Гвардеец кардинала

Часть I, в которой завтрак под ядрами оказывается слаще любого пира, а смерть, как назло, не желает принимать одного безумца. Дым от разорванных ядрами укреплений Сен-Жерве еще не рассеялся, смешиваясь с утренним туманом, стелющимся над солончаками Ла-Рошели. Там, где еще час назад кипела адская пальба, теперь стояла звенящая, неестественная тишина, изредка нарушаемая криками чаек да стонами раненых, которых уносили с поля боя. Над обломками башни, где четверо безумцев, махнув рукой на смерть, устроили свою знаменитую трапезу — завтрак из хлеба, вина и жареного цыпленка, все еще витал дух дерзновенного вызова. Вызова не просто врагам, но и самой судьбе. Д'Артаньян стоял на краю разрушенной стены, опершись рукой о теплый от недавнего пожара камень, и смотрел вдаль. Ветер трепал его темные, непослушные волосы, пахнущие порохом и потом, и играл полами его помятого, пробитого в двух местах камзола. Гасконец прикрыл веки, и в тот же миг перед глазами его, как живая, встала она. Анна де Бейль. Миледи. Прекрасное, холодное, как лед, и обжигающее, как адское пламя, лицо. Те бледные, чуть насмешливые губы, которые он целовал с такой безумной страстью, те глаза, зеленые, как морская глубина, которые он видел в каждом сне. И — страшный миг, застывший в памяти вечным укором. Берег реки Лиль. Приговор. Шпага Атоса, направленная на беззащитную грудь, и он, Д'Артаньян, стоящий в стороне, со шпагой в руке, но с опущенным острием. Он не решился. Струсил перед другом, перед графом де ла Фер, который был для него старшим братом, и позволил совершить казнь. Он допустил, чтобы его любимая женщина — единственная женщина, которая зажгла в нем тот безумный, всепоглощающий огонь, который не могли затушить ни объятия Констанции, ни уютная, спокойная прелесть Кэти, ушла из этого мира, проклиная всех. — Зачем ты дал ей умереть? — шептал Д'Артаньян в тишине своей души. — Почему не бросился на Атоса? Почему не умер вместе с ней? Смерть была единственным искуплением, которое он искал все эти месяцы осады. Двадцатидвухлетний гасконец лез под самые ядра, шел в атаку на штурм бастионов, подставлял грудь под клинки английских наемников, ибо жизнь, лишенная ее, казалась ему пустой и никчемной. Но смерть, словно издеваясь, отворачивалась от Д'Артаньяна. Пули свистели мимо, сабли скользили по его шпаге, и даже когда осколок от разорвавшейся бомбы пропорол его камзол на плече, рана оказалась лишь царапиной. Смерть не желала принимать его, безумца, ибо видела, что он, Д'Артаньян, не достоин такой легкой кончины. Ему было суждено жить и мучиться. Он открыл глаза и обвел взглядом своих товарищей. Атос, невозмутимый, как всегда, со своей ледяной улыбкой графа, прятал за этой маской адскую муку своего сердца, отравленного памятью о той же женщине. Портос, могучий, краснолицый, рыгал от сытости и поправлял перевязь с мечом, уже мечтая о теплом парижском очаге. Арамис, изящный, как статуя, точил ногти и напевал церковный псалом, явно скучая по своим богословским книгам. Каждый из них нашел свой якорь в этом мире. А Д'Артаньян… его якорь потерялся на дне той реки, где казнили Миледи. И в этот момент, когда тоска готова была захлестнуть гасконца с головой, он почувствовал на себе взгляд. Д'Артаньян обернулся. В нескольких шагах от него, присев на корточки рядом с кувшином воды, сидел Планше. Верный слуга, тот самый, что сопровождал его в самые опасные путешествия, тот, что воровал вино для него и прятал его шпагу, когда сам гасконец был слишком пьян, чтобы держать ее в руках. Ровесник своего господина, им обоим было немногим за двадцать. Планше казался моложе благодаря своей худобе, мягкости черт и той