее, с запахом дешёвой водки, и ему казалось, что ещё секунда и он задохнётся. — Я этого не хочу, — сказал он тихо. — Но я должен. Джудлоу на секунду замер. Потом отступил, засмеялся. — Должен он, — пробормотал он, качая головой. — Блять, как же вы все одинаковые. «Должен», «Надо», «Родина велела». А ты хоть понимаешь, что ты никому не нужен? Ты мясо. Пушечное мясо. Расходный материал. Тебя пришлют, ты постреляешь неделю, и тебя убьют. И никто не запомнит твоего имени. Никто, кроме мамки, которая будет плакать над похоронкой. И всё. — Он повернулся к столу, взял гранёный стакан, налил в него из фляги прозрачную жидкость, залпом выпил, — Ты понимаешь это, Шарпнесс? Ты понимаешь, что ты уже мёртв? Шарпнесс молчал. Руки его дрожали, но он сжал кулаки, вонзив ногти в ладони, чтобы унять дрожь. — Я понимаю, — наконец выдавил он. Голос был тихим, но ровным. Джудлоу обернулся, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то. Может быть, удивление, может быть, уважение. — Садись, — сказал он, указывая на табуретку у стены, — садись, не стой, как памятник. Шарпнесс сел. Табуретка была шаткой, и он вцепился в её края, чтобы не упасть. Джудлоу подошёл к столу, взял с него большие ножницы. — А теперь слушай меня, — сказал он, подходя к Шарпнессу сзади. — Ты пришёл на войну. На войне, Шарпнесс, нет места красоте. Нет места этим... — он взял прядь белёсых волос, лежащую на плече, и дёрнул, заставляя Шарпнесса запрокинуть голову, — ...косичкам, бантикам и прочей херне. Ты солдат. Солдаты ходят коротко стриженные или вообще без волос. Потому что вши, потому что грязь, потому что каска не налезает, потому что когда тебя ранят, эти твои волосы будут мешать врачу, а он не будет их отрезать, он просто оставит тебя умирать. Ты понял? — Понял, — прошептал Шарпнесс. — Что ты понял? — рявкнул Джудлоу, дёрнув волосы ещё раз. — Что ты, сука, понял? — Я понял, что волосы надо отрезать, — выдохнул Шарпнесс, чувствуя, как боль отдаётся в затылке. — Молодец, — усмехнулся Джудлоу. — Учишься быстро. За это, может быть, я оставлю тебя в живых на неделю. Он взял прядь у самого корня и приставил ножницы. Шарпнесс услышал сухой, отчётливый звук и почувствовал, как тяжёлая прядь падает ему на плечо. Потом ещё одна. Ещё. Ещё. Джудлоу работал быстро, небрежно, безжалостно. Он не пытался сделать стрижку аккуратной, он просто срезал волосы там, где они попадались под руку, оставляя неровные клочья, которые казались обгрызанными. — Тебе, наверное, мамка заплетала косички, — говорил он, отрезая очередную прядь. — А? Скажи, Шарпнесс, мамка любила твои волосы? Гладила их, целовала, говорила: «Сынок, ты у меня красивый»? — Он усмехнулся, и ножницы сомкнулись над ухом, срезая волосы почти под корень. — А теперь, смотри, какой ты стал. Похож на солдата. Шарпнесс сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Пряди падали на колени, на сапоги. Он чувствовал, как Джудлоу дёргает его голову, ставя её ровно, чтобы отрезать волосы с другой стороны. Металл ножниц был холодным, и Шарпнесс содрогнулся, когда они коснулись его виска. — У тебя кожа, как у девки, — пробормотал Джудлоу, проводя пальцем по щеке Шарпнесса. — Вены видно. Голубые. Красиво, — в его голосе проскользнула почти злая насмешка. — Ты знаешь, что таких, как ты, на фронте не любят? Не любят, Шарпнесс. Потому что вы напоминаете нам, что мы сами когда-то были людьми. А теперь мы звери. Звери, которые убивают и умирают. Ты хочешь стать зверем? — Я уже стал, — тихо ответил Шарпнесс, глядя в стену. Джудлоу замер на секунду. — Уже стал? — переспросил он, и в голосе его послышалось что-то новое — интерес, смешанный с удивлением. — И когда же это случилось? Когда ты переступил порог моего блиндажа? Или раньше? — Раньше, — сказал Шарпнесс, и голос его дрогнул, но он сжал кулаки и продолжил: — Когда понял, что родители отправили меня вместо брата. Когда понял, что я им не нужен, — он замолчал, и сглотнул, — живым. Джудлоу опустил ножницы. Медленно обошёл табуретку и встал перед Шарпнессом, глядя на него сверху вниз. В его глазах мелькнула тень. Возможно, сочувствия, возможно, понимания. Но она исчезла так же быстро, как появилась. — Ну, — сказал он, бросая ножницы на стол, — значит, ты не дурак. Ты просто ребёнок, которого предали. — Он взял стакан, налил ещё спирта, протянул