Защитить родича: Пацифист

Дорога на гору Эботт была такой же унылой, как и большинство заданий Германа. Серый асфальт. Серое небо. Редкие деревья вдоль обочины — тоже, в общем-то, серые, если смотреть достаточно долго. Герман смотрел. Он умел смотреть на неинтересные вещи с абсолютно каменным лицом — профессиональный навык, развитый годами службы в организации где “неинтересные вещи” порой оказывались существами с шестью конечностями и очень плохим настроением. Рука лежала на руле. Вторая держала термос с кофе. В голове прокручивались слова Директора — ровным, лишённым интонаций голосом человека который произносит приговоры с той же интонацией что и прогноз погоды. “Сейсмическая активность в районе горы Эботт участилась за последние полгода. Характер колебаний не соответствует геологическим нормам для данного региона. Предположительно — механического или биологического происхождения. Предположительно — разумного.” Пауза. Директор любил паузы. Герман подозревал что тот репетирует их дома перед зеркалом. “Кроме того — шесть детей. За последние годы. Поднимались на гору. Не спустились. Официальные поиски результатов не дали. Неофициальные — тоже.” Герман тогда отпил кофе и спросил самое очевидное: “Живые или мёртвые?” “Неизвестно.” “Враждебны или нет?” “Это ты нам скажешь.” Логично. Именно за этим его и держат. Задание было сформулировано с той лаконичностью которую Герман ценил — никакой воды, никаких “возможно” и “рассмотри варианты”. Только суть. Спуститься в пещерную систему под горой Эботт. Установить контакт с предполагаемыми разумными существами. Оценить уровень угрозы. Если существа враждебны к людям и не идут на контакт — ликвидировать. Если настроены мирно и способны к сотрудничеству — содействовать выходу на поверхность. Просто и понятно. Герман любил простые задания. Правда, простые задания в его практике обычно оказывались простыми только на бумаге. Он вздохнул. Посмотрел на дорогу. Снова подумал о задании. За двадцать пять лет жизни — из которых последние шесть он провёл в полях, пещерах, джунглях и одном особенно неприятном заброшенном торговом центре в Неваде — Герман выработал устойчивое отношение к работе. Работа есть работа. Монстр есть монстр. Угроза есть угроза. Личные эмоции — это для отпуска, которого у него не было уже четырнадцать месяцев. Кстати об отпуске. Он снова вздохнул — на этот раз с оттенком искреннего экзистенциального страдания которое позволял себе только в машине, где никто не видит. Ему за это даже не доплачивали. Гора Эботт, пещерная система неизвестной глубины, предположительно населённая существами неизвестного вида и темперамента — и в графе “надбавка за особые условия” стоял жирный прочерк. Директор сказал что-то про “стандартный полевой коэффициент”. Герман мысленно назвал это другим словом, но вслух промолчал. Он умел молчать так же профессионально как смотреть на серые деревья. Зато пообещали отпуск. Целых две недели. Герман повертел эту мысль в голове. Две недели. Можно было бы наконец выспаться. Починить кран на кухне который капал уже третий месяц. Может съездить куда-нибудь — куда-нибудь тихое, без существ с щупальцами и плохим настроением. Взять с собой Фриска. При мысли о Фриске что-то в груди привычно сжалось — не сильно, не так чтобы мешало дышать, просто… напомнило о себе. Как старая травма которая ноет перед дождём. Он покосился на пассажирское сиденье — там лежала фляга с фрута-няней, яркая и совершенно неуместная рядом с тактической сумкой с боеприпасами. Он сам не смог бы внятно объяснить зачем взял. Взял — и всё. Гора Эботт показалась из-за поворота — тёмная, тяжёлая, обросшая лесом до самой вершины. Герман смотрел на неё без особого выражения. Видал он горы и пострашнее. Машина съехала на грунтовую дорогу. Кофе в термосе почти закончился. Герман допил остатки, поставил термос на заднее сиденье и начал мысленно составлять список того что нужно сделать по возвращении. Починить кран. Купить нормального кофе. Поговорить с