Косточка

Тяжёлый, почти беззвучный выдох вырвался из груди Ёнбока, когда он, уставший всматриваться в яркий экран ноутбука, закрыл его наконец, после чего стал тереть пальцами переносицу. По правде говоря, это стоило сделать раньше. Как минимум часа два назад. Уже тогда его глаза начали болеть. Следовало бы остановиться вовремя. Но он просто не смог. Что-то внутри него подталкивало каждую секунду к тому, чтобы продолжать читать комментарии под постами, коих было просто бесчисленное количество. Их и отсмотреть все было затруднительно, а уж отвечать Ёнбок и вовсе не брался. Это, по правде говоря, создавало некую пропасть непонимания между ним и аудиторией. Всем казалось, что никто не читает эти комментарии, потому их писали всё больше и больше, всё бездумнее и бездумнее. Писали всё, что первым приходило в голову. А Ёнбок читал их все молча, не подавая виду, потому что просто не знал, как реагировать. И нужно ли? Но не в этом была вся суть. Комментарии, как таковые, пусть и были наполнены самым разным бредом, не особо цепляли за живое. За годы карьеры айдола Ёнбок привык видеть их. Как и близко к сердцу привык не воспринимать. Потому что всё это пропускать сквозь себя — заведомо глупая и проигрышная затея. Нервов не хватит на всё откликаться. Таким принципом, кажется, руководствовались все медийные личности. Со временем навык пропускать мимо ушей гадости и просто странные вещи вырабатывается сам по себе. И в целом комментарии под постами Ёнбока не очень-то отличались от комментариев у любых других айдолов в профилях. За исключением одной крохотной детали. "Я просто в шоке от голоса Феликса. Он ведь совсем не соответствует его внешности! Так просто не должно быть." Именно за этот комментарий изначально зацепился глаз. Ёнбок нервно сглотнул. Прошли годы со времён их дебюта, а люди всё ещё поражались его голосу, хотя, казалось бы, самое время привыкнуть. Но парадокс заключался в том, что всегда появлялись новые фанаты, только-только открывшие для себя музыку Stray Kids. И потому всегда находились новые люди, поражающиеся этому. Глаз дернулся, а губы искривились в нервной усмешке, когда Ёнбок увидел количество ответов на этот комментарий. Ветка тянулась на тысячи сообщений вниз. Он сам не знал, чем руководствовался, но решил прочитать именно её. Почему-то было интересно, к чему там всё в конечном итоге пришло и во что вылилось. Конечно, он не вчитывался в каждое слово так уж внимательно. Но какие-то отдельные цепляющие вещи подмечал даже беглым взглядом. "Да! Меня тоже это поражает. Такое чувство, что с его голосом что-то делают." "Я сомневаюсь, что это делается на монтажном столе. Слишком большой объём работы." "Мне кажется, это какая-то операция на голосовые связки. Или гормоны." Пусть Ёнбок и привык к тому, что его каждый день обсуждали в интернете, как какую-то вещь или зверушку, всё равно странное чувство поселилось в груди от таких слов. "У омеги и правда по природе не должно быть такого голоса." Смешок сам собой сорвался с губ. Ёнбок покачал головой. Такие выводы были беспочвенными, абсолютно глупыми и не соответствовали действительности. Ведь у него, как у омеги, голос был достаточно низким как раз с малых лет. Мысленно он отметил для себя, что, наверное, надо бы выложить потом какое-нибудь видео из его детства, чтобы люди поперхнулись правдой. Но это необходимо было согласовать с агентством. "Может, Феликс и не омега на самом деле? Мы ведь никак не проверим. Нас могут просто обманывать." Ну тут уже нечем было крыть. Ёнбок не собирался выкладывать на страницу, абстрактно, ту же фотографию бумажки с медицинским подтверждением его кариотипа, например. Пусть не верят. На здоровье. "А вдруг ему вырезали "мурчащую" косточку? После этой операции голос может стать значительно ниже." И дальше разверзлись врата в ад. Кто-то выстраивал теории о том, какая болезнь могла навалиться на бедного Ёнбока, заставив его пойти на такой отчаянный шаг, как удаление косточки. Теории вереницей тянулись от обычного неудачного падения и удара шеей вплоть до рака четвёртой стадии. Ёнбок читал всё это и ощущал, как волосы на затылке зашевелились от того, сколько раз его в этих комментариях похоронили. Другие предполагали, что эта операция не была вынужденной. Ведь Ёнбок выглядел достаточно здоровым, как для человека, который, в теории, мог умирать на больничной койке, убивая себя собственным мурчанием. По мнению одних инициаторами операции стали родители. Ёнбок эти комментарии пролистал, даже не вглядываясь. Он ненавидел читать то, как перемывали кости его семье. По мнению других — виновато было агентство, принудившее бедного и несчастного мальчика пойти на такой рискованный шаг и искалечить себя ради такой своеобразной "изюминки". Ведь внешность у него была самой миловидной во всей группе. Конечно, очень выгодно такому участнику сделать самый низкий и брутальный голос. Ёнбок именно на этом моменте и решил прекратить копаться в чужих размышлениях и теориях. Последняя особенно сильно его взбесила, надавив на несколько больное место. Не то чтобы на открытую рану или свежий коллоидный шрам. Скорее на синячок. Вроде ничего такого, а больно всё равно. Он устал это слышать и от собственной группы, в которой все прекрасно знали настоящие подробности, но всё равно не хотели в них верить. Никто не хотел верить в то, что Ёнбок сам добровольно согласился на проведение операции по удалению "мурчащей" косточки. Почти все согруппники смотрели на него перманентно с каким-то необъятным сожалением, даже с жалостью. Как на жертву. Как на того, кто вынужден был лечь под нож, лишь бы быть участником группы. Как на того, кого поставили перед фактом, уже заключив контракт. Но ничего подобного не было. И Ёнбок всё не мог никому это доказать и вбить в голову наконец. Он не жертва. Его не принуждали. Его не шантажировали. Его не ставили перед фактом, угрожая отказом в заключении контракта.