удивительной, почти девичьей чистоте, которая сохранилась в его облике вопреки всем тяготам военной жизни. Каштановые волосы падали на высокий, чистый лоб, завиваясь на висках непослушными кольцами. Кожа слуги, та удивительная, бледная кожа, что так часто бывает у людей с темными глазами, казалась почти прозрачной на свету, и сквозь нее проступала тонкая сеть синеватых жилок на висках. Но главным сокровищем этого лица были глаза. Огромные, карие, почти черные, обрамленные длинными, загнутыми кверху ресницами. В этих глазах, устремленных сейчас на Д'Артаньяна, читалась такая глубокая преданность, такая беззаветная, молчаливая любовь, что у гасконца перехватило дыхание. Слуга и господин. Сословие разделяло их непреодолимой стеной, и все же Д'Артаньяну казалось, что нет на свете человека ближе к его измученной душе, чем этот юноша с каштановыми кудрями и правильными, точно выточенными резцом древнего ваятеля, чертами лица. Планше не был красавцем в том шумном, бросающемся в глаза смысле, каким слыл сам гасконец. В облике его была тихая, затаенная гармония, которую замечаешь не сразу, но, заметив однажды, уже не можешь отвести взгляда. В этих глазах Д'Артаньян не увидел страха перед смертью, который испытывал сам. В этих глазах была только готовность броситься на любое копье ради своего господина. И Д'Артаньян, сам того не ожидая, почувствовал, как в груди его, там, где зияла пустота после Миледи, начинает зарождаться что-то новое. Какое-то теплое, трепетное чувство, такое же запретное, как и его любовь к казненной женщине, но оттого еще более желанное. — Планше, — позвал Д'Артаньян, и голос его, против воли, прозвучал мягче, чем хотелось бы. — Поди сюда. Слуга тотчас вскочил, отряхнул свои короткие панталоны и приблизился к господину с той грациозностью, которую природа редко дарует простолюдинам. Каждое движение Планше было исполнено некой врожденной гармонии: он не крался, как лакей, и не вышагивал, как солдафон, он скользил, словно тень, как лесной дух, явившийся из ольховой чащи. Длинные пальцы его, привыкшие чистить оружие и седлать лошадь, были тонкими и изящными, как у аристократа, и это несоответствие между низким происхождением и благородством облика всегда завораживало Д'Артаньяна. — Что прикажете, сударь? — спросил Планше, останавливаясь в шаге от гасконца, и тот почувствовал исходящий от слуги легкий, едва уловимый запах свежего хлеба и полыни, такой естественный в этом лагере смерти. Д'Артаньян протянул руку и коснулся пальцами щеки юноши. Кожа Планше была гладкой и прохладной, и при этом прикосновении слуга вздрогнул, как дикая лань, впервые ощутившая на себе руку охотника, но не отстранился. Он лишь поднял свои черные глаза и встретился взглядом с Д'Артаньяном, но в этом взгляде не было ни тени смущения или страха. Только вопрос, доверие, бездна преданности, которая способна сокрушить любые стены. — Ты не боишься, мальчик мой? — спросил Д'Артаньян, вглядываясь в правильные черты лица Планше. — Я видел, как ты подносил мне вино под градом ядер. Ты ведь мог погибнуть! Планше улыбнулся той редкой, кроткой улыбкой, которая преображала его и без того красивое лицо в нечто божественно-прекрасное. В этой улыбке не было ни намека на раболепие, в ней читалась тихая сила бедняка, который отдает свое сердце по доброй воле, а не по принуждению. — Сударь, — произнес Планше тихо, но твердо, и голос его, чуть хрипловатый от усталости, звучал как струна, — пока вы живы, я бессмертен. Куда мне бояться смерти, если моя жизнь лишь отражение вашей? Эта простая, искренняя фраза ударила Д'Артаньяна под дых сильнее, чем удар шпагой. Он убрал руку, оглянулся на веселящихся друзей и вдруг