Фриском. Он притормозил у подножия горы, заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел — слушал как тикает остывающий мотор, смотрел на тропинку уходящую вверх между деревьями. Потом достал телефон. Набрал Фриска. Гудки. Раз. Два. Три. Автоответчик. Герман убрал телефон. Нахмурился — совсем чуть-чуть, едва заметно, но для него это было почти катастрофой мимики. Фриск всегда брал трубку. Он вышел из машины, закинул тактическую сумку на плечо, проверил дробовик — привычно, механически, не глядя — и посмотрел на гору. Потом посмотрел на телефон ещё раз. Потом на гору. Ладно, — подумал он. — Сначала задание. Фряга с фрута-няней перекочевала в боковой карман разгрузки. Герман пошёл вверх по тропинке. Хруст был негромким. Такой звук легко пропустить — если не знаешь что слушать, если не привык обращать внимание на мелочи, если не провёл шесть лет в полях где мелочи иногда стоили жизни. Герман знал что слушать. Герман всегда обращал внимание. Он опустил взгляд. Под тяжёлым тактическим ботинком — маленькая деревянная лошадка. Простая, грубоватая, с облупившейся краской на боках и верёвочкой вместо хвоста. Он помнил эту игрушку. Помнил как Фриск таскал её повсюду — молча, с той невозмутимой серьёзностью которая у другого ребёнка выглядела бы странно, а у Фриска почему-то казалась совершенно естественной. Герман стоял и смотрел на неё секунду. Две. Три. Блять. Он побежал. Не быстро — стремительно, так как умеют бегать люди которые делают это не для спорта а потому что иначе нельзя, перепрыгивая корни и камни не глядя, автоматически, пока в голове билась одна короткая злая мысль на все лады. Блять-блять-блять-блять— Тропинка забирала круто вверх. Лес по сторонам темнел, смыкался, деревья становились гуще. Герман не замечал. Он смотрел под ноги — искал следы, примятую траву, ещё что-нибудь — и находил. Маленькие следы кроссовок. Свежие. Час, может чуть больше. Час. Он был в пути ровно час с момента как выехал. Час разницы между ним и Фриском. Шестьдесят минут в которые могло уместиться что угодно. Пещера открылась неожиданно — тёмный провал в скале, широкий, низкий, дышащий чем-то сырым и холодным. Герман влетел в него на полном ходу, резко остановился, прижался спиной к стене — старый рефлекс, проверить периметр прежде чем лезть дальше. Осмотрелся. Пещера. Обычная с виду. Камень, мох, влага на стенах. Слабый свет пробивается снаружи — дальше темнота. Тихо. Только капает где-то вода и собственное дыхание — ровное, уже выровнявшееся, тело умело успокаиваться быстро. Следы Фриска уходили вглубь. Герман смотрел на них дольше чем нужно для простой оценки ситуации. Его не было всего час. Всего час. Он оставил Фриска дома. Фриск был дома. Фриск должен был быть дома — тихий, невозмутимый, с книжкой или без, с нейтральной рожей на которой отродясь ничего не читалось кроме вежливого терпения. Герман уехал на задание. Стандартная процедура. Фриск знал что он уезжает на задания. Фриск всегда знал. И всё равно пошёл следом. Зачем. Герман уже знал зачем — в глубине, там где профессиональный холод был потоньше, он знал. Но это не делало ситуацию лучше. Это делало её хуже — потому что означало что Фриск думал об этом. Беспокоился. Принял решение в своей молчаливой упрямой манере и просто… пошёл. Как будто это нормально. Как будто десятилетний ребёнок может просто взять и пойти в гору с пещерами неизвестной глубины населённую существами неизвестного темперамента. Герман медленно выдохнул через нос. Взял дробовик на изготовку — тихо, без щелчков, умел — и шагнул в темноту за следами. Фриск, — подумал он с тем особым оттенком в котором смешивались облегчение от того что следы есть, ярость от того что они вообще здесь, и что-то третье для которого у него не было удобного названия. Что ты наделал. Равновесие он потерял не физически. Просто в какой-то момент пол под ногами перестал быть полом — не провалился, не скользнул, просто отказался держать — и Герман ухнул вниз с той неприятной лёгкостью с