pup

Дом Смитов пахнет жареным луком и старым ковром, который Джерри никогда не выбьет. Где-то на кухне бубнит телевизор — очередное дерьмовое ток-шоу, где женщины с уродливыми зубами орут друг на друга. Морти лежит на своей кровати, раскинув руки в стороны, и смотрит в потолок. Там трещина, похожая на карту Австралии. Он уже двадцать минут пялится на эту трещину, и мозг начинает плавиться. В комнате душно. За окном — обычный скучный день, солнечный, с противным жужжанием мухи, которая бьется о стекло. Морти сбрасывает ноги с кровати и смотрит на свои кроссовки. Шнурки развязаны. На левом носке — дырка, из которой выглядывает большой палец. Он шевелит им, наблюдая за тупым движением. Скука — это когда даже дрочить лень. Он уже пересмотрел все ролики на портале, листал Инстаграм, пока не начало тошнить от одинаковых девичьих задниц в леггинсах. Рука тянется к телефону, но он бросает его обратно на подушку — глухо так, пружины скрипнули. Он встает. Пол под ногами слегка скрипит, и этот звук раздражает, но он слишком ленив, чтобы на него злиться. Морти выходит в коридор и идет к лестнице. Каждый шаг — как сквозь патоку. Он трет глаза кулаками, и перед глазами плывут цветные пятна. В гараже тихо. Это неестественно, потому что обычно оттуда доносится или мат, или звуки работающего оборудования, или и то и другое одновременно. Морти толкает дверь в гараж, и та открывается со знакомым скрипом. Рик сидит за столом. Спиной к двери. Он не оборачивается. На столе — какая-то железяка, распотрошенная, с торчащими проводами, и маленький голубой шарик, который вибрирует и светится. Рик просто смотрит на этот шарик, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. — Деда? — голос Морти звучит глупо и сипло, как будто он не пил воду весь день. Рик молчит секунд пять. Потом медленно поворачивает голову вбок, не поворачиваясь корпусом. Один глаз, уставший, с красными прожилками, смотрит на Морти сквозь прядь седых волос. В этом взгляде — полное отсутствие удивления. Как будто он знал, что Морти придет. Морти чувствует, как по позвоночнику пробегает холодок. Не от страха. От чего-то другого. От этой тишины. От того, как Рик смотрит на него — не как на внука, а как на какую-то деталь, которую нужно рассмотреть. — Чего тебе, Морти? — голос Рика низкий, хриплый, с этой его вечной усмешкой, которая прячется где-то в гортани. — Скучно? Жизнь тебя не ебет, а ты хочешь, чтоб я тебя поебал приключениями? Он произносит это так обыденно, что Морти сначала не въезжает. Просто стоит, смотрит на этот голубой шарик, который вибрирует все сильнее, и сглатывает. В горле сухо. Он хочет ответить, но язык прилипает к небу. Рик отворачивается обратно к столу. Костяшки его пальцев белеют от того, как сильно он сжимает их в замке. В гараже тихо, только гул от старого холодильника в углу и вибрирующий звук шарика. Морти делает шаг вперед. И еще один. Кроссовок с дыркой наступает на какой-то болт, и тот противно перекатывается под подошвой. Звук режет ухо. Он сидел на краю верстака, болтал ногами и смотрел, как Рик колупается в панели управления какой-то хрени, которая издавала противный писк. На полу валялись пустые банки из-под «Кока-Колы», черный провод от приставки вился под ногами змеей, а в углу монотонно гудел холодильник с пробирками. Морти зевнул, прикрыв рот ладонью, и дернул плечом, когда рубашка прилипла к потной спине. За окном было лето, но в гараже стояла своя, отдельная духота — спертая, тяжелая, с привкусом пота и машинного масла. Он слышал, как тикают часы где-то на стене, как шуршат крысы за стеллажами с деталями. Пальцы сами собой теребили край резинового браслета на запястье. Вдруг телефон Рика, заваленный какими-то железяками, дёрнулся и издал короткий, противный трель. Морти замер, прислушался к этому звуку. Сердце ёкнуло — глупо, просто от неожиданности. Он дернул головой, посмотрел на Рика, который все еще ковырялся в панели и бормотал себе под нос: «…надо же, дебильная схема, идиоты…» — Рик? — голос у Морти сел, и он прокашлялся. — Тебе кто-то пишет? Рик дернул плечом, не оборачиваясь. Спина под расстегнутой лабораторной курткой была напряжена, седые волосы на затылке влажно прилипли к шее. Он вытащил из панели какую-то микросхему, плюнул на нее и швырнул в ведро. — Не твоего ума дело, щенок! — рявкнул он, но без злобы — скорее по привычке, как собака, которая рычит, даже когда чешут за ухом. Морти опустил глаза. Обиды не было. Он слышал это несколько сотен тысяч раз. Это успело въесться в мозг. Он даже поймал себя на том, что уголки губ чуть дернулись вверх. Придурок. Это очень глупо. Телефон снова коротко завибрировал — уже от сообщения. Морти скосил глаза на стол. Экран светился, но его не было видно из-за кучи мусора. Глаза сами собой забегали по комнате: вот стул на колесиках, вот ведро с болтами, вот бутылка виски наполовину пустая. Морти спрыгнул с верстака. Кроссовки мягко стукнули по бетонному полу. Он прошел мимо Рика, стараясь двигаться как можно естественней, будто просто хотел взять с тумбочки журнал. Локоть задел плечо деда — тот дернулся и буркнул: — Куда прешь, мешок с костями? — Да просто, — Морти остановился у стола, засунул руки в карманы джинсов. Пальцы нащупали смятую бумажку, зажигалку, которую он стащил у Рика на прошлой неделе. Телефон лежал рядом, и из-под треснувшей стеклянной банки с гайками был виден край экрана. Рик засопел, снова уткнувшись в свою панель. Он что-то невнятно бормотал про «квантовых мудаков» и сжимал паяльник так, что костяшки пальцев побелели. Морти медленно, очень медленно, потянулся к банке, делая вид, что поправляет стопку чертежей. Пальцы дрожали — это было глупо, он знал, но внутри, под ребрами, разливалось колючее, горячее ожидание, от которого пересыхало во рту. Он слышал, как скрипит подошва Рика по полу, как тикает этот проклятый таймер на стене, как в животе урчит от голода. Пот катился по виску, и Морти не вытер его, чтобы не делать лишних движений. Он ждал, когда Рик снова отвернется, чтобы схватить телефон и, наконец, прочитать, кто же там, черт возьми, пишет. Голос сорвался на визг где-то на середине фразы, и Морти сам испугался того, как это прозвучало — будто стекло резанули. Телефон трясся в его вытянутой руке, экран горел белым светом, и на нем, будто издеваясь, ухмылялась та самая рожа. Рик Прайм. Серая кожа, прищуренные глаза, эта дурацкая прическа, которую Морти ненавидел еще до того, как узнал, кто это. Рядом сообщение от него. «Все в силе?» Воздух в гараже стал каким-то резиновым, тяжелым. Морти слышал, как кровь стучит в висках — глухо, часто, так что даже звон в ушах появился. Он моргнул, и слезы потекли по щекам, горячие и соленые, он даже не заметил, когда начал плакать. Просто в груди что-то сжалось до боли, будто ребра сломали изнутри. — Рик! — снова заорал он, и голос опять дрогнул, перешел в противный петушиный крик. — Ты слышишь меня?! Какого хуя, блять?! Он ткнул телефоном в лицо деду так близко, что почти задел пластиковым чехлом его нос. Пальцы дрожали так сильно, что экран двоился — Морти видел две ухмыляющиеся рожи Прайма, и от этого хотелось разбить телефон об стену. Слезы застилали глаза, и он вытер их тыльной стороной ладони, грубо, размазывая по лицу. В горле пересохло, но он все равно пытался дышать — ртом, шумно, как рыба, вытащенная из воды. Ноги стали ватными, и Морти почувствовал, что его пошатывает. Он уперся свободной рукой в край стола, пальцы нащупали