сказать — умереть

— Вы же с ним лучшие друзья! — вскрикивает учитель Пак возмущенно. — Юнхо, это выпускной класс, до экзаменов осталось совсем ничего, а Минги за эту неделю появился в школе на полдня. На обед! Юнхо поджимает губы и прослеживает взглядом переплетение серых от уличной пыли шнурков на кедах. Слова учителя его задевают, ведь Минги действительно был ему важен. Наверняка даже слишком. — Поговори с ним! Он же больше никого не слушает! — требовательно завывает учитель, и щетина темнеет в глубоких морщинах сморщенного в недовольстве лица. — С родителями ругается и домой только переночевать приходит! Это все ему было известно. Шутка ли, с госпожой Сон Юнхо в последнее время говорил чаще, чем с лучшим другом, и ее слезы копились грузом на душе, не позволяя поднять глаза от вины. Стала бы она вообще говорить с ним, узнав, какие мысли роятся в его голове о её сыне? Юнхо устал. Подготовка к экзаменам и страх будущего давили на него безжалостно. А звук будильника он ненавидел до зубного скрежета, но был ему благодарен за то, что тот раз за разом вырывал его из вязких, тревожных и одинаково влажных снов — иногда из-за задушенных рыданий в мерзко промокшую подушку, а иногда… Бабушка учила его во всем искать плюсы, и Юнхо искренне старался: моральное и физическое измождение огораживало его глухой пустотой внутри от разъедающей боли и бесконтрольных чувств, за которые было стыдно и обидно в одинаковой степени. Тишина в кабинете затягивается, и Юнхо решает просто согласно кивнуть, так и не глядя в глаза учителю. — Вот и хорошо! — с облегчением выдыхает тот. — Даю тебе неделю! Иначе будешь дежурить по классу до самого последнего учебного дня! — улыбается он, и Юнхо в ответ тянет кривую улыбку, надеясь, что это как можно скорее закончится. Не может же он сказать, что последний разговор с Минги обернулся сорванными со школьной рубашки пуговицами, когда тот крепким кулаком прижал Юнхо к стене и зло смотрел исподлобья блестящими глазами. Возможно, Минги был прав, и именно Юнхо виноват в том, что их отношения пошли уродливыми трещинами недоговорок и обид. Кто же ещё? Но трусость внутри шептала: «Лучше так, пусть злится, но зато не ненавидит». Поэтому Юнхо молчал и пытался сконцентрироваться на боли в сжатых кулаках, а не на просьбах Минги рассказать, что случилось и почему он его избегает. Чтобы не слышать, как тот дрожаще говорит: «Я скучаю по тебе, Юно-я. Я тебя…». Вырваться из его хватки было легко. Минги будто не ожидал, что Юнхо вспылит в ответ и оттолкнет. Хватая ртом воздух, чтобы успокоить зашедшееся сердце, Юнхо поправил упавшую на глаза челку и как можно спокойнее ответил: — Я занят подготовкой к экзаменам, что в этом непонятного? Тебе бы тоже стоило взяться за ум наконец, — бросил он с укором, но в глаза не смотрел, прикипая взглядом к перебинтованным костяшкам. — А не думать о всяких… глупостях. Отвернуться от него было сложно, пусть даже Юнхо не видел растерянных глаз и приоткрытых в удивлении губ. — Если ты сейчас уйдешь, ты мне больше не друг. Слышишь, Юнхо, я серьезно, — ударило в спину тихо. Ноги будто сами пружинили от асфальта, раскидывая мелкие камешки к траве, в которой пробивались одуванчики. В голове шумело, как будто стены стоящих рядом зданий рушились, и это заставляло его бежать ещё стремительнее, как можно дальше. Не от Минги, а от самого себя. От того, как хотелось нагло проскользнуть ладонью за шиворот белоснежной рубашки, коснуться ровного края мягких волос на шее и прочувствовать, какая влажная там кожа из-за жарких лучей солнца, пробивающихся сквозь школьные окна. Они словно специально всегда выбирали Минги, оглаживая золотом его острые скулы, ровный нос, яркие губы и добавляя в темноту цвета глаз шоколадных переливов. От того, что Юнхо жалко и безнадежно влюблен в лучшего друга. *** Чонхо всегда удивлял и немного пугал. Он был вторым лучшим учеником во всей школе, при этом мог себе позволить заливисто хохотать над разборками Чхве Сана и Чон Уёна и недовольно закатывать глаза на требования Ким Хонджуна. Их