которой падает только тогда когда совсем не ожидаешь. Не за что было схватиться. Не к чему приложить рефлекс. Просто темнота — и свист воздуха — и мысль промелькнула короткая, злая, почти обиженная: Вот так и сдохну? Как псина? Шесть лет службы. Три континента. Одна особенно неприятная история в Неваде о которой он предпочитал не вспоминать. И конец придёт в безымянной пещере под горой Эботт — просто потому что пол оказался ненастоящим. Обидно. Удар оказался мягче чем он ожидал. Герман приземлился — точнее, упал — в заросли каких-то цветов. Желтолистники. Он знал это растение, видел в ботанических справочниках когда готовился к заданию, но сейчас они были повсюду — мягкие, плотные, неожиданно упругие. Почти как подушка. Почти. Он лежал на спине и смотрел в темноту над головой. Живой. Дробовик при нём. Сумка при нём. Фляга с фрута-няней — он машинально проверил — тоже. Герман сел. Потёр затылок. Посмотрел на цветы вокруг. Ромашки, — подумал он с мрачным внутренним юмором который никогда не выходил наружу. Он всегда звал их так — про себя, в шутку, потому что желтолистники звучало слишком серьёзно для чего-то настолько нелепо жёлтого. Встал. Отряхнулся. Направился к выходу из зала. Следующий зал был больше. Маленькая лужайка посередине — трава, живая, настоящая, под землёй — и цветы по краям. Уютно почти. Если не думать о том что ты на несколько метров под землёй без карты и с Фриском где-то впереди. Посередине лужайки стоял цветок. Обычный с виду. Жёлтый. С лицом. Герман остановился. Посмотрел на цветок. Цветок посмотрел на него. Герман проморгался. Посмотрел на часы. Потом снова на цветок. Всё-таки кофе было лишним. — Приветик! — сказал цветок голосом до отвращения жизнерадостным. — Я Флауи! Цветочек по имени Флауи! Пауза. — Вот это да! — Флауи захихикал, покачиваясь на стебле. — Уже второй человек упал сегодня! Да это настоящий ЧЕЛОВЕКО-пад! Герман помолчал секунду. — Скорее, — сказал он ровно, — мужицкий дождь. Флауи моргнул. Явно не ожидал ответа. Но быстро перестроился — улыбка стала шире, голос — слаще, и Герман профессионально отметил: вот так выглядит существо которое умеет менять тактику на ходу. Интересно. И неприятно. — Я могу стать твоим лучшим другом! — объявил Флауи с энтузиазмом существа у которого очень много лучших друзей — все бывшие. — Давай я расскажу тебе всё об этом мире! Смотри— Из груди Германа что-то вышло. Он опустил взгляд. Серое сердце висело в воздухе перед ним — небольшое, пульсирующее, с чёрными венами расходящимися от центра. Тёплое на вид. Его. — Это твоя ДУША, — сообщил Флауи торжественно. — У тебя есть УР и ОП! УР — это очки РАДОСТИ, а ОП — опыт празднования! Вау — у тебя пятый Уровень РАДОСТИ! Давай я помогу тебе стать ещё радостнее! Ох ты ж бля. Рядом с душой материализовались белые лепестки — несколько штук, медленно плывущие в воздухе с видом совершенно безобидным. Именно с таким видом обычно прилетает что-то очень неприятное. — Я сейчас ЗАРЯЖУ тебя своей частичкой радости! Инстинкт сработал раньше мысли. Герман схватил душу — она оказалась неожиданно настоящей на ощупь, тёплой и лёгкой — и убрал внутрь одним резким движением. Лепестки прошли сквозь пустой воздух. Тишина. Флауи смотрел на него. Улыбка никуда не делась — но что-то в ней изменилось. Стала тоньше. Острее. — Ты, видимо, знаешь как устроен этот мир, — сказал цветок другим голосом. Без сахара. — Второй с нейтральной рожей… но тот был более доверчивым. Второй. Слово упало и разошлось холодными кругами. Герман шагнул вперёд, нагнулся и схватил Флауи за стебель — крепко, профессионально, так чтоб не вырвался — и поднял до уровня глаз. Смотрел на него секунду. Ровно, без спешки. — Что ты сделал с Фриском, — сказал он. Не спросил. — Ебучая ромашка. — ОТПУСТИ МЕНЯ! Флауи взвизгнул — и хлестнул. Шипастые корни рванули из земли и полоснули по руке прежде чем Герман успел отдёрнуть. Боль была острой, чёткой, привычной — он видал и хуже. Хватка разжалась на долю секунды. Этого хватило. Цветок