какую-то липкую лужицу, но он даже не посмотрел, что это. В голове было пусто и одновременно слишком много всего — картинки, как Рик убивает Прайма, как они гоняются за ним по измерениям, и вот теперь это дурацкое сообщение. — Я… я не понимаю, — выдохнул он уже тише, и голос сел на последнем слове. — Рик, ты… ты просто объясни. Ну пожалуйста. Он сглотнул, и в горле противно хрустнуло. Пот катился по спине, рубашка прилипла к позвоночнику, и Морти чувствовал, как мокрая ткань холодит кожу от сквозняка, который тянул из-под двери. Рик дернулся всем корпусом, и Морти даже не успел моргнуть — телефон уже исчез из его ладони, будто его вырвали с мясом. Пальцы Морти дернулись в пустоте, сжались в кулак, и он услышал, как хрустнули суставы. Рик стоял к нему спиной, сгорбившись над столом, и его большие пальцы забегали по экрану с какой-то звериной скоростью. — Не твое собачье дело, Морти, гуляй! — голос Рика звучал глухо, с металлической ноткой, которую Морти узнавал только в самые опасные моменты. Но сейчас было не страшно. Было обидно. Так обидно, что в груди закипала новая волна злости, перекрывающая первую. Морти стоял, не двигаясь, и смотрел, как Рик печатает. Спина деда была напряжена, лопатки выпирали под мокрой от пота лабораторной курткой. Он видел, как дергается кадык на шее Рика, когда тот быстро проглатывает слюну. Видел, как дрожит указательный палец над кнопкой отправки — на долю секунды зависает, будто Рик сомневается, а потом резко тыкает. Морти слышал собственное дыхание — прерывистое, с хрипом, будто в легкие забилась пыль. Он вытер лицо ладонью, но слезы уже высохли, оставив на щеках липкую, стягивающую корку. — Гуляй, значит, — тихо повторил Морти, и голос его дрогнул на последнем слоге. Он сжал зубы так сильно, что заныли челюсти. — Гуляй, блять. Ты серьезно? Я тут перед тобой. . . я . . . Он замолчал, потому что слова застряли в горле. Горло сжалось, и Морти кашлянул, громко, с хрипом. В носу защипало от новой порции слез, но он сдержался, зажмурился на секунду, вдавив ногти в ладони. Когда открыл глаза, Рик все еще стоял к нему спиной, уткнувшись в экран, и его плечи мелко подрагивали — то ли от напряжения, то ли от смеха. Морти стоял, вжавшись спиной в стеллаж с банками, и смотрел, как Рик набирает что-то на телефоне. Пальцы деда двигались быстро, коротко, без лишних движений — будто он печатал заклинание, которое могло либо спасти вселенную, либо разнести ее к чертям. Морти задержал дыхание, когда Рик на секунду замер, уставившись в экран, а потом хрипло рассмеялся — один короткий, отрывистый звук, похожий на кашель. — Ну и дела, — пробормотал Рик себе под нос, и Морти не понял, обращается ли это к нему или так, к воздуху. Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Пахло в гараже теперь не только озоном и виски, но еще и чем-то сладким, приторным — Рик открыл банку с колой, и пузырьки шипели, лопаясь на поверхности. Морти смотрел на его руки: широкие ладони, пальцы с обгрызенными ногтями, на указательном — старый шрам от ожога, белый, как нитка. Эти руки держали портальные пистолеты, чинили двигатели, сжимали горло врагов. И сейчас они просто лежали на столе, спокойные, будто ничего не произошло. — Рик, — тихо позвал Морти, и голос его дрогнул. Он не знал, что хочет сказать. Может, спросить, почему Прайм. Может, спросить, зачем он вообще нужен. Но слова не шли, застревали где-то в груди, и он просто смотрел, как капля пота скатывается по виску Рика и падает на столешницу. Рик дернул головой, посмотрел на него. Взгляд был тяжелый, колючий, и Морти показалось, что в нем мелькнуло что-то похожее на усталость. Но только на секунду. Потом Рик снова ухмыльнулся — той самой подозрительной улыбкой, которая делала его лицо похожим на маску. — Слушай, мелкий, — сказал он, и голос его был низкий, с хрипотцой. — Ты можешь остаться. Реально остаться. Но есть одно условие. Одно, блять, маленькое условие. Морти подпрыгнул. Он не хотел, правда не хотел, но ноги сами собой оторвались от бетонного пола, и он почувствовал, как в груди что-то взорвалось теплом. Внутри всё запело, зазвенело, как колокольчик, который он не слышал уже сто лет. Глаза защипало, но не от слез — от радости, от глупой, щенячьей надежды, что его не выгонят, не пошлют нахуй, не оставят одного в этой душной комнате. — Какое? — выдохнул он, и голос его сорвался на писк. Он закашлялся, прикрыл рот ладонью, покраснел. — Я… я сделаю все. Честно. Что угодно. Если ты скажешь… Он замолчал, боясь, что скажет лишнего. Пальцы его дрожали, и он сунул руки в карманы джинсов, чтобы Рик не видел. Там было тепло, и он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. По спине пробежал холодок — от сквозняка или от волнения, он не знал. В ушах шумело, и Морти показалось, что он слышит собственное сердце — гулко, тяжело, будто оно билось где-то в горле. Воздух в гараже будто выкачали. Морти слышал, как хлопнул портал — этот мерзкий, влажный звук, от которого у него всегда мурашки по спине, но сейчас он прозвучал иначе. Громче. Ближе. Как выстрел в закрытой комнате. Морти дернулся, вскочил с ящика так резко, что металл загремел и свалился на бок. Он не помнил, как оказался на ногах — просто в один миг уже стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как из зеленого сияния выходит ОН. Серый, как старая простыня, с этой своей улыбочкой, от которой хотелось вырвать себе глаза, лишь бы не видеть. Рик Прайм. Ноги Морти подкосились. Он вцепился пальцами в край стеллажа, почувствовал, как железо впивается в ладони, но боли не было — было только это липкое, ледяное чувство, которое разливалось от живота к груди. Он смотрел, как Прайм ступает на бетонный пол гаража, как поправляет воротник своей лабораторной куртки, как оглядывается по сторонам с таким видом, будто пришел на экскурсию. Прайм перевел взгляд на Морти. Тот застыл. Внутри все сжалось в тугой комок, горло перехватило, и он почувствовал, как под ложечкой заныло — то ли от страха, то ли от злости, то ли от того и другого сразу. В ушах шумело, и сквозь этот шум он слышал только собственное дыхание — частое, рваное, будто он только что пробежал марафон. — Ри-и-ик, — выдохнул он, и голос его сорвался на противный, тонкий визг, от которого ему самому стало стыдно. — Рик, какого хрена?! Ты что, блять, с ума сошел?! Зачем ты позвал его?! сюда ?! в наш чертов гараж?! Он почти кричал, и в голосе его дрожали слезы — не от слабости, от бешенства. Пальцы тряслись, и Морти сжал их в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Он смотрел на Рика, на своего Рика, который стоял у стола с этим дурацким спокойствием на лице, как будто ничего особенного не происходило. — Морти, — сказал Рик, и голос его прозвучал раздраженно, будто Морти был мухой, которая жужжит над ухом. — Хватит устраивать сцены. Все блять нормально. — НОРМАЛЬНО?! — Морти дернулся вперед, но ноги не слушались, и он чуть не споткнулся о кабель, валяющийся на полу. — Ты привел сюда Прайма! САМОГО ПРАЙМА! И говоришь, что все нормально?! Он перевел взгляд на Прайма, который стоял в двух метрах, сложив руки на груди, и смотрел на них с ленивой, насмешливой ухмылкой. От этого взгляда Морти захотелось провалиться сквозь землю. Или схватить с верстака молоток. Одно из двух. — Ты… — Морти сглотнул, и в горле противно хрустнуло. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Он же… он же убил твою семью, Рик! И ты просто стоишь и улыбаешься?! Он замолчал, не в силах выговорить больше ни слова. Пот катился по вискам, и Морти вытер лицо ладонью — рука была мокрой и дрожала. Он чувствовал, как под ребрами колотится сердце, как в груди разрастается горячая, тяжелая волна. И где-то на фоне слышался тихий смешок Прайма — мерзкий, скрипучий звук, от которого хотелось заткнуть уши. — Слышь, заткни своего пса хоть на секунду, иначе у меня польется кровь из ушей . — Сказал рик прайм, раздражённо фыркая и отводя взгляд Морти дернулся, когда голос Прайма разрезал воздух гаража — скрипучий, насмешливый, будто он был здесь хозяином, а не гостем. Руки Морти дрожали, и он сжал их в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу ладоней. Слова «мой пёс» все еще висели в воздухе, как мерзкий запах, и от них внутри поднималась тошнота. Рик — его Рик, родной — перевел на него взгляд. Взгляд был тяжелый, уставший, и в нем не было защиты. Только разочарование, как у учителя, который уже сто раз объяснял дураку простую теорему и теперь просто смотрит, как тот продолжает ошибаться. Морти почувствовал, как от этого взгляда все внутри обрывается — будто его вышвырнули из теплой комнаты на холод, и дверь за ним захлопнулась. Прайм заулыбался — медленно, смакуя, будто вспомнил что-то смешное. Он переступил с ноги на ногу, и под его кроссовками хрустнул мелкий мусор. В гараже стало тихо, только холодильник гудел в углу да муха билась о стекло. Морти слышал, как в груди колотится сердце — глухо, тяжело, будто кто-то стучал изнутри кулаками по ребрам. — Ну что, я зря сюда пришел? — Прайм развел руками, и в этом жесте было столько фальшивой наигранности, что Морти захотелось блевануть. — Я думаю, мне надо забирать за тебя должок. Прайм повернул голову, и его глаза, холодные и цепкие, уперлись прямо в Морти. Тот замер, как кролик перед удавом. Воздух в легких застрял, и он выдохнул только через секунду — шумно, с хрипом. — Морти, — сказал Прайм, и голос его стал мягче, почти ласковым. — Родной внучок. Подойди ближе. Он поманил пальцем — медленно, вкрадчиво, как подзывают собаку, которая боится подойти. Морти сглотнул, и в горле пересохло так, что он слышал этот звук — сухой, щелкающий, будто проглотил песок. Ноги не слушались. Они будто приросли к бетонному полу, и он стоял, вжавшись спиной в стеллаж, чувствуя, как железные полки впиваются в позвоночник. — В смысле, какой должок? — выкрикнул он, и голос его сорвался на противный, тонкий фальцет, от которого уши закладывало. — Рик, о чем он чертов говорит?! Он смотрел на своего Рика, умоляюще, почти по-детски, и в груди разрасталась горячая волна — смесь страха, злости и еще чего-то липкого, что он не мог назвать. Пальцы дрожали, и он сжал край своей футболки, сминая ткань в кулаке. На лбу выступила испарина, и капля пота скатилась по виску, упала на плечо. Прайм хмыкнул и скрестил руки на груди. Он смотрел на Морти сверху вниз, как на забавную зверушку, и улыбка на его лице стала шире, будто он знал что-то, что Морти не мог даже представить. Тишина в гараже стала густой, почти осязаемой — как одеяло, которое накинули на голову. Морти слышал только стук собственного сердца и мерное гудение лампы над головой. Морти стоял, вжавшись спиной в холодный стеллаж, и смотрел, как Прайм медленно облизывает губы. Этот жест был таким бытовым, таким обычным, что от него становилось еще хуже — будто Прайм просто собирался выпить кофе, а не делал что-то, от чего у Морти внутри все переворачивалось. — Морти, — сказал Прайм, и голос его звучал низко, с хрипотцой, будто он только что проснулся. — Я церемониться особо не хочу. Да и прелюдии ненавижу. Он сделал шаг вперед, и Морти дернулся, но не мог двинуться с места — ноги будто приросли к бетонному полу. Прайм остановился в метре от него, и Морти чувствовал его запах — табак, дешевый одеколон и что-то металлическое, острое. — Думаю, твой “ не родной дед „ — Прайм кинул взгляд на Рика, и Морти проследил за ним, — тоже не любит церемониться. В гараже стало тихо. Так тихо, что Морти слышал, как тикают часы на стене, как в холодильнике гудит компрессор, как где-то наверху, в доме, Смерть-Нэнси смеется над чем-то, что показывает телевизор. Смех доносился приглушенно, сквозь бетонные перекрытия, и звучал чужеродно, будто из другого мира. Прайм улыбнулся — медленно, смакуя, и в этой улыбке было что-то голодное. Морти перевел взгляд на своего Рика. Тот стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое Морти не мог прочитать. Ни раздражения, ни злости — только какая-то тяжелая, вязкая пустота. — Морти, — голос Рика прозвучал мягче, чем обычно. Почти ласково, и от этой ласки Морти передернуло. Пот потек по спине, и футболка прилипла к позвоночнику. — Ты же хороший мальчик? Морти моргнул. Слова застряли в горле, и он сглотнул — получилось громко, сухо, будто он проглотил наждачную бумагу. Он смотрел на Рика и не узнавал его. Этот человек, который всегда орал на него, посылал нахуй, называл идиотом, вдруг говорил с ним так, будто он был маленьким ребенком, которого нужно успокоить. — Да, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Щеки вспыхнули, и он почувствовал, как краснеет — глупо, по-детски, будто его застали за чем-то постыдным. — Дедуль. . . я хороший. Он смотрел на Рика, и в груди колотилось сердце — так сильно, что он чувствовал его удары в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Воздух в гараже стал густым и тяжелым, и Морти дышал ртом, как рыба, выброшенная на берег. Пахло озоном, потом и еще чем-то сладковатым, приторным — он не мог понять, откуда этот запах. — Тогда будь хорошим, — сказал Рик, и голос его был ровным, будто он обсуждал, что купить на ужин. — Сделай то, что тебя просят. Морти сглотнул снова, и в горле что-то хрустнуло. Прайм стоял рядом, и Морти чувствовал его дыхание на своей щеке — теплое, с запахом виски и сигарет. Муха билась о стекло в углу, и звук этот был раздражающим, резким, как нож, который точат о точило. Холод от бетона прошел сквозь джинсы и впился в колени. Морти почувствовал, как мелкие камешки вдавливаются в кожу через ткань, и это было единственное, что он мог ощущать, потому что все остальное внутри него просто выключилось. Он смотрел прямо перед собой, на кроссовки Прайма — грязные, с отклеившейся подошвой, и почему-то эта деталь показалась ему самой ужасной. Не то, что происходило, а эти дурацкие кроссовки, которые Прайм даже не удосужился почистить. Прайм возился с ремнем, и звук пряжки, которая звонко щелкнула, разнесся по гаражу, как выстрел. Морти вздрогнул, дернул плечом, но не поднял головы. Он смотрел в пол, на трещину в бетоне, на пятно от пролитого масла, которое въелось в серый камень много лет назад. Пахло пылью и бензином, и этот запах смешивался с запахом пота — своего собственного, липкого, который проступил на шее и спине. Прайм хмыкнул, и Морти услышал, как шуршит ткань — штаны упали на пол. Звук был мягким, почти бытовым, и от этого становилось еще хуже. Потом боксеры — они упали с тихим шлепком. Морти втянул носом воздух и зажмурился на секунду, но тут же открыл глаза — не мог себе позволить закрыться, не здесь, не сейчас. Пальцы Прайма вцепились ему в волосы — жестко, до боли. Морти дернулся, но не сопротивлялся. Он чувствовал, как чужие пальцы сжимают пряди у самого корня, как тянут, заставляя поднять голову. Он уперся взглядом в живот Прайма — бледный, с редкими седыми волосами, и где-то на ребре была старая, зажившая царапина. — Открой