компания из шести (теперь уже семи) человек была шумной и всем известной. И пусть с успеваемостью и поведением не у каждого из них было всё хорошо, учителя в основном закрывали на это глаза и терпеливо ждали выпуска. Именно к ним в один из дней во время обеда подсел Минги, игнорируя шокированный взгляд Юнхо, которым тот ещё долго прожигал чужой затылок. Новая компания Минги каждый день мелькала перед глазами и терроризировала ушные перепонки громким смехом и спорами, а вот сам Минги — нет. Поэтому было принято взвешенное, непомерно тяжелое решение пойти с расспросами именно к Чонхо, как к самому стабильному из всей шестерки, и выпытать, где пропадает Минги. — С чего вдруг я должен тебе что-то рассказывать? — лениво тянет тот, вальяжно стряхивая со школьных брюк несуществующие пылинки. — Он же твой друг, — морщится Юнхо от того, как это неприятно не только озвучивать, но и осознавать. — У него будут большие проблемы, и он не сможет окончить школу. — Боже, не начинай драму! — грубо перебивает Чонхо, резко спрыгивая с парты. — Даже мне уже надоели эти ваши разборки. Просто признай, что сам переживаешь! — высоко поднимается его голос на гласных. Щеки Юнхо опаляет огнем, и он чувствует, что уши тоже покраснели. — Не твое дело, — бурчит он упрямо, пусть и понимает, что это может лишить его единственной помощи. Чонхо фыркает: — Тебе повезло, что я добрый человек, Чон. И да, за Минги я действительно переживаю, как и все мы. Но не из-за учебы — выберется. А… — он резко смолкает и, не мигая, с укором смотрит на Юнхо, затем тяжело выдыхает: — Короче, дом ведьмы Ким. Найдешь его там. Ответить Юнхо не успевает. Чонхо проходит мимо, на мгновение сжимая ладонь на его локте. *** Легенду о ведьме Ким и ее доме на окраине их городка им с Минги ещё в детстве рассказала бабушка Юнхо. Это была история о несчастной девушке, которая страдала от неразделенной любви и опоила травами возлюбленного в надежде, что сможет заворожить его. Но судьба посмеялась над ней зло: отвар был не любовным зельем, а ядом. И, умирая в мучениях на руках у ведьмы, ее возлюбленный успел прошептать напоследок: «Люблю тебя». Юнхо не понимал, почему история о ведьме Ким, рассказанная одноклассниками, была совсем другой. Что-то о младенцах и металлических зубах, и о том, что в ночь на Хэллоуин в разбитых окнах покосившегося здания дрожит огонь свечи и слышен утробный вой. Летом они с Минги проводили тут сотни часов: то слушали подборки японского рока, которые Минги называл своим «творческим капиталом», то жарили сладкий картофель возле крыльца, на котором, пыхтя и обливаясь потом, отремонтировали проломанную ступеньку, или читали по ролям мангу, лежа на огромном пледе с щенками на опушке позади дома. И ничего страшного в нем не было. Разве что грустное, когда пробирало тоской по несчастной судьбе двух простых людей, чью память оскверняют вздором и невежеством. Чем меньше становилось расстояние до узкой двери с облезлыми узорами, тем тяжелее было дышать. «Нет, я просто передам Минги все, что мне сказал учитель Пак. Он глупым никогда не был и сам прекрасно понимает, как важно образование». Дом скрипел, казалось, даже просто от дуновения ветра, и каждый резкий звук неприятно вздергивал что-то в груди, соперничая с бьющимся тяжело и быстро сердцем. Юнхо замечает на столике у стены полную бутылку колы огромного размера, рядом — пару банок безалкогольного пива. Все остальное пространство занимали тетради и учебники. Их, школьные, что Юнхо обреченно таскал в сумке на плече каждый день. У дивана, покосившегося на правый бок, валяется рюкзак Минги, который они вместе купили на заработанные в местном приюте для животных деньги. Юнхо помнил, как они потратили три часа, пока Минги определился с цветом и размером. И его серьезное лицо в тот момент вызывает сейчас улыбку. Он очень соскучился. Когда Юнхо выходит на задний двор, который упирается в ту самую опушку, его обдает душистым запахом диких трав, а в глазах рябит от мелких разноцветных цветов. На их фоне фигура Минги ширится и возвышается, бросая длинную тень. Он боязливо дергается, хватаясь за грудь и пулей отстреливает пальцами сигарету от себя, когда та самая отремонтированная ими ступенька скрипит под ногой Юнхо. — Твоя мама звонила. Много раз, — решается он и видит, как недовольство сменяет удивление на чужом лице. — И учитель Пак сказал, что будут проблемы. У нас обоих. — добавляет зачем-то, хоть и знает, что угрозы учителя были лишь шуткой. Минги фыркает, вставая и ровняясь с Юнхо. В пятнадцать их одновременно вытянуло к небу, и если Юнхо так и остался высоченным Слендерменом, то Минги еще раздался и в ширину, и казался огромным, тяжелым и неповоротливым. — А я думал, лучший друг по мне соскучился, — его нос морщится под пластырем и Юнхо отводит взгляд — так неприятно видеть неприкрытый, воспаленный кусочек кожи. — Ты сам сказал, что мы больше не друзья! — не может скрыть обиду Юнхо. — Потому что ты… — Да, я! Они повышают голос почти одновременно, и эхо их криков стелется среди щелей ведьминского дома. Юнхо тихо вскрикивает, когда Минги неожиданно начинает идти на него, прижимая к шершавой стене и ловя руками по обе стороны от головы. От него пахнет сигаретами и хвойным дезодорантом — таким же, как у самого Юнхо, с волками на упаковке, почти как из мема, а щеки Юнхо щекочет теплое дыхание, рассыпная мурашки по шее. Юнхо ждет, что тот сейчас снова схватит его, может, даже ударит. Наверное, он этого даже хотел, вместо того чтобы чувствовать мягкость волос щекой, когда Минги склоняет голову, упираясь лбом в его плечо. — Ты помнишь легенду о ведьме Ким? — его голос звучит приглушенно и с надрывом в конце каждого слова, как будто ему что-то мешает расширить грудь и вдохнуть. — Помню, — сипит Юнхо, безрезультатно напрягая горло, чтобы пересохшие стенки отпустило волнение. — Я… — Минги сам себя обрывает. Одинаково хорошо видно, слышно и чувствуется, как быстро и глубоко тот дышит. Почти так же, как когда они вдвоем пытались прийти в себя, после побега от соседского добермана, едва не теряя вьетнамки. — Минги… — почему-то хочется его успокоить. Собственное тело подстраивается под чужое настроение, как бывало часто, и к волнению Юнхо добавляется и волнение Минги. Усилившееся оно вьется змеей по всему телу напрягая мышцы. Опущенные по бокам руки щекочет и покалывает, так хочется положить их плотно на округлую сейчас спину, провести по всей длине и ширине, сгоняя с неё тяжесть всего плохого. — Нет, подожди. Я хочу спросить, — глаза Минги опять блестят влагой, и Юнхо снова бросает в тот момент, когда он причинил боль и себе, и ему. Боль такой степени, что связанные между ними каждой секундой, проведенной вместе, нити натянулись со скрипом. Он не сразу понимает, что даже задержал дыхание, ожидая вопроса. — Что лучше: сказать или умереть? Поток ветра перекрывает его слова, но Юнхо все равно слышит. Выдохнуть не выходит, получается только делать вдохи снова и снова, заполняя себя запахом Минги и впитывая его тепло. Ему не нужны пояснения, он знает, о чем спрашивает Минги. Так же уверенно, как услышал тонкий стон с левой стороны своей кровати, на которой тот лежал в начале месяца после празднования дня рождения его мамы. Как помнил волну жара, которой его обдало, и как свернуло низ живота сильно и сладко, испугало новизной и яркостью ощущений. Как помнил страх, который захватил его, обездвижил, позволяя лишь наблюдать за тем, как Минги задрожал, коротко всхлипнул и почти сразу сорвался с кровати в ванную. Он не хотел, чтобы Минги было хоть когда-то вновь так стыдно, что тот не смог позавтракать наутро, или чтобы ему самому было так же страшно, что невозможно больше написать или позвонить, подойти и заговорить, пока его самого не заставили, ухватив как щенка за шкирку. Поэтому Юнхо отвечает: — Умереть. Чужой выдох — поверхностный и долгий, свистящий. Минги хмурится, словно от боли, и смещает ладони со стены на плечи Юнхо. — Неправда. Нет, нет, Юно, не ври! Не верю тебе! — Минги качает головой мелко и быстро, так что у Юнхо начинает рябить перед глазами. Жмурится еще сильнее, закусывает губы, и Юнхо не выдерживает его страдания. Заставляет себя поднять руки и обхватывает с обеих сторон всей шириной ладоней щеки и скулы Минги, успокаивая. Кончики пальцев достают до самых лучиков вокруг глаз, что уже намокли от слез. Минги неверяще распахивает глаза. Касание Юнхо словно и правда приводит его в себя. Полные губы наливаются кровью, когда он оставляет их в покое. Он бывал перед Юнхо разным. Чаще смешным и сияющим, иногда вредным и несговорчивым. Однажды даже пьяным и нелепым, после того как они впервые попробовали яблочный соджу и заедали его арбузным мороженым. Но таким Юнхо Минги ни разу не видел. Даже в момент их ссоры тот казался скорее злым. Сейчас же он был разбитым, таким несчастным, нуждающимся. Ужаснее всего было понимать, чувствовать, что собственное лицо отражает каждую мельчайшую эмоцию напротив. — Что лучше, Юно: сказать или умереть? — Юнхо больше читает по губам, чем слышит. Ладони на плечах сжимаются крепче, но не причиняют боли. И Юнхо признается себе, что хотел бы ощущать их всегда, но только чтобы Минги улыбался при этом, был ближе, возможно… целовал его? Губы дрожат и не слушаются, когда он решается и смотрит в грустные глаза напротив, прокашливается и говорит хрипло, но четко: — Сказать. Минги задыхается очередным порывом ветра и, как с цепи срывается, бросается на Юнхо, обнимая до боли и впечатывая их обоих в стену. — Я люблю тебя, Юно-я, так сильно люблю, — вибрирует он басом Юнхо в грудь и висок. Отстраняется, заглядывая в глаза, словно проверяя. Юнхо не чувствует тела, в нем такая легкость, столько искрящегося внутри, что вот-вот — и взлетит, и утянет за собой Минги над цветочным полем. — И я. Я тоже очень люблю тебя, Минги. Сорвавшуюся слезу перехватывают крупные пальцы. А свои руки Юнхо плавно перемещает на грудь Минги, чувствуя, что сердца их одинаково заходят в счастливом ритме. Чужой взгляд на губах ощущается физически, печет до щекотки, заставляя приоткрыть их. Первое касание сопровождается стоном. Юнхо не понимает чьим, да и думать о чем-то другом, кроме того, как ему горячо и хорошо, не выходит. Руки с широкой груди соскальзывают ниже на живот, и тот каменеет мгновенно. Юнхо слышит утробный звук, словно довольное урчание большого животного. Пугается и хочет отстраниться, но Минги не дает, еще сильнее поцелуй углубляя и увлажняя языком его губы, толкается. Цветочное поле и небо перед глазами расплываются, смешиваются в пейзаж настолько яркий, что Юнхо непроизвольно закрывает глаза, теряясь в этом моменте с Минги окончательно. *** Рубашку пришлось застегнуть под горло, и пусть жарко, но так не будет видно бессовестных следов, которые оставил Минги на его ключицах. Розовые пятнышки и так горят огнем, до самого солнечного сплетения, и Юнхо кажется, что их видно даже через плотный лен. Они вчера лишь к поздней ночи добрались до дома Минги, и растроганная госпожа Сон, накормив их токпокки и мороженым, уверенно заявила, что Юнхо ночует у них. Губы все еще кровят от того, как растерзало их за ночь поцелуями и зубами в желании сдержаться. Потому что даже просто вес крупных ладоней на бедрах простреливал так чувственно, что оставалось только дрожать и стонать. Уснули они, когда небо нерешительно розовело, так и не разжав объятий. И даже в школе Юнхо казалось, что он окончательно сошел с ума. Ведь если раньше не получалось сдерживать мысли и желания, то сейчас не получалось больше минуты не чувствовать Минги. Руки, ноги — всем телом тянуло к нему, словно магнитом и сопротивляться было невозможно. Отсмеявшись и выровняв дыхание после адреналина и затапливающих чувств в подсобке возле спортзала, они по очереди прошмыгнули в сторону столовой и пошли нога в ногу, только уже зайдя внутрь. Юнхо замирает удивленно, когда Минги сворачивает с их привычного пути к столику у окна, но не задерживается надолго, ведомый сильной рукой, что мягко тянет его за собой в сторону нескольких совмещенных столов и небольшой толпы из шести человек, которая взрывается возгласом стадиона, когда видит их вместе.