***

— Ёнбок-щи, мы понимаем, что вы скорее всего не согласитесь на подобное предложение... Это очень серьёзно и может вызвать некоторые неприятные последствия. Потому вы, конечно, можете отказаться. Я не принуждаю. Лишь хочу, чтобы вы послушали. — Я слушаю, — Ёнбок сложил ногу на ногу, а на колене сцепил руки в замок. — Понимаете, у вас очень интересные данные, как внешние, так и вокальные. В составе будущей группы вы будете, наверное, тем участником, за которого в первую же очередь цепляется глаз. И в то же время, у вас самый низкий голос. — Да, я знаю. — Но этот эффект можно усилить. Если сделать ваш голос ещё ниже. Тогда внимания к вам будет ещё больше. Это будет вызывать постоянный ажиотаж и приумножать популярность... — Вы предлагаете операцию по удалению косточки, я правильно понимаю? Вы к этому клоните? — Ёнбок ткнул пальцем в свою шею, как раз в то место, где под кожей и мышцами пряталась та самая косточка, имеющаяся у всех омег и дарящая им возможность мурчать. — Простите, наверное, и правда не стоило это предлагать, я просто хотел высказать соображения, в теории... — Я согласен. — Что? — Я согласен. Я сам задумывался о том, чтобы вырезать её. Если моё желание ещё и на пользу моей группе пойдёт, буду вдвойне рад. — О... Ёнбок-щи, вы меня очень удивили, по правде сказать. Обычно омеги с пеной у рта начинают доказывать, что мы не имеем права требовать от них подобного. Потому мы не требуем и не принуждаем, ещё раз подчеркну. Нам не нужны больше конфликты. — Я вас прекрасно понимаю. Но заверяю, что это моё искреннее желание. Если будет нужно, подпишу все бумаги и доверенности, какие нужны, чтобы было понятно, что меня никто не заставлял. — Прекрасно. Мы оплатим вам операцию в лучшей клинике Сеула, у надежного специалиста. И так же гарантируем, что последствия и риски для здоровья будут минимальны. — С вами приятно иметь дело, — усмехнулся Ёнбок и в уважительном жесте склонил голову.