рот, живо, Морти, — голос Прайма звучал сверху, и в нем была такая уверенность, будто он делал это каждый день. Морти сглотнул. В горле пересохло, и он попытался смочить губы языком, но язык был сухим, как наждак. Он медленно, очень медленно приоткрыл рот, чувствуя, как натягивается кожа у уголков губ. В груди колотилось сердце, и он слышал его удары — гулко, тяжело, как молот по наковальне. Потом Прайм харкнул. Звук был влажным, неприятным, и Морти почувствовал, как теплая, липкая слюна падает ему на язык. Он замер. Тело стало чужим — руки безвольно висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, но не сжимались в кулаки. Он смотрел куда-то в пространство, перед собой, и не мог сфокусироваться ни на чем. Где-то на периферии он слышал, как дышит его Рик — ровно, спокойно, будто смотрел телевизор. Морти не поворачивал головы. Он боялся увидеть лицо своего деда, боялся прочитать на нем удовольствие или, что еще хуже, равнодушие. Пахло в гараже теперь еще и запахом чужого тела — резким, мужским, и Морти закрыл глаза, чувствуя, как на ресницах дрожит не пролитая слеза. У Морти закатывались глаза от страха. Страха того, что он прямо сейчас сидит на коленях рядом с членом ебучего Прайм Рика. Страх был от того, что это происходит, чертов сука, второй раз. В первый раз он пришел через окно, не спросив Рика, а во второй раз — сука, перед Риком. Морти было безумно страшно, он потел настолько сильно, что описать это — слишком тяжело. Пот катился по вискам, по шее, по спине, и футболка прилипла к позвоночнику. Он чувствовал, как капли скатываются по ребрам, как мокнет ткань подмышками, как влажно становится на ладонях, которые он упер в холодный бетон. Вдруг, его бьют членом. Щекой, сука, членом. Это выбило из колеи. Морти дернулся, чувствуя, как твердая, горячая плоть ударила по щеке, оставляя влажный след. Глаза защипало от слез, но он не заплакал — только сжал челюсти и сглотнул, чувствуя, как в горле стоит ком. Голова дергалась от каждого движения Прайма, и Морти чувствовал, как его щека горит от удара — член был твердым и тяжелым, и когда Прайм толкнул его, Морти едва не упал на бок. Он уперся ладонями в холодный бетон, пытаясь удержать равновесие, и колени скользнули по полу, оставляя мокрые следы от пота. Он не знал, что делать. Во рту пересохло, язык казался чужим и неуклюжим, и он просто приоткрыл губы, не зная, как правильно, как надо. В первый раз это было так же — нелепо, неловко, сбивчиво. Он попытался взять член в рот, но зубы стукнули о головку, и он дернулся назад, чувствуя, как щеки заливаются краской. Прайм засмеялся — коротко, хрипло, и его пальцы снова вцепились в волосы Морти, направляя его голову. Морти открыл рот шире, втягивая воздух через нос, и попытался взять глубже, но горло сжалось, и он закашлялся, чувствуя, как слюна течет по подбородку. Он не умел это делать — сосать было неудобно, язык скользил и не слушался, а во рту стало слишком тесно. Он попробовал двигать головой — вперед-назад, как в каком-то тупом дешевом порно. Движения выходили дергаными, неритмичными: он то утыкался носом в живот Прайма, то отстранялся почти полностью, и каждый раз слышал, как член скользит по губам, оставляя влажный след. Слюна смешивалась с потом Прайма, и на вкус было солено, терпко, с привкусом табака. В глазах стояли слезы — не от боли, от отвращения, от страха, от того, что он делал это снова. Он зажмурился, чувствуя, как ресницы становятся мокрыми, и попытался взять глубже, но его тут же вырвало — желудок сжался, и во рту стало кисло, но он проглотил, потому что не мог позволить себе блевануть сейчас, не здесь, не перед Праймом. Прайм дернул его за волосы, заставляя остановиться, и Морти замер, тяжело дыша через нос. Губы его были красными и опухшими, слюна растеклась по подбородку и капала на джинсы, оставляя темные мокрые пятна. Он чувствовал, как дрожит — весь, от кончиков пальцев до коленей, которые уже онемели от холода и напряжения. — Мм. . . хороший песик, Морти, — голос Прайма звучал сверху, низкий и хриплый, как будто он получал от этого удовольствие. — Продолжай. Морти открыл глаза и снова посмотрел на член перед собой — твердый, влажный от его слюны, и внутри него все сжалось от ужаса. Но он снова приоткрыл рот, чувствуя, как мышцы челюсти ноют от напряжения. Он не знал, зачем это делает. Может, потому что Рик смотрел. Может, потому что он больше не мог сопротивляться. Он просто закрыл глаза и сделал это снова. Слезы текли у Морти сами — он даже не понял, когда начал плакать. Может быть, от рвотного рефлекса, который сжимал горло каждый раз, когда член Прайма касался задней стенки глотки. Может быть, от чего-то еще, от того, что он стоял на коленях в гараже своего деда, а его родной Рик смотрел на это и не вмешивался. Рот работал во всю. Морти двигал головой вперед-назад, чувствуя, как челюсть начинает ныть от напряжения, как мышцы лица сводит от непривычного положения. Язык скользил по твердой плоти, и он пытался делать это правильно, как он видел когда-то, но все выходило сбивчиво и неловко. Он то брал слишком глубоко, и его выворачивало наизнанку, то отстранялся слишком сильно, и член Прайма с влажным, чавкающим звуком выскальзывал из его губ, оставляя ниточку слюны, которая тянулась от его нижней губы до головки. Звуки, которые издавал его рот, были самыми пошлыми, какие он когда-либо слышал. Влажное хлюпанье разносилось по всему гаражу, смешиваясь с гулом холодильника и тиканьем часов. Каждый раз, когда он втягивал воздух через нос, раздавался свистящий звук, а когда он двигал головой — мокрое, сочное шлепанье, от которого у него самого уши закладывало. Он не мог это контролировать: слюна стекала по подбородку, капала на бетонный пол, смешиваясь с пылью и моторным маслом, оставляя мокрые, темные пятна на сером бетоне. Прайм ничего не заботило. Он просто вдалбливал Морти по самый конец, его пальцы вцепились в волосы мальчика, и он контролировал каждое движение, каждое подергивание головы Морти. Член Прайма скользил во рту Морти, и мальчик чувствовал, как тот становится тверже, больше, как пульсирует на его языке. Рот Морти издавал самые пошлые звуки — мокрые, склизкие, как будто он жевал что-то слишком влажное. Слюна пузырилась в уголках губ, смешиваясь с потом и грязью, и когда Прайм толкался особенно глубоко, Морти слышал, как в горле раздавался сдавленный, булькающий звук, похожий на то, как если бы кто-то тонул. Слезы текли по щекам Морти, смешиваясь со слюной и капая вниз. Он не мог дышать носом, потому что он был забит, и он задыхался, когда член Прайма перекрывал горло. Внутри все сжималось, желудок сводило, но он не мог остановиться — не мог, потому что прайм держал его за волосы и не давал отстраниться. Морти пытался издать жалобу или скуление, но у него ничего не получилось. Он лишь безжалостно мычал. Его вытрахивали как ебучую суку. Каждый раз, когда член Прайма касался задней стенки горла, из груди Морти вырывался сдавленный, булькающий стон — не то жалоба, не то мольба. Но Прайму было плевать. — Хороший песик, — голос Прайма прозвучал сверху, низкий и хриплый, как будто он получал от этого удовольствие. — Да, маленький мой, вот так. Ты умеешь быть послушным, да? Морти замер на секунду, когда услышал эти слова. Где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, что-то дрогнуло. Он снова начал двигать головой, и на этот раз движения стали чуть более уверенными — неловкими, сбивчивыми, но более