почувствовал острую, жгучую зависть к самому себе. К этому слуге, который отдавал ему не просто службу, а душу. И в голове его, словно вихрь, пронеслась мысль: "А что, если? Что, если в этом юноше, в этих карих глазах, он сможет найти то, что потерял с гибелью Анны де Бейль?" Эта мысль была греховна, она была противна законам Божьим и человеческим. Она грозила ему позором, ссылкой, костром, но Д'Артаньяну, стоявшему на обломках башни, которую он штурмовал под пулями, было плевать на законы. Он жил сегодня, здесь и сейчас. А рядом с ним стоял юноша, чьи глаза горели тем же огнем, которым когда-то горели глаза казненной женщины, — огнем безрассудной, всепоглощающей страсти. И Д'Артаньян понял: он не просто ухаживает за Кэти, чтобы иметь законную жену и ширму для своей тайной жизни. Он делает это, потому что должен, потому что честь требует от него продолжения рода. Потому что общество требует от него приличий, но сердце его, это израненное, измученное сердце, уже выбрало иного хозяина. Часть II, в которой кардинал творит судьбы, а взгляд слуги решает больше, чем королевский указ. Не успел этот разговор перерасти в нечто большее, как загрохотали копыта по мерзлой, перемешанной с кровью и глиной земле. Парадная карета кардинала, сопровождаемая отрядом его личной гвардии в черных плащах с алыми крестами, остановилась у подножия холма. Из кареты, с той надменной грацией, что отличала его от всех смертных, вышел сам Ришелье, сопровождаемый отцом Жозефом и несколькими секретарями. Друзья Д'Артаньяна мгновенно притихли. Атос поправил воротник, Портос перестал жевать, а Арамис спрятал пилочку для ногтей. Кардинал медленно, словно наслаждаясь производимым эффектом, поднялся на холм и остановился перед четверкой. — Господа, — начал Ришелье, и голос его, пронзительный и властный, разнесся над равниной. — Я наслышан о вашем подвиге. Завтрак под ядрами, на глазах у врага! Это достойно не просто мушкетеров, а героев древности. Король восхищен вашей храбростью. Я — тоже. Он сделал паузу, пробегая взглядом по лицам троих друзей, и остановился на Д'Артаньяне. Взгляд кардинала был тяжелым и проницательным. — Я не привык разбрасываться наградами, но сегодня я делаю исключение и предлагаю каждому из вас чин капитана моей личной гвардии! Вы получите хорошее жалованье, поместья и мое покровительство. Это сделает вас независимыми, сильными и уважаемыми людьми во Франции. Что скажете? Повисла тишина. Ветер свистел в развалинах, донося запах гари и смерти, первым ее нарушил Атос. Граф, хранивший на своем бледном, благородном лице выражение мрачной невозмутимости, сделал шаг вперед. Длинные пальцы его, унизанные перстнями, теребили эфес шпаги, но голос звучал твердо. — Ваше преосвященство, — произнес Атос своим глубоким, чуть хрипловатым голосом, — для мушкетера Атоса эта честь слишком велика, а для графа де ла Фер слишком мала. Я вынужден отказаться. Мое место там, где честь требует крови, а не там, где блеск золота слепит глаза. Я остаюсь с королем. Он поклонился с той изысканной грацией, которая дается лишь столетиями благородной крови, и отошел в сторону, давая слово Портосу. Могучий великан, переминаясь с ноги на ногу и оглаживая свои пышные усы, громко кашлянул и сказал: — Я, ваше преосвященство, хоть и польщен, но у меня есть причины остаться в королевской гвардии. Вдова Кокнар, вы знаете…— он замялся, и щеки его побагровели до цвета вареного рака, — получила наследство от покойного мужа, и мы с ней договорились о свадьбе. А она, видите ли, женщина капризная: она хочет видеть меня в голубом плаще, а не в красном. Не могу же я расстраивать свою будущую супругу. К тому же, — добавил Портос с лукавой