юркнул под землю и исчез — только примятая трава на месте где он стоял. Герман выпрямился. Посмотрел на руку — порез неглубокий, кровоточит, неприятно но не критично. Достал из кармана перевязочный пакет — тоже рефлекс, тоже привычка — и занялся рукой молча, методично. Думал. Второй с нейтральной рожей. Тот был более доверчивым. Фриск здесь. Фриск прошёл через этот зал. Встретил этого… цветка. И судя по тому что Флауи назвал его доверчивым — Фриск каким-то образом тоже не дал себя убить. Значит жив. Значит прошёл дальше. Это было хорошей новостью. Плохая новость состояла в том что впереди, судя по всему, таких цветков могло быть значительно больше. Герман затянул повязку. Поднял дробовик. Посмотрел в темноту коридора уходящего вперёд. Если эти твари что-то сделали с Фриском, — подумал он с той спокойной холодной определённостью которая у других людей называлась яростью, а у него просто была частью рабочего процесса, — им пизда. Он пошёл вперёд. Руины. Другого слова не подобрать. Герман шёл медленно — не потому что боялся, а потому что смотрел. Профессиональная привычка: сначала читаешь место, потом двигаешься. Место многое рассказывает о тех кто в нём живёт. Или жил. Здесь жили. Это было очевидно даже сейчас — в потрескавшихся стенах, в остатках мозаики под ногами, в том как коридоры расширялись в залы со следами мебели. Кто-то обустраивал это место. Кто-то старался сделать его домом. Получилось — в той мере в какой вообще можно сделать домом что-то под несколькими метрами камня. Он нагнулся. Под ногами лежал мобильник. Маленький. Розовый. С наклейкой в виде звёздочки на задней крышке — Герман сам эту наклейку и клеил, полгода назад, пока Фриск смотрел с нейтральным выражением человека который не просил о наклейке но и не возражает. Экран разбит вдребезги. Корпус погнут — упал с высоты, и судя по всему не один раз. Вот почему не брал трубку. Герман держал телефон в руках дольше чем нужно. Смотрел на треснувший экран, на звёздочку которая теперь была наполовину оторвана. Ох бедняжка. Он убрал телефон в карман — аккуратно, не бросил — и выпрямился. Надеюсь, живой. Не надеюсь. Знаю. Фриск живой. Фриск упрямый как хорошо забитый гвоздь и вдвое невозмутимее. С ним всё в порядке. Просто нужно дойти. Герман шёл дальше. Руины разворачивались вокруг — коридор за коридором, зал за залом — и везде одно и то же ощущение: давно, но не брошено. Кто-то до сих пор здесь. Кто-то поддерживал порядок — насколько возможно поддерживать порядок в месте которому явно несколько сотен лет. Он отметил пазлы. Механические конструкции встроенные прямо в полы и стены — рычаги, плиты, простые головоломки. Кто-то их решил — совсем недавно, судя по состоянию механизмов. Герман проверил несколько. Сработаны аккуратно, без спешки. Фриск. Его мелкий прошёл здесь и решал пазлы. Герман посмотрел на один из рычагов. Потом на следующий зал который тот открывал. Потом на дробовик в руках. Он мог бы просто пройти напролом. Но он пошёл как Фриск — через рычаг. Непонятно зачем. Телефон завибрировал. Герман ответил на втором гудке. — Командир! — голос на том конце был молодой, слегка запыхавшийся, с той характерной интонацией человека который только что бежал к телефону через весь офис. Рядовой Кест. Хороший аналитик, ужасный бегун. — Альвида выяснила одну особенность монстров из подземелья! — Слушаю, — сказал Герман. — Оказывается их так называемые битвы — это просто способ подружиться. Ну то есть буквально. Они так знакомятся. Опасно это исключительно для людей потому что наша физиология реагирует иначе — для монстра это норма, для человека уже травма. Так что… Пауза. Кест явно собирался с духом. — Если на тебя вдруг нападут без намерений убить — пожалуйста не убивай их в ответ. Пожалуйста. Герман остановился посреди коридора. Обдумал информацию. — То есть, — сказал он медленно, — если местный житель захочет со мной подружиться — он попытается меня покалечить. — Ну… технически да. — И это норма. — Для них — да. — И