целенаправленными. Когда Прайм дернул его за волосы и прошептал: — Так-так, щеночек. Ты стараешься, да? Хороший мальчик. Из горла Морти вырвался сдавленный, влажный стон. Он не мог это контролировать — звук вырвался сам, как у собаки, которую погладили по голове после долгого одиночества. Слезы потекли по щекам, но он продолжал сосать, и каждый раз, когда Прайм произносил «хороший» или «песик», Морти чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, что-то, что он не мог объяснить. Он скулил — тихо, жалобно, как нашкодивший щенок, который одновременно боится наказания и жаждет похвалы. — Да-да, — Прайм ухмыльнулся и толкнулся глубже, заставляя Морти закашляться. — Ты любишь, когда тебя хвалят, да? Маленькая сучка, которая хочет, чтобы ее назвали хорошей. Морти застонал — громко, отчаянно, чувствуя, как от этих слов внутри все переворачивается. Он ненавидел это, ненавидел себя за то, как его тело реагирует, ненавидел звуки, которые он издавал, но он не мог остановиться. Каждое «хороший песик» заставляло его двигаться быстрее, брать глубже, хлюпать громче. И когда Прайм снова дернул его за волосы и сказал: — Вот так, щенок. Ты мой хороший мальчик. Морти заскулил — протяжно, чувствуя, как слезы заливают его лицо, как слюна течет по подбородку, как член Прайма пульсирует у него во рту. Он ненавидел этот момент, но его тело дрожало от каждого слова похвалы, и он брал глубже, потому что внутри, где-то в самой глубине, он хотел быть хорошим. Он хотел, чтобы его хвалили. Морти все так же продолжал сосать Прайм Рику, не останавливаясь ни на секунду. Его голова двигалась в ритме, который задавал Прайм, и он почти привык к этому — к влажному хлюпанью, к тому, как челюсть ноет от напряжения, к тому, как слезы и слюна смешиваются на подбородке и капают на бетонный пол. Он потерял счет времени, потерял ощущение себя, осталось только это механическое движение вперед-назад, и горячая плоть, скользящая по языку. Но вдруг он почувствовал, как чьи-то руки взялись за край его джинсов и потянули вниз. Он дернулся, попытался повернуть голову, чтобы увидеть, кто это, но Прайм сжал его волосы сильнее, удерживая на месте. Морти почувствовал, как ткань скользит по бедрам, как холодный воздух касается кожи его ягодиц. Сердце забилось быстрее, и он замер на секунду, не зная, что делать. А потом — шлепок. Громкий, звонкий, от которого по коже разнеслась острая боль. Морти всхлипнул, но его рот был занят, и звук получился сдавленным, булькающим. Ладонь была тяжелой и жесткой, и он узнал эту руку. Рик. Его Рик стоял у него за спиной, и Морти почувствовал, как внутри все переворачивается — от страха, от неожиданности, от чего-то еще, что он не мог назвать. Неужели это Рик? Но ведь его тощая задница никогда не привлекала Рика. Ну, либо же он ошибался. Глубоко внутри, где-то под слоем страха, пульсировало странное, горячее чувство — от мысли, что деда Рик хочет его, сводило без ума. Морти чувствовал, как уголки его губ дрогнули в улыбке, но он не остановился, продолжая сосать, потому что не мог, потому что Прайм все еще держал его за волосы. Он услышал, как ткань его боксеров скользнула по ногам, как они упали на бетон с мягким шлепком. Воздух в гараже казался ледяным на его обнаженной коже, но внутри него горел огонь. Он чувствовал, как его собственный член стоит колом, как пульсирует от каждого слова похвалы, от каждого прикосновения. Но Прайм заметил это. Он опустил взгляд на тощий, дрожащий член Морти, хмыкнул и наступил на него своей тяжелой кроссовкой. Морти дернулся, застонал, чувствуя, как подошва вдавливается в его возбужденную плоть. Боль пронзила низ живота, и он сжался, но Прайм лишь сильнее надавил, не давая ему кончить раньше времени. От этого движения Морти чуть не захлебнулся, и из его горла вырвался сдавленный, булькающий звук. — Не так быстро, щенок, — голос Прайма прозвучал сверху, низкий и насмешливый. — Ты еще не отработал свой долг. Твой дед тоже хочет поиграть. Сзади он услышал, как зашуршала ткань — Рик расстегивал свои джинсы. Звук металлической молнии прозвучал в гараже громко и отчетливо, и Морти вздрогнул, чувствуя, как сердце ухает вниз. В ушах шумело, и сквозь этот шум он слышал, как Рик приближается — его дыхание, хриплое и тяжелое, как будто он ждал этого момента, как будто хотел этого. Рик встал на колени прямо за Морти. Его колени с глухим стуком ударились о бетонный пол, и Морти почувствовал, как горячее, влажное дыхание деда касается его спины. Пальцы Рика легли на его ягодицы — грубые, мозолистые, они сжали кожу так сильно, что Морти почувствовал, как ногти впиваются в плоть. Он вздрогнул, но не мог пошевелиться — спереди его держал Прайм, сзади — Рик. Рик развел его ягодицы в стороны, и Морти почувствовал, как холодный воздух касается его самого интимного места. Внутри все сжалось от страха, от холода, от того, что он не знал, чего ожидать. А потом он услышал влажный звук — Рик плюнул себе на ладонь, и Морти представил, как его дед растирает слюну по своему члену. От этой мысли внутри разлилась горячая волна, и он застонал, чувствуя, как его тело дрожит. Член Рика коснулся его задницы — горячий, твердый, влажный от слюны. Морти задержал дыхание, чувствуя, как этот контакт пробирает его до мурашек. Рик медленно, очень медленно, начал вдавливаться внутрь. Жжение разлилось по всему телу, и Морти сжал зубы, пытаясь справиться с этим ощущением. Член Рика был толще, чем он ожидал, и каждый сантиметр, который входил в него, отдавался пульсирующей болью, смешанной с чем-то странным, что он не мог назвать. Рик двигался медленно, размеренно, словно смакуя каждый момент. Морти слышал, как тяжело дышит дед у него за спиной, чувствовал, как его руки сжимают ягодицы Морти до боли. Звук был влажный, мокрый — каждый раз, когда Рик выходил и снова входил в Морти, раздавался пошлый, чавкающий звук, который смешивался с хлюпаньем его рта. И когда Рик вошел полностью, до самого основания, Морти почувствовал, как его тело наполнилось, как он стал полным, как его внутренности сжались вокруг чужой плоти. Он не мог больше стонать, потому что его рот был занят, но он скулил — жалобно чувствуя, как слезы текут по щекам, как его тело раскачивается взад-вперед между двумя мужчинами. Спереди член Прайма вдалбливался в его горло, сзади член Рика входил в его задницу, и Морти чувствовал, как он потерял себя, как его тело подчиняется чужой воле, как он тает между ними двумя, как их общая игрушка. Рик стоял на коленях за спиной Морти, и его дыхание было горячим и прерывистым, обжигая влажную от пота кожу мальчика. Пальцы Рика сжимали ягодицы Морти, раздвигая их в стороны, и Морти чувствовал, как холодный воздух касается его растянутого отверстия. Внутри все сжималось от страха и отвращения, но он не мог сопротивляться — спереди его держал Прайм, вдалбливая свой член в его горло. Рик не стал ждать. Он даже не смочил член слюной — просто приставил головку к сжатому отверстию Морти и надавил. Морти дернулся, пытаясь вырваться, но Рик схватил его за бедра и притянул к себе, вдавливаясь внутрь. Жжение было невыносимым — сухим, режущим, как будто его разрывали изнутри. Морти застонал, но звук утонул в его горле, когда член Прайма толкнулся глубже. Рик вошел наполовину, и Морти почувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг чужой плоти, как каждая мышца протестует против этого вторжения. Боль была острой, как удар ножом, и он сжал зубы, чувствуя, как