усмешкой, — ее дом стоит на улице Старой Голубятни, а это, как вы понимаете, не шутка для человека, который собирается обзаводиться семьей. Ришелье брезгливо скривил тонкие губы, но кивнул, признавая резонность доводов. Очередь дошла до Арамиса. Изящный аббат в душе, Арамис поправил кружево на манжетах и сказал с той сладкой улыбкой, которая делала его одновременно нежным и опасным, словно яд, разлитый в хрустальном кубке: — Ваше преосвященство, я более чем тронут вашей милостью, однако моя душа, увы, давно уже стремится в лоно церкви. Я готовлюсь принять сан и стать аббатом. Военная служба, как вы понимаете, лишь отвлекает меня от трудов богословских. Прошу меня извинить, но я должен следовать зову Господа, а не зову славы. Кардинал едва заметно усмехнулся, ибо слишком хорошо знал, что за этим благочестивым зовом кроется страсть к одной прекрасной герцогине, но не стал разоблачать лицемера. Взгляд его обратился к Д'Артаньяну. Д'Артаньян стоял, сжимая рукоять своей шпаги, и смотрел, как один за другим его друзья отказываются от кардинальского предложения. Сердце его билось ровно, но в голове роились разные мысли. Он думал о своем прошлом, о Миледи, о том, что он струсил тогда на берегу. Думал о Кэти, доброй, верной Кэти, которой он обещал жениться, ибо нуждался в законном браке как в щите. Он думал о ребёнке, которого еще нет, но который должен будет родиться, чтобы продолжить его род. И знал, что, согласившись на место у кардинала, он навсегда изменит свою жизнь, привяжет себя к партии, которую так ненавидели его друзья. Но также знал, что это место дает ему власть, деньги и, главное, покровительство, которое может защитить его от любых врагов. — Ну а вы, Д'Артаньян? — спросил Ришелье, прищурив свои проницательные глаза. — Вы медлите. Отчего же? Неужели и вы последуете примеру своих друзей? Д'Артаньян поднял голову и обвел взглядом товарищей, затем перевел глаза на Планше. Слуга стоял чуть поодаль, за спиной у Арамиса, но Д'Артаньян видел его как на ладони. В черных очах этого юноши с каштановыми волосами гасконец увидел тот самый блеск, который никогда не видел в глазах Констанции, ни в глазах Кэти, ни даже в глазах умершей Миледи. В этом взгляде было нечто большее, чем страх или надежда. Там была мечта. Планше мечтал о форме, о жалованье, о том, чтобы быть не просто слугой, а гвардейцем, человеком, который идет не позади своего господина, а рядом с ним. Который может защищать его не только в быту, но и в бою, и стоит с ним плечом к плечу. И в этот миг Д'Артаньян понял: он согласится не ради кардинала, не ради денег или поместья, а ради этого юноши, ради того, чтобы видеть его каждый день, чтобы защищать его, чтобы… чтобы обладать им. Полностью. Безраздельно. Чтобы эта запретная, греховная страсть, что зрела в его груди с того самого момента, как Планше впервые взглянул на него с такой беззаветной преданностью, нашла свое воплощение в реальности. — Ваше преосвященство, — сказал Д'Артаньян, и голос его прозвучал громко и твердо, перекрывая свист ветра, — я принимаю ваше предложение и буду вашим капитаном. Ришелье улыбнулся редкой, почти отеческой улыбкой, которую он позволял себе лишь в минуты триумфа. В этой улыбке читалось удовлетворение хитрого политика, сумевшего переманить на свою сторону самого опасного из мушкетеров. — Мудрое решение, мой друг, — произнес кардинал. — Вы не пожалеете. Завтра же подпишу ваш патент. А вашего слугу… — он взглянул на Планше с легким, почти незаметным любопытством, ибо проницательный ум его уже отметил, с какой жадностью гасконец смотрит на этого простолюдина, — я назначаю гвардейцем в вашем отряде. Пусть служит верой и правдой, как служил до сих пор. Планше вздрогнул, и на его щеках выступил яркий, пунцовый румянец, сделавший его еще более прекрасным. Он шагнул вперед, прижал руку к сердцу и низко поклонился кардиналу. В этом поклоне не было раболепия, лишь благодарность судьбе, которая наконец-то позволила ему не стоять у стремени своего господина, а идти с ним рядом. — Благодарю, ваше преосвященство..