Шарпнессу, — держи. Выпей. Шарпнесс взял стакан. Руки его тряслись, и жидкость плескалась о края. Он поднёс стакан к губам и сделал глоток. Он выпил всё до дна, не кашлянув. — Молодец, — Джудлоу кивнул, забирая стакан. — Выпей ещё, когда будешь готов. Я не пью один, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А теперь встань. Шарпнесс встал. На подгибающихся ногах, но встал. Джудлоу окинул его взглядом, останавливаясь на коротких, неровно обрезанных волосах, которые торчали в разные стороны, как солома. На затылке они были срезаны почти под корень, по бокам до плеч. — Красиво, — сказал Джудлоу, и в голосе его послышалась едва заметная насмешка. — Теперь ты похож на солдата. На такого, которого можно послать в бой. — Он отошёл к столу, взял с него пистолет, проверил обойму, поставил обратно. — Ты завтра идёшь в третью роту. К Леттусу. Там сейчас не хватает людей.. трое убитых вчера, один раненый, двое пропали без вести. Ты займёшь место в окопе. Будешь стрелять по команде. Если команды не будет, то будешь сидеть и ждать. Не лезь на рожон, не пытайся геройствовать, иначе я лично приду и пристрелю тебя, чтобы ты не мучился. Понял? — Понял, — ответил Шарпнесс. — Что ты понял? — снова рявкнул Джудлоу. — Я понял, что не надо геройствовать, — сказал Шарпнесс. — Я понял, что надо сидеть и ждать. — Именно, — Джудлоу кивнул. — Война - это не подвиги. Это выживание. Ты выжил сегодня, вот и молодец. Ты выживешь завтра.. О, ещё лучше. Если будешь хорошо себя вести, через неделю пришлю за тобой Тая, и мы поговорим. Если нет, — он пожал плечами, — я не буду плакать. У меня нет слёз на таких, как ты. — У вас есть слёзы, — тихо сказал Шарпнесс, глядя в пол, — вы просто их не показываете. Джудлоу замер. Механические уши его дёрнулись, развернулись к Шарпнессу, диоды замерцали чуть ярче. На секунду показалось, что он ударит Шарпа. Но он просто стоял, глядя на блондина. — Убирайся, — сказал он наконец, и голос его стал ледяным. — Убирайся, пока я не передумал и не отправил тебя в штрафной батальон. Там тебя быстро научат, что такое война. Шарпнесс сделал шаг к двери, но Джудлоу остановил его: — Стой. Шарпнесс замер. — Видишь, — Джудлоу указал на свои сапоги, стоящие у стены. — Они грязные. Чистка сапог.. мм, тоже часть службы. Возьми щётку вон там, в углу, и почисти их. Пока я буду курить. Он сел в кресло, закурил папиросу и откинулся на спинку, закрыв глаза. Механические уши его продолжали двигаться, улавливая каждый звук. Шарпнесс не стал спорить. Он взял щётку, тряпку и опустился на корточки перед сапогами Джудлоу. Сапоги были старые, потёртые до блеска, с засохшей грязью или кровью на подошвах. Он начал чистить их, стараясь делать это тщательно, не торопясь. Слышно было, как скрипит щётка о кожу, как потрескивает папироса Джудлоу. Джудлоу курил молча. Иногда он открывал глаза и смотрел на Шарпнесса. Не на его руки, не на сапоги, а на его лицо, на укороченные волосы, на оливковые глаза, которые были опущены вниз. И в этих взглядах была странная, почти отцовская смесь: презрения, боли и чего-то похожего на жалость. Когда Шарпнесс закончил, он встал, поставил сапоги на место, положил щётку в угол. — Я закончил, — сказал он. Джудлоу открыл глаза, посмотрел на сапоги, потом на Шарпнесса. — Хорошо, — сказал он. — Теперь можешь идти. И запомни, Шарпнесс, — он наклонился вперёд, и голос его стал тихим, почти нежным, от чего стало ещё страшнее, — если ты сдохнешь завтра, я даже не вспомню твоего имени. Ты - один из сотен. Ты - никто. — Я знаю, — ответил Шарпнесс и повернулся к двери. — Шарпнесс, — окликнул его Джудлоу, когда он уже взялся за плащ-палатку. — Да? — Если выживешь, — Джудлоу помедлил, затягиваясь папиросой, — через неделю приходи. Я тебя выслушаю. Но если придёшь с соплями, с нытьём, с рассказами о том, как тебе страшно.. я пристрелю тебя на месте. Понял? — Понял. — Иди. Шарпнесс вышел в холодную ночь. Морозный воздух ударил в лицо, и он почувствовал, как ноги подкашиваются. Он прислонился спиной к бревенчатой стене блиндажа, закрыл глаза и глубоко, прерывисто выдохнул. За спиной, изнутри "шалаша", он услышал приглушённый голос Джудлоу, который говорил кому-то. Может быть, Таю, который успел зайти внутрь, как вышел Шарп.

— Ты видел его лицо? Таких не бывает на войне. Такие умирают первыми.