слезы смешиваются со слюной и соплями, заливая лицо. Он пытался дышать, но каждый вдох отдавался спазмом внизу живота. Рик вытащил член почти полностью, оставляя внутри только головку, а потом толкнулся снова — жестко, глубоко, до самого основания. Морти закричал, но звук вышел сдавленным, булькающим, потому что его рот был занят. Каждый толчок Рика был грубым и резким, без всякой нежности, словно его дед хотел наказать его, или использовать, или просто сломать. Сухая кожа терлась о сухую кожу, и Морти слышал, как каждый толчок Рика сопровождается болезненным, скрипучим звуком — плоть сопротивлялась, не хотела впускать, но Рик не останавливался. Он двигался быстро, сбивчиво, как будто боялся, что Морти вырвется, и вдалбливался в него снова и снова. Боль пульсировала в каждой клетке тела Морти, отдаваясь в спине, в животе, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как его внутренности горят, как каждый нерв кричит от этого насилия. Но вдруг Рик сменил ритм. Он замедлился, и его ладони, все еще сжимающие ягодицы Морти, стали мягче. Он погладил кожу мальчика большими пальцами, проводя по влажной от пота поверхности, и в этом прикосновении было что-то неожиданное — почти нежное. Морти вздрогнул, не понимая, как это совмещается с резкими, жесткими толчками, которые все еще разрывали его изнутри. Рик снова ускорился, входя в Морти с такой силой, что тот дернулся вперед, насаживаясь на член Прайма. А потом снова замедлился, и его пальцы скользнули по ягодицам Морти, поглаживая, успокаивая, будто извиняясь за боль. Это было невыносимо — эмоциональные качели, на которых Рик раскачивал его, не давая ни привыкнуть к боли, ни расслабиться от нежности. Морти хотел закричать, хотел сказать, чтобы Рик остановился, но не мог. Его рот был забит членом Прайма, и он просто скулил, чувствуя, как слезы и сопли текут по его лицу, смешиваясь в липкую, соленую массу. Вдруг он почувствовал, как член Прайма дернулся у него во рту, как он пульсирует, раздуваясь еще больше. Морти замер, не понимая, что происходит, но через секунду его рот заполнился чем-то теплым, вязким, густым. Сперма — она была горьковатой, соленой, с металлическим привкусом, и она заливала его язык, стекала по горлу, заполняя рот до краев. Морти попытался выплюнуть, но Прайм сжал его челюсти и наклонился к нему, его голос прозвучал низко и угрожающе: — Проглатывай, мелкий, иначе задушу. Морти испугался. Он испугался больше, чем боли в заднице, больше, чем унижения, больше, чем всего, что случилось с ним за последние десять минут. Он сглотнул — раз, другой, чувствуя, как вязкая жидкость скользит по горлу, оставляя на языке мерзкий, соленый привкус. Когда он проглотил, Прайм погладил его по голове — медленно, нежно, как гладят собаку, которая выполнила команду. — Хороший мальчик, — прошептал Прайм, и от этих слов внутри Морти снова дрогнуло что-то горячее, несмотря на боль. Сзади Рик все так же вдалбливал его в задницу, не замедляясь, не останавливаясь. Каждый толчок отдавался в теле Морти, и он чувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг члена Рика, как они привыкают к этому движению, как боль смешивается с чем-то странным, почти приятным. Он не понимал, что с ним происходит, но его тело дрожало, и он скулил, чувствуя, как слезы и сопли текут по лицу, смешиваясь с остатками спермы, которая все еще была у него на языке. Прайм резко ушел из поля зрения Морти. Морти даже не успел понять, что произошло — просто вдруг его рот опустел, и он закашлялся, пытаясь глотнуть воздуха. Слюна и сперма тянулись ниточками от его губ, смешиваясь со слезами и соплями, но он не успел вытереть лицо, потому что Рик сзади снова толкнулся, входя глубоко, до основания. Рик не останавливался ни на секунду. Его толчки были жесткими, грубыми, но Морти вдруг поймал себя на том, что его тело само начинает двигаться в такт. Он начал насаживаться на член Рика — сначала неуклюже, сбивчиво, но с каждым толчком движения становились увереннее. Сзади было влажно, но все еще больно, и с каждым движением, которое Морти делал, боль смешивалась с чем-то странным, от чего внутри все сжималось и пульсировало. Он словно входил во вкус. Морти начал двигаться активнее, он отодвигал таз назад, насаживаясь на член Рика еще глубже, чувствуя, как входит в него, как заполняет его, как отдается в каждой клетке тела. Изо рта вырывались хриплые, пошлые стоны, которые он не мог контролировать. По его члену стекала слюна, которую он не проглотил, смешиваясь с потом и грязью, капая на бетонный пол. Морти слышал, как влажно чавкает его задница при каждом движении, как этот звук разносится по гаражу, смешиваясь с его собственным, прерывистым дыханием. А потом звуки позади изменились. Морти услышал, как шуршит ткань, как кто-то приближается сзади. Он дернулся, пытаясь повернуть голову, но не мог — его тело было слишком слабым, слишком измученным. И вдруг он почувствовал, как член Рика все еще внутри него, но к одной и так маленькой, неразработанной дырке, присоединился еще один член. Влажный, скользкий от слюны, которую Морти оставлял на нем всего несколько минут назад. Чертов ебучий член прайма. Морти застыл. Сердце пропустило удар, и он почувствовал, как внутри все сжалось от ужаса. Два члена. Оба хотели войти в него. Оба. Он открыл рот, чтобы закричать, чтобы сказать «нет», но из горла вырвался только сдавленный, булькающий звук. Он почувствовал, как головка члена Прайма прижалась к его уже растянутому отверстию, и его тело содрогнулось. — Нет, — прошептал он, но его голос сорвался, и звук вышел тонким, писклявым, как у ребенка. — Пожалуйста . . . я не . . . Но Прайм не слушал. Он надавил, и Морти почувствовал, как головка члена входит в него, присоединяясь к члену Рика. Боль была невыносимой — такой острой, что он почти потерял сознание. Его внутренности кричали, протестуя против этого вторжения, но члены продолжали вдавливаться, по сантиметру, по миллиметру, заполняя его собой. Он чувствовал, как члены Рика и Прайма трутся друг о друга внутри него, как они двигаются в такт, как их влажная кожа скользит по его разорванным стенкам. Каждый толчок отдавался в его теле, и он слышал, как его собственная плоть стонет, как она разрывается под напором. Морти плакал — громко, истерично, чувствуя, как слезы и сопли заливают его лицо, как он задыхается от боли и ужаса. — Не - е - ет! — закричал он, и голос его сорвался на животный, отчаянный вой. — Рик, пожалуйста! Я не могу! Это . . . это слишком! Они разорвут меня! Он попытался вырваться, но его тело было зажато между двумя мужчинами, и он не мог двинуться. Члены входили глубже, раздвигая его внутренности, и он чувствовал, как каждый сантиметр отдается болью, как его тело трещит по швам, как он теряет контроль над собой. Ему казалось, что он слышит, как внутри него что-то трещит — или это был просто скрип его собственных костей. Рик и Прайм двигались в унисон, их члены скользили друг о друга внутри Морти, и он чувствовал, как они перекатываются внутри его, как они трутся о его внутренние стенки, как они заполняют его до краев. С каждым толчком он чувствовал, как его растягивают, как его тело становится чужим, как его больше не существует — есть только эта боль, этот страх, этот ужас, который пожирал его изнутри. — Пожалуйста, прошу! — закричал Морти, чувствуя, как его голос ломается, как он срывается на тонкий, детский визг. — Рик! Остановись, умоляю! Но голос его утонул в пошлых, влажных