— прошептал Планше, и в голосе его дрожала неподдельная радость, такая живая, искренняя, что даже черствый кардинал на мгновение смягчился. Кардинал кивнул и, обернувшись к остальным, добавил с ледяной вежливостью, которая была его второй натурой: — А вы, господа, оставайтесь при своих шпагах и при своей гордости. Мне же нужен тот, кто умеет ценить не только честь, но и выгоду. И, кажется, я его нашел. Он удалился так же величественно, как и появился, оставив друзей в одиночестве. Атос одобрительно похлопал Д'Артаньяна по плечу своей тяжелой ладонью, Портос поздравил его громким, раскатистым ревом, Арамис поцеловал гасконца в обе щеки с слащавой нежностью, впрочем, она была вполне искренней. Но когда они отошли, готовясь к отъезду, когда друзья увлеклись разговорами о предстоящем возвращении в Париж, Д'Артаньян схватил Планше за локоть и оттащил его в тень разрушенной стены, подальше от посторонних глаз. Стена была теплой от солнца, но в трещинах ее еще таился холод вчерашней ночи. — Ну что, мой мальчик, — прошептал Д'Артаньян, прижимая слугу спиной к грубому камню и ощущая через тонкую ткань его камзола тепло живого, трепещущего тела, — теперь ты не просто лакей, а гвардеец. Ты будешь носить форму с моей эмблемой и спать в моей палатке, будешь видеть меня каждое утро, каждую ночь. Ты готов к этому? Планше поднял на него глаза, и в них Д'Артаньян увидел отражение своей собственной запретной страсти. Губы юноши дрожали, дыхание участилось, но в голосе звучала стальная твердость. — Сударь, — ответил Планше, и голос его сорвался на хриплый, прерывистый шепот, от которого у Д'Артаньяна потемнело в глазах, — я готов на все, что вы прикажете! Я ваш. Навеки ваш. С того самого дня, как вы взяли меня в услужение в этом проклятом Париже, я знал, что принадлежу вам не как слуга, а как… — он запнулся, не смея произнести страшное слово. — Как кто? — переспросил Д'Артаньян, наклоняясь к самому лицу юноши и чувствуя его горячее дыхание на своих губах. — Говори, Планше. Здесь нет никого, кто мог бы нас услышать. — Как раб, — выдохнул Планше, и слезы покатились по его щекам, оставляя влажные дорожки в пыли, покрывавшей кожу. — Как тот, кто готов отдать вам не только службу, но и душу, и тело, и все, что у меня есть! Потому что вы единственный, кто видел во мне не просто лакея, Вы видели человека. Д'Артаньян наклонился, коснулся губами его влажного лба и прошептал то, что не смел произнести вслух уже много месяцев, с того самого дня, как г Миледи не стало. — А ты, Планше, не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать это! Я потерял одну любовь из-за своей трусости, не смог защитить ее, не смог умереть с ней! Но тебя я не потеряю! Ты будешь моим искуплением, моей наградой и моим проклятием. И горе тому, кто посмеет встать между нами! В этот миг, среди развалин и смрада войны, под крики умирающих и свист ветра, Д'Артаньян понял, что его новая жизнь началась. Жизнь, в которой он останется другом Атоса, Портоса и Арамиса, в которой он женится на Кэти, чтобы иметь законную жену и наследника, но по-настоящему, душой и телом он будет принадлежать только этому юноше с каштановыми волосами и глазами цвета черного оникса, который смотрел на него сейчас с такой безраздельной, всепоглощающей любовью, что не снилась ни одной женщине.