Сладкая провокация

Жара сползла с Барселоны только к ночи, оставив после себя липкий, тяжёлый воздух, который не спасал даже лёгкий ветерок. Урсула сидела на скамье в дальнем конце неприметного сквера, прислонившись спиной к шершавому дереву, и чувствовала, как тонкая ткань топа прилипает к коже. Отвратительное ощущение. Такое же, как весь этот вечер: шумный ужин с командой, натянутые улыбки, вопросы про «серьёзность отношений», на которые Гави отшучивался с ленивой грацией, от которой у неё внутри всё скручивалось пополам с раздражением. Она хотела домой. Или чтобы он просто перестал водить её на бессмысленные мероприятия. Не дождалась ни того, ни другого. — Я хочу мороженого. Пабло, который сидел рядом, вытянув ноги и откинув голову назад, моргнул. А потом поднялся без единого слова и исчез в сторону ларька, оставив после себя только слабый запах парфюма. Урсула выдохнула. С ним всегда было так: он либо говорил без остановки, заваливая её историями и глупыми шутками, либо замолкал так резко, что это пугало. Она так и не научилась угадывать эти переключения. И, кажется, не хотела учиться. Привыкла. Как привыкают к странной музыке, которая сначала режет слух, а потом становится единственной, что хочется включать по утрам. Вернулся он быстро. С одним рожком в руке. Фисташковый шар поблескивал маслянистыми боками, идеально круглый, с едва заметной сахарной корочкой, которая уже начинала поддаваться теплу. Вафельный рожок имел ту самую правильную сетчатую текстуру, которую хотелось раздавить языком. Урсула перевела взгляд с десерта на лицо своего парня. — А ты не хочешь? — спросила она, приподнимая бровь. — Не хочу свой, — он опустился на скамью, их бёдра почти соприкоснулись. Она ощутила жар его тела сквозь тонкие джинсы. — Разделю с тобой. — Если тебе не хватает денег, мог бы сказать, я бы поделилась, — наигранно возмутилась она, прекрасно осознавая, что это скорее она останется без евровых купюр. Гави усмехнулся и повернул рожок в пальцах, рассматривая шар под разными углами, а затем поднёс его к её губам. Так близко, что она уловила холод, исходящий от глазури. И запах ванили, сливок и чего-то орехового. — Попробуй. Урсула почувствовала, как кровь прилила к щекам. Ей было двадцать один. Она была взрослой женщиной, которая видела его полностью и знала, как он стонет, когда она проводит ногтями по его спине. И сейчас она смущалась из-за мороженого. Абсурд. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Гави склонил голову набок. — Боишься? — С чего бы мне бояться мороженого? — Не мороженого. Меня. Она смотрела на него несколько секунд, проверяя на прочность. Он не отводил взгляд. И тогда Урсула сделала то, чего он, кажется, ждал — подалась вперёд, прикрыла глаза и медленно провела языком по левой стороне фисташкового шара. Холод обжёг губы. Вкус раскрылся сразу — густой, сливочный, с той особенной ореховой горчинкой, от которой хотелось закрыть глаза. Она чувствовала, как тает глазурь, как язык оставляет влажную борозду, как Гави молчит и не двигается. Только его дыхание — частое, чуть сбивчивое — коснулось её скулы. Он был слишком близко. Она открыла глаза и поняла, что он смотрит на её губы. Не на мороженое. На то, как её язык облизывает тающий край. Как нижняя губа чуть припухла от холода. Как блестит влага на коже. Смотрит с таким голодом, что девушке стало ещё более жарко, чем в этом липком, душном воздухе. — Ну, — сказала она, отстраняясь и облизываясь уже намеренно медленно, дразня. — Твоя очередь. Его обычная ленивая улыбка сползла с лица, и она увидела то, что он редко показывал даже ей — растерянность. Настоящую, мальчишескую, болезненную. — Ты издеваешься надо мной, — сказал он, и это был не вопрос. — Я? — Урсула изобразила невинность, которой не чувствовала ни на грамм. — Ты предложил разделить. Я делю. Он закусил нижнюю губу. Сейчас он был по-человечески уязвимым, а не тем идеальным футболистом с телевизора. И медленно, будто давая ей шанс остановиться, наклонился к рожку. Урсула замерла. Она видела, как его язык скользнул по правой стороне шара, встречаясь с её следом в небольшом углублении, которое они создали вдвоём. Видела, как напряглись мышцы его шеи. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Как его веки опустились, и ресницы — длинные, тёмные — дрогнули. У неё перехватило дыхание. Потому что это было неправильно. Слишком откровенно для парка, для других прохожих, для девяти вечера вторника. Это выглядело так, будто они делали что-то постыдное. Интимное. Она вдруг осознала, что их лица находятся в паре сантиметров друг от друга, глаза закрыты, языки движутся по одному и тому же предмету, и ни один из них не собирается останавливаться. Она почувствовала, как его язык на мгновение коснулся её языка через тонкий слой тающей глазури. Случайно? Специально? Она не знала. Но её сердце пропустило удар, а низ живота отозвался тупой, тянущей болью, которую невозможно было игнорировать. Урсула отстранилась первой. Наверное резко, возможно испуганно, хотя испуга не было. Было только осознание того, что она сейчас переступит черту, которую сама для себя нарисовала: не смешивать публичное и личное. Никогда. Пабло открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни смущения, ни игры — только тёмная удовлетворённость. Он знал, что сделал. И знал, что она почувствовала. — Видишь? — сказал он хрипло, не повышая голоса. — Ничего сложного. — Ты придурок, — выдохнула Урсула. — Зато ты покраснела, — он усмехнулся. — Я люблю, когда ты краснеешь. Она хотела ответить какой-нибудь колкостью, сказать, что ему пора научиться брать два рожка, если он такой собственник. Но слова застряли в горле, потому что Гави протянул руку и большим пальцем стёр капельку тающего мороженого с её нижней губы. А потом сунул этот палец себе в рот. Не отводя от неё глаз. Урсула перестала дышать. Это было настолько откровенно, настолько вызывающе, настолько пошло, что у неё внутри всё оборвалось. Она смотрела, как его губы смыкаются вокруг собственного пальца, как язык собирает остатки её вкуса, как его зрачки расширяются, становясь почти чёрными. — Сладкая, — улыбнулся он. — Урс, ты всегда такая сладкая? — Пабло, прекрати. — Почему? — он наклонился ближе, и теперь их лица разделяли жалкие сантиметры. — Мы оба знаем, что ты хочешь того же, чего хочу я. — И чего же ты хочешь? Вместо ответа его рука легла на её бедро, пальцы впились в джинсовую ткань, сжимая так, что девушка почувствовала, как он дрожит. Едва заметно, но она чувствовала. — Я хочу, — сказал он. — Доесть это мороженое с твоих губ. Урсула открыла рот, чтобы сказать что-то острое, насмешливое — защититься. Но вместо этого из горла вырвался только короткий, прерывистый выдох. Потому что его лицо было слишком близко. Потому что она видела каждую родинку на его лице. Потому что на её языке до сих пор стоял вкус фисташек — и его вкус, который она уже научилась узнавать вслепую. Она взяла рожок из его рук — он не сопротивлялся — и медленно, не отводя взгляда, провела языком по тому месту, где только что был его язык. Холод обжёг. Она закрыла глаза и почувствовала, как Пабло выдохнул — горячо, рвано — прямо в её шею. — Урс, — его голос сорвался на середине. — Не надо, пожалуйста. Я не железный. — А я не просила быть железным, — ответила она, открывая глаза. В этот момент игра, которую они вели весь вечер — небрежные реплики, насмешливые взгляды, провокационные жесты — закончилась. Гави выдохнул — длинно, шумно — и откинулся на спинку скамьи, запрокинув голову. Его кадык дёрнулся. Он смотрел куда-то в тёмное небо, но Урсула видела, как напряжены его челюсти, как побелели костяшки на пальцах, сжатых в кулаки. — Ты издеваешься, — повторил он. — Ты специально делаешь это? Потому что знаешь, что я сорвусь. — А ты сорвёшься? Он резко повернул голову и посмотрел на неё так, будто взвешивал что-то важное, от чего зависело всё. — Я не сорвусь, — сказал он наконец. — Я сделаю это осознанно. Прямо сейчас. Если ты не уберёшь это чёртово мороженое. Урсула посмотрела на рожок в своих руках. Фисташковый шар уже наполовину растаял, стекая по вафле липкими, мутными слезами. Следы от двух языков смешались в одно влажное, бесформенное пятно. Она аккуратно положила рожок на салфетку рядом с собой. — Убрала, — сказала она. — И что теперь? Его горячая рука легла на её затылок, пальцы запутались в волосах, и он настойчиво потянул её на себя. Так, что она не могла сопротивляться, даже если бы хотела. Он поцеловал её глубоко, медленно, с особенной тщательностью, с которой пробуют дорогой десерт — смакуя каждое движение языка, каждый вздох, каждую дрожь. Губы Гави были горячими — нестерпимо горячими после холодного мороженого — и Урсула чувствовала это. Она вцепилась в его футболку, сжимая ткань так сильно, что хрустнули швы. Он застонал прямо ей в рот, и это ударило где-то глубоко в животе, заставляя мышцы сокращаться в такт чему-то неконтролируемому. Она забыла, где они. Забыла про мороженое, которое таяло на скамье. Забыла про прохожих, которые могли их увидеть. Всё, что осталось — это его язык, его руки, его дыхание, его близость, которая душила и спасала одновременно. Когда он наконец отстранился, её губы горели. Она с трудом разлепила веки и увидела его лицо — растерянное, с припухшими, влажными губами, с тёмными, расширенными зрачками и лёгким румянцем, который она редко замечала на его щеках. — Теперь можно и домой. Урсула нервно усмехнулась и провела пальцами по своим губам, всё ещё чувствуя его вкус. — А мороженое? — спросила она, кидая взгляд на жалкую лужицу, оставшуюся на салфетке. Гави проследил за её взглядом, потом снова посмотрел на неё и улыбнулся. — На сегодня, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Сладкого достаточно.