звуках, которые издавали его тело, когда два члена одновременно входили в него. Морти чувствовал, как его внутренности сжимаются, как они сопротивляются, как они пытаются вытолкнуть чужие плоти. И где-то на фоне, сквозь шум в ушах и собственный крик, он слышал, как Рик дышит тяжело и хрипло, как сзади, снова раздался влажный, пошлый звук — Рик выдохнул и толкнулся глубже, вгоняя свой член до самого основания. Два огромных члена толкались в него одновременно, и это было одновременно хорошо и ужасно больно. Морти чувствовал, как его тело растягивается до предела, как внутренние мышцы сжимаются, пытаясь привыкнуть к этому вторжению. Члены Рика и Прайма двигались в унисон, входя и выходя почти синхронно, и их влажная кожа терлась друг о друга внутри него, создавая ощущение, что его заполнили до краев, что в нем больше нет места для воздуха или чего-то еще. Насухую это ощущалось еще хуже. Внутри него не было смазки, только остатки спермы и слюны, которых было слишком мало для двух таких огромных членов. Каждый толчок отдавался сухим, болезненным трением, от которого Морти хотелось закричать. Он чувствовал, как его внутренние стенки горят, как каждая складочка его плоти трется о чужую кожу, как они раздирают его изнутри. Морти больше не мог контролировать звуки, которые издавал. Его рот был открыт, и из него вырывались пошлые, влажные стоны — не то от боли, не то от странного удовольствия, которое смешивалось с этой болью. Хлюпающие звуки разносились по гаражу, влажные и громкие, и он слышал, как его тело принимает эти члены, как его внутренности сжимаются вокруг них, пульсируя в такт их движениям. Он чувствовал, как члены трутся друг о друга внутри него — их твердые головки касались друг друга, скользили по его стенкам, и от этого ощущения у него перехватывало дыхание. Морти казалось, что его разорвут на части, что он сейчас просто треснет по швам, но в то же время внутри него разливалась горячая, липкая волна, от которой его член стоял колом, а глаза закатывались. Он не понимал, как это возможно — чувствовать одновременно такую боль и такое странное, почти животное наслаждение. Морти чувствовал, как его задница сжимается вокруг каждого члена, когда они выходят, и как она раскрывается, когда они входят. Мокрые, пошлые звуки становились все громче, и он слышал, как его собственное тело издает эти звуки, как оно принимает это насилие, как оно подчиняется. Толчки прекратились. Морти услышал, как его собственные крики и стоны затихают, сменяясь тяжелым, прерывистым дыханием. Внутри него все еще пульсировало, и он чувствовал, как его тело дрожит от напряжения и боли. А потом один член вышел из его дырочки с очень пошлым, влажным хлюпающим звуком — громким, мокрым, как будто что-то вытащили из глубокой лужи. Морти на мгновение даже расстроился от ощущения пустоты, которая разлилась внутри него. Его тело сжалось, будто пытаясь удержать то, что уходило, но член Прайма уже вышел, оставляя после себя влажное, горячее чувство. Затем вышел второй член. Рик медленно вытащил его, и звук был таким же влажным, пошлым, как будто его тело не хотело отпускать эту плоть. Морти почувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг члена Рика, пытаясь удержать его, но тот все равно вышел, оставляя после себя пустоту и жжение. Морти нашел в себе силы, чтобы повернуть голову и посмотреть назад. Рик Прайм уже отходил, его шаги были тяжелыми, и он скрылся в другой комнате, даже не обернувшись. Морти смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него поднимается странное облегчение. А потом он перевел взгляд на Рика. Его дед стоял на коленях позади него, тяжело дыша, и его лицо было красным и влажным от пота. Почувствовав облегчение, Морти развернулся и лег на Рика, падая на него всем телом. Он был голым, его кожа была мокрой от пота и слез, но ему было все равно. Он обнял Рика обеими руками, прижимаясь к нему, и уткнулся лицом в его шею. От Рика пахло потом и виски, и этот запах был до боли знакомым, родным. — Дедушка Рик, — прошептал Морти, и голос его дрожал от усталости и облегчения. Рик не ответил. Вместо этого он не теряя шанса, взял Морти за задницу, его пальцы сжали влажную, горячую кожу мальчика. Морти почувствовал, как член Рика снова прижимается к его отверстию — влажное, твердое, и он застонал, когда Рик начал вставлять его обратно. Член вошел легко, почти без сопротивления — его тело уже привыкло к этому, оно уже знало эту плоть. Морти все так же лежал на Рике, с членом в заднице, и чувствовал, как его тело расслабляется, принимая это движение. Он начал целовать шею Рика — неуклюже, сбивчиво, прижимаясь губами к влажной, соленой коже. Его поцелуи были неловкими, как у подростка, который не знает, как это делать правильно, но он не мог остановиться. Он хотел быть ближе к Рику, хотел чувствовать его тепло, его дыхание, его руки, которые все еще сжимали его ягодицы. Рик замер на секунду, и Морти показалось, что его дед смущен. Он смотрел на Морти сверху вниз, и в его глазах было что-то новое, что-то, что Морти не мог прочитать. Но потом Рик взял его за руки — резко, грубо, заставляя Морти сесть прямо, чтобы тот оказался на коленях перед Риком, верхом на нем. — Давай, — голос Рика был хриплым, низким. — Прыгай. Морти не понимал, что он должен делать, но его тело подчинилось. Он начал двигаться — подниматься и опускаться на члене Рика, чувствуя, как тот входит в него и выходит, как он заполняет его снова и снова. Его движения были неуверенными, сбивчивыми, но он пытался поймать ритм, пытался сделать так, чтобы член Рика входил в него как можно глубже. Он сидел на Рике, его ноги были по обе стороны от бедер деда, и он двигался вверх-вниз, чувствуя, как член Рика скользит по его внутренним стенкам. Каждый раз, когда Морти опускался, он чувствовал, как член заполняет его до самого основания, и он стонал, сжимая руки на плечах Рика. Его тело двигалось все быстрее, и он чувствовал, как его член, твердый и влажный, касается живота Рика при каждом движении. Звуки были пошлыми и громкими — влажное хлюпанье разносилось по всему гаражу, смешиваясь с тяжелым дыханием Морти и низкими, хриплыми стонами Рика. Морти чувствовал, как его задница сжимается вокруг члена Рика, как ее мышцы пульсируют в такт его движениям. Он не мог думать, он не мог дышать — только чувствовать, как его тело движется, как член Рика входит в него, как они становятся одним целым в этой пошлой, влажной симфонии. Рик сжал его ягодицы сильнее, направляя его движения, помогая ему ускориться. Морти закрыл глаза, чувствуя, как слезы смешиваются с потом на его лице, как его тело дрожит от напряжения и странного, пульсирующего удовольствия, которое разливалось внутри него. Морти сидел на Рике, чувствуя, как его тело движется вверх-вниз, насаживаясь на член деда. Каждый толчок отдавался в нем горячей волной, смешиваясь с болью и странным, почти животным удовольствием. Его дыхание было прерывистым, а из горла вырывались влажные, пошлые стоны, которые он не мог контролировать. Но в этом хаосе ощущений он вдруг осознал, что его собственный член все еще стоял колом, пульсируя от возбуждения, и никто за все это время даже не прикоснулся к нему. Рик заметил это. Он перевел взгляд на тощий, дрожащий член Морти, который торчал между их телами, влажный от пота и слюны. Морти смотрел, как Рик протягивает руку, как его пальцы — грубые, мозолистые — сжимаются вокруг его члена. Прикосновение было неожиданным, и Морти вздрогнул, чувствуя, как горячая ладонь Рика обхватывает его маленький, аккуратный писюн. Рик начал двигать рукой вверх-вниз, и его движения были уверенными, ритмичными, как будто он делал это тысячи раз. Морти почувствовал, как его член пульсирует в руке деда, как кожа скользит по его ладони, как каждый его палец сжимает и отпускает его в такт их движениям. С фемозиком было немного неудобно, но это только усиливало ощущения — крайняя плоть не позволяла члену раскрыться полностью, создавая странное, но приятное давление. Морти застонал громче, когда Рик ускорился. Его голос сорвался на крик, и он вцепился в плечи деда, чувствуя, как его тело выгибается дугой. Каждое движение руки Рика отдавалось в нем электрическим разрядом, и он чувствовал, как его член становится тверже, как пульсирует в такт их движениям. Он не мог больше думать, не мог дышать — только чувствовать, как рука Рика скользит по его члену, как его внутренности сжимаются вокруг члена Рика, как его тело дрожит от переизбытка ощущений. Он чувствовал, как его член пульсирует в руке Рика, как с каждым движением он становится все более чувствительным, как все его тело сосредотачивается на этой точке. Его стоны становились все громче, все более отчаянными, и он чувствовал, как его тело дрожит, как мышцы сжимаются, как он теряет контроль над собой. А потом наступила темнота. Морти почувствовал, как мир вокруг него начинает расплываться, как звуки становятся приглушенными, а ощущения — размытыми. Он попытался удержаться, но его тело сдалось, и он потерял сознание. Его голова упала на плечо Рика, и он провалился в странную, пустую темноту, чувствуя только последнюю пульсацию в своем члене, которая медленно затихала, оставляя после себя только тепло и тяжелую, расслабленную усталость.

***

Морти медленно открыл глаза. В голове гудело, а тело казалось чужим и тяжелым. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться на окружающей обстановке. В гараже было все так же душно, где-то на фоне гудел холодильник. Он попытался пошевелиться, но понял, что лежит на спине, раздвинув ноги. Его ноги были широко разведены в стороны, колени приподняты, и он чувствовал, как холодный воздух касается его обнаженной задницы. Он повернул голову и увидел Прайма. Тот стоял рядом, склонившись над ним, и в его руке был паяльник — старый, закопченный, с тонким металлическим наконечником, который слабо светился оранжевым от жара. Прайм смотрел на Морти с той же насмешливой улыбкой, и в его глазах было что-то темное, что-то от чего у Морти внутри все похолодело. — О, проснулся, — голос Прайма был низким, спокойным, будто он просто обсуждал погоду. — Хорошо, а то я уже начал думать, что придется делать это с спящим. Морти дернулся, пытаясь закрыться руками, но его тело не слушалось. Он был слишком слаб, слишком измучен, чтобы сопротивляться. Прайм наклонился ближе, и Морти почувствовал запах пота и табака, смешанный с металлическим запахом нагретого паяльника. Его сердце забилось быстрее, и он попытался отползти назад, но Прайм схватил его за бедро и прижал к полу. — Не дергайся, — сказал Прайм, и его голос звучал угрожающе мягко. — Будет больно, но не долго. Морти почувствовал, как холодный металлический наконечник паяльника коснулся его задницы. Кожа дернулась от холода, но потом Прайм начал вдавливать его внутрь. Металл был горячим — не обжигающим, но достаточно теплым, чтобы Морти почувствовал это. Паяльник был тонким, но твердым, и он входил в его тело с сухим, болезненным сопротивлением. Морти застонал, чувствуя, как металл проникает в него. Внутри было сухо, и каждый сантиметр паяльника отдавался болью. Он сжал зубы, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. Паяльник был не таким толстым, как члены, но он был твердым и горячим, и это создавало странное, неприятное ощущение — будто его наполняли металлом, будто его тело принимало что-то чужое, холодное и враждебное. Прайм двигал паяльником медленно, вводя его все глубже, и Морти чувствовал, как металл скользит по его внутренним стенкам, оставляя за собой ощущение тепла и сухости. Он слышал, как его тело издает влажные, пошлые звуки, когда паяльник входит и выходит, и от этих звуков ему хотелось провалиться сквозь землю. Прайм смотрел на него сверху вниз, и его улыбка становилась шире с каждым толчком. — Нравится? — спросил Прайм, и его голос звучал насмешливо. — Горячий металл внутри тебя. Чувствуешь, как он нагревает тебя изнутри? Морти хотел ответить, но из его горла вырвался только сдавленный стон. Он чувствовал, как паяльник пульсирует внутри него, как его тело сжимается вокруг металла, как оно пытается привыкнуть к этому странному вторжению. Боль смешивалась с чем-то другим — с чем-то, что он не мог понять, с чем-то, что заставляло его тело дрожать и сжиматься. Прайм вытащил паяльник медленно, и Морти почувствовал, как металл скользит по его внутренним стенкам, выходя наружу с влажным, пошлым звуком. Внутри осталось ощущение тепла и пустоты, и Морти закрыл глаза, чувствуя, как его тело дрожит от пережитого унижения и боли. Морти лежал на спине, широко раздвинув ноги, и чувствовал, как паяльник пульсирует внутри него. Металл был горячим, и это тепло разливалось по его внутренностям, смешиваясь с болью и странным, почти приятным ощущением. Он слышал, как его тело издает влажные, пошлые звуки, когда паяльник двигается внутри него, и от этих звуков ему хотелось провалиться сквозь землю. Прайм снова засунул паяльник ему в задницу, но на этот раз он ввел его глубже, до самого конца. Морти застонал, чувствуя, как металл касается чего-то глубоко внутри него, как он заполняет его полностью. А потом Прайм просто оставил паяльник там, внутри него, и отошел. Морти услышал его шаги, которые затихали в другой комнате, и понял, что они с Риком остались наедине. Он лежал неподвижно, чувствуя, как паяльник нагревает его изнутри, как его тело сжимается вокруг металла, пытаясь привыкнуть к этому странному вторжению. Его лицо было красным, покрытым потом и слезами, и он не мог соображать, что происходит. Все ощущения смешались в одну горячую, липкую массу, и он просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как его тело дрожит. Рик стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на него с ухмылкой. В его глазах было что-то темное, что-то, что Морти никогда не видел раньше. Рик явно наслаждался тем, что видел своего внука в таком состоянии — растерзанного, униженного, с паяльником в заднице. Он даже не пытался скрыть этого удовольствия. — Зачем Рик Прайм сделал все это? — спросил Морти, и его голос дрожал так сильно, что слова сливались в одну длинную, прерывистую фразу. Он смотрел на Рика, и в его глазах была мольба, надежда, что дед скажет что-то, что вернет ему хотя бы немного контроля над ситуацией. Рик пожал плечами, и его ухмылка стала шире. — Я хз, Морт, — сказал он, и в голосе его было равнодушие, смешанное с насмешкой. — Может, ему просто нравится смотреть, как ты мучаешься. Может, он хотел тебя проверить. А может, он просто придурок. Рик сделал шаг ближе и наклонился над Морти, глядя ему прямо в глаза. Его дыхание было горячим и влажным, и Морти чувствовал запах виски и табака, смешанный с запахом пота. — Но знаешь, что я думаю? — спросил Рик, и его голос стал тише, почти шепотом. — Я думаю, что тебе это нравится. Ты не сопротивляешься. Ты просто лежишь и принимаешь это. И тебе нравится, когда я смотрю.