***

И не смотря на то, что Ёнбок правда сам инициировал эту процедуру и неоднократно упоминал об этом перед согруппниками, уровень жалости в его сторону так и не уменьшился. Особенно остро на это продолжали откликаться коллеги-омеги: Джисон и Чонин. С одной стороны, их можно было понять: они тревожно проецировали всё на себя, а потому их буквально трясло моментами от бессилия и возмущения. Потому что сами они, окажись в такой ситуации (не реальной, а в такой, какую себе додумали), не знали бы, что делать. Они абсолютно точно не хотели бы оказаться на месте Ёнбока. Мысль об этом пугала. А добивала эффект инстинктивная эмпатия к кому-то похожему. Видя рядом с собой омегу, с которым, по их предположениям, обошлись вот так несправедливо, они не могли не сочувствовать. С другой же стороны: Ёнбок не мог понять, почему они не хотят его послушать. Даже не послушать. А именно услышать. И понять тот факт, что никакого насилия и принуждения не было. "Я все понимаю, тебе чётко и ясно сказали как нужно отвечать на все вопросы... Они не хотят себе проблем. Но я же, как омега, понимаю, что никто в здравом уме не стал бы вырезать её по собственному желанию." — за эти слова Джисону хотелось врезать. Он тогда опять ничего не понял и не услышал. Упёрся, как баран, в свою правду, не желая даже мысли допустить, что она ошибочна. А Ёнбоку хотелось злиться, потому что он снова потратил все слова впустую. "Как бы там ни было... Потом, может, получится имплант поставить." — вкрадчиво пожал плечами Чонин. А на отрицательный ответ от Ёнбока очень удивился, растерялся и выдал: "Да ты не ставь на себе крест. Они в шестидесяти процентах случаев приживаются. Тебе ещё может повезти." — и на этом моменте Ёнбок уже не мог подобрать цензурных слов, потому просто встал и ушёл. Потом он просто перестал пытаться с ними разговаривать на эту тему. Пусть думают, что им угодно. Он всё равно останется при своей правде. Он же знает, что его никто не заставлял. А это самое главное. Только вот, читая эти дурацкие комментарии, он снова почувствовал это бессилие перед чужой убеждённостью, которую, как ни старайся, разрушить не получится. И даже смириться с ней в итоге не получилось. Потому что она обступала со всех сторон, окружала и начинала откровенно топтаться по самолюбию, заставляя неоправдано чувствовать себя жертвой. Это ужасно утомляло. — Опять всякой гадости начитался? — Хёнджин подкрался в темноте почти бесшумно, но не незаметно, поскольку запах его ощутился раньше, чем прозвучал голос. — Ага, — Ёнбок чуть поджал губы и убрал в сторону ноутбук, когда альфа сел на постель рядом с ним. — Пожаловаться хочешь? — Хёнджин ничем не мог помочь, разве что выслушать или просто побыть рядом, в зависимости от того, что именно было нужно. Ёнбок отрицательно качнул головой и вымученно вздохнул. — Тогда чем тебе помочь? — Просто полежи со мной. Я устал и хочу побыстрее уснуть. Хёнджин согласно кивнул. Это меньшее, что он мог сделать. Он, как партнёр, прекрасно знал о том, что именно мучило его омегу. И, наверное, он единственный в группе, кто знал настоящую правду. Кто верил в неё. Кто поверил словам Ёнбока. Кто прислушался. Конечно, первое время, узнав об этом, Хёнджин, как и все, метался в сомнениях. Ему тоже казалось, что вся эта история пахнет жаренным. Но он решил не ударяться в крайности и не делать для себя все эти догадки личной истиной. А когда они с Ёнбоком сблизились, он выбрал не обманываться, а просто выслушать и попробовать понять. И это оказалось не так сложно, если не ставить себе изначально никаких мысленных рамок в попытке скрыться от шаткости и мутности ситуации. Ёнбок уткнулся ему в шею, глубоко вдохнул воздух, насыщаемый чужим запахом, и закрыл глаза. Рядом с Хёнджином было спокойно. Потому что тот не пытался вбить ему что-то своё в голову. И принимал всё, как оно есть. — Мне с тобой спокойнее, — прошептал омега, обнимая ещё крепче. — Знаю. Ты говоришь об этом каждый раз, когда мы просто лежим или сидим вместе. — Просто хочу, чтобы ты об этом не забывал. Я не могу мурчать, потому доношу это через слова. — Я и не забывал никогда, — хмыкнул Хёнджин и погладил партнёра по осветленным волосам, после чего оставил мягкий поцелуй на макушке. И Ёнбок в ответ устало улыбнулся, утопив эту улыбку в чужой футболке. Мышцы в горле безболезненно сокращались, по старой памяти пытались издать мурчание. И он всё ещё знал, что сам согласился на это. Помнил, что все последствия были ему известны заранее. Это было его взвешенным решением. Эдакой инвестицией в популярность группы, которая, по правде сказать, неплохо себя оправдывала: одни только комментарии чего стоили. И жалеть, казалось бы, не о чем. А странное чувство мимолётной тоски одолевало только в объятиях Хёнджина, когда, отключив мозг, так хотелось просто замурчать. Но признаваться в этом даже самому себе было стыдно. Ведь тогда это бы значило, что он согласен с выводами согруппников, согласен с догадками фанатов. Согласен с клеймом жертвы. А это совсем не так. — Знаешь, мне и без мурчания понятно, что тебе со мной хорошо. Пока ты обнимаешься со мной, пока пахнешь покоем и доверием, пока делаешь гнёзда в моей квартире. Да, у тебя нет мурчания, но есть множество других признаков, по которым я спокойно считываю то, что нужно. Так что ты можешь не говорить ничего. — Всё равно буду, — хмыкнул Ёнбок с улыбкой, — Я привык. И мне так самому легче. — Как хочешь. Моё дело — разъяснить, что ты не обязан, — Хёнджин продолжил гладить его по волосам и прижиматься губами и носом к макушке. Он и сам понимал, что Ёнбоку, как ни крути, немного тяжело без косточки. И тем не менее, это не отменяло добровольности её удаления, не перечеркивало всю взвешенность решения. Это была его осознанная жертва, которая несла как хорошее, так и плохое. И, в отличие от остальных, Хёнджин это хорошее и плохое видел в целостности.