Альвида это выяснила сейчас. Короткая виноватая тишина на том конце. — Она работала всю ночь, командир. Данных было мало, это подземелье вообще… — Кест. — Да? — Передай Альвиде что она молодец, — сказал Герман. — И что в следующий раз я был бы рад получать критически важную информацию до того как спускаюсь в пещеру. — Так точно, командир. Ещё — вы там в порядке? Связь была недоступна последние сорок минут, мы уже… — Упал. Приземлился нормально. — Упали?! — Ромашка атаковала, — сообщил Герман с абсолютно ровной интонацией. — Заживёт. Продолжаю выполнение задания. Пауза на том конце была длиной примерно в три секунды — столько обычно нужно человеку чтобы решить стоит ли переспрашивать про ромашку. Кест решил не переспрашивать. Умный мальчик. — Принято, командир. Удачи. — Не нужна, — сказал Герман и убрал телефон. Постоял секунду. Подружиться. Значит если на него нападут — это дружелюбный жест. Значит большинство тех кто встретится впереди изначально не враги. Значит критерий оценки меняется — не “атакует или нет”, а “хочет убить или просто здоровается настолько своеобразно.” Полезная информация. Он посмотрел на перевязанную руку. Цветочек который хотел убить — тот не дружился. Тот работал с конкретной целью. Это Герман уже понял без подсказок. Он пошёл дальше по коридору — туда где впереди слабо светилось что-то оранжевое, тёплое, похожее на свет из окна. Не убивать если дружатся. Ладно. Но если кто-то тронет Фриска — разговор будет другим. Лужа была небольшая. Тёмная — не просто тёмная, а чёрная, такая чернота которая поглощает свет а не отражает его. Герман остановился перед ней. Посмотрел. Потом присел на корточки и коснулся пальцем — осторожно, профессионально, так как трогают неизвестные субстанции люди которые хотят остаться живыми. Холодная. Густая. И— Слова возникли в голове без предупреждения. Не звук. Не голос. Просто слова — чёткие, угловатые, будто напечатанные каким-то механическим шрифтом прямо за глазами: По мере поиска, волнения и страха за вашего собрата ваша душа наполняется НЕНАВИСТЬЮ. Герман убрал палец. Посмотрел на чёрное пятно на перчатке. Потом куда-то в среднюю точку перед собой. — Чё за нахуй? — спросил он у никого. Никто не ответил. Он встал. Вытер перчатку о камень — аккуратно, с краю, не размазывая. Подумал о словах ещё секунду. Ненависть. Интересный выбор термина. Он бы назвал это иначе — профессиональным беспокойством, рабочей озабоченностью, ситуативным стрессом связанным с местонахождением подопечного лица— Нет. Ладно. Пусть будет ненависть. Проще. Он пошёл дальше. Душа выскочила без предупреждения. Просто — раз — и вот она, висит перед грудью, серая с чёрными венами, пульсирует в такт чему-то. Герман уже видел её однажды и уже понял что схватить и убрать — рефлекс рабочий, но не всегда срабатывает достаточно быстро. Рядом с душой появился монстр. Герман его изучил за те несколько секунд пока тот материализовывался. Небольшой. Размером примерно с крупную кошку — хотя сравнение было неточным потому что существо было одновременно похоже на лягушку и… на кошку. Большие глаза. Лапки. Какое-то внутреннее достоинство в осанке которое совершенно не вязалось с тем что он сейчас квакнул — и тут же мяукнул. Квак. Мяу. Герман смотрел на него. Ну, — подумал он. — Довольно милый. Существо атаковало — и атаки были, объективно говоря, смешными. Не в плане слабости — больно, вполне ощутимо, Герман скривился про себя — а в плане того как это выглядело. Маленькие снаряды летели по дуге, часть промахивалась сама по себе, существо при этом квакало с видом глубочайшей серьёзности. Он вспомнил слова Кест. Способ подружиться. Герман стоял, уклонялся от того что мог, получал то что не успевал — и думал. Убивать смысла нет. Это не угроза, это… знакомство. Очень странное знакомство, но тем не менее. Существо не пытается добраться до горла. Существо просто — квакает и атакует и снова квакает. Он опустил дробовик. Постоял. Квак. Мяу. Монстр остановился. Посмотрел на Германа — большими круглыми глазами в которых было что-то похожее на удивление. Потом ещё раз квакнул — тихо, коротко, совсем другой интонацией. Почти вопросительно. Ты меня не убьёшь? Или что-то в этом роде. — Свободен, — сказал Герман. Фроггит — он уже решил что назовёт их так, мысленно, просто чтобы было как называть — посмотрел на него ещё секунду. Потом квакнул последний раз. И поскакал прочь — деловито, с тем же внутренним достоинством с каким появился, будто всё шло строго по плану. Герман проводил его взглядом. Душа втянулась обратно в грудь. Он постоял в тишине коридора, потрогал новый ушиб на предплечье — болит, заживёт — и пошёл дальше. Способ подружиться, — снова подумал он. Странное место. Два шага. Он сделал ровно два шага после того как Фроггит скрылся за поворотом — и мир ударил его в голову. Не метафорически. Герман схватился за стену — рефлекторно, пальцы нашли камень раньше чем мозг успел скомандовать — и согнулся. Боль была острой, конкретной, как игла прямо за глазами. Он знал это ощущение. Ненавидел это ощущение. За шесть лет службы оно приходило трижды — всегда перед чем-то плохим, всегда когда было уже почти поздно. Он называл это худшим исходом. Видение пришло быстро и ушло так же — но пока было, он видел всё. Фриск. Маленькая фигура в знакомой одежде — полосатый джемпер, кроссовки, нейтральное выражение лица которое не менялось никогда — стоит посреди коридора. И на этом лице что-то другое. Что-то чего Герман никогда не видел у своего родича — пустота, холодная и абсолютная, хуже любой злости. А вокруг — пыль. Он знал что это значит. В брифинге было написано коротко и сухо: монстры при гибели рассыпаются. Пыль — это всё что остаётся. Пыль на полу, пыль на стенах, пыль на рукавах полосатого джемпера. Фроггит. Странная звероподобная коза которую он ещё не встречал но уже видел в материалах — тоже пыль. И ненависть — слово из чёрной лужи, то самое, механическим шрифтом — висела в воздухе видения как запах. Как физическое присутствие. Потом всё исчезло. Герман стоял у стены, рука на камне, и смотрел в пустой коридор перед собой. Живой. Тихий. Никакой пыли. Он медленно выдохнул. Слава богу. Слава богу. Он выпрямился. Провёл рукой по лицу — быстро, один раз, позволил себе эту секунду слабости и убрал её обратно куда следует. Потряс головой, прогоняя остатки боли. Видение — это только видение. Не факт. Не будущее. Просто возможность — худший из исходов, не обязательный. И этот исход был невозможен. Просто невозможен. Герман знал Фриска. Знал лучше чем кто-либо — лучше чем знают люди которые видятся каждый день, потому что они с Фриском жили вдвоём и молчали вдвоём и понимали друг друга через это молчание лучше чем через слова. Он знал как Фриск смотрит на муравьёв на тротуаре — аккуратно обходит. Знал как реагирует на случайно прихлопнутую муху — секунда виноватого взгляда вниз, потом дальше по делам. Знал что пауков Фриск никогда не давил — ловил аккуратно, в стакан, листочком бумаги снизу, и выпускал в окно с видом человека выполнившего важную миссию. А один паук даже остался. Большой, рыжеватый, облюбовавший угол между книжным шкафом и батареей. Гриша, — сказал Фриск однажды вечером, совершенно спокойно, глядя в угол. Герман посмотрел на паука. Потом на Фриска. — Гриша, — повторил он без интонации. Фриск кивнул. Гриша до сих пор жил за батареей. Герман периодически обнаруживал рядом с ним хлебные крошки — аккуратно выложенные, явно намеренно. Этот ребёнок, — подумал он сейчас, стоя в руинах подземелья, — не поднимет руку на живое существо. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Видение — просто страх. Его собственный страх вылезший наружу в самой неудобной форме. Герман снял руку со стены. Поправил дробовик. Пошёл вперёд — чуть быстрее чем раньше, совсем немного, только он сам бы заметил разницу. Где-то впереди его родич шёл через эти руины с нейтральной рожей и, по всей видимости, уже успел подружиться с половиной местного населения. Нужно было его найти.