Толерантность

1.

Тяжелая, глухая тишина ночи оседала на стенах общежития густым слоем паранойи. Умути прижался ухом к прохладному дереву двери, отделяющей их блок от комнаты менеджера, и задержал воздух в легких. За тонкой перегородкой мерно храпел стафф, убаюканный иллюзией тотального контроля над самым прибыльным проектом агентства. Идеальная, отполированная до глянца картинка XLOV продолжала существовать в цифровом эфире, собирая миллионы просмотров и принося инвесторам стабильные дивиденды, пока по эту сторону коридора реальность неотвратимо распадалась на зловонные фракции. Спальня пропиталась химической катастрофой. Кислый смрад жженой синтетики намертво въелся в дорогие виниловые обои, смешиваясь с терпкими, душными нотами парфюма Tom Ford и тошнотворным душком свежего желудочного сока. Умути перешагнул порог, инстинктивно переходя на поверхностное дыхание исключительно через рот, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс. На полу живописно раскинулся натюрморт окончательного гниения: раздавленный тюбик спф, рассыпавшаяся горсть вон, пустой алюминиевый блистер от рецептурных транквилизаторов и скомканная концертная майка. Розничная стоимость кастомного шелка составляла тысячу восемьсот долларов, но сейчас вещь годилась разве что на половые тряпки в привокзальном сортире. Ткань безнадежно пропиталась едким, токсичным потом отходов. Старший мембер машинально высчитал в уме стоимость химчистки, прикинул вероятность того, что пятна от плотного сценического тона вообще возьмут агрессивные растворители, и мысленно списал шмотку в безвозвратный утиль, прибавив эту сумму к негласному долгу напарника. Они ползают под плинтусом. Черные, глянцевые, с крошечными камерами вместо глаз. Я слышу, как скребутся их хитиновые лапки по бетону, как транслируют мой пульс прямо в кабинет генерального директора. Нужно снять кожу. Она слишком тесная, под ней кишат микросхемы и гниют контракты. Хару сидел, втиснувшись в пространство между массивным платяным шкафом и разобранной кроватью. Не осталось никакой агрессии, никакого величия или вчерашней животной энергии амфетаминового ряда, заставляющей толпы фанатов биться в экстазе. Сейчас от центрального танцора группы осталась лишь пустая, выпотрошенная оболочка, сдувшийся шарик из плоти и костей, бессмысленно пялящийся в одну невидимую точку на ворсистом ковре. Золотой макне 5 поколения, чьи голографические проекции украшали фасады торговых центров от Каннама до Сибуи, выглядел как кусок подтухшего, выброшенного на берег мяса, над которым уже начали кружить первые мухи забвения. — Поднимайся. Фигура в углу не шелохнулась. Воздух с сиплым, булькающим свистом покидал легкие парня, напоминая работу наглухо забитой вентиляционной системы в заброшенном подвале. Никакой реакции не последовало. Умути опустился на колени прямо на рассыпанные таблетки. Высокое искусство спасения ближнего всегда требовало максимально грязной физической вовлеченности, исключая белые перчатки и стерильные дистанции. Он ухватил край испорченной ткани, намертво прилипшей к телу согруппника. Пальцы мазнули по открытому участку шеи, и спасатель брезгливо сморщился, едва подавив желание немедленно вымыть руки с хлоркой. Кожа Хару оказалась абсолютно ледяной, покрытой вязкой, скользкой пленкой испарины. Замороженный труп, в который из-за нелепой логистической ошибки забыли залить формалин, оставив гнить заживо в комфортабельных апартаментах с панорамным видом на реку Хан. Пальцы у Мути горячие, пиздец. Как будто он окурки о мои ключицы тушит. Трет меня, отскребает всякую дрянь, чтобы завтра стафф снова нацепил на мою рожу эту пластиковую лыбу. А я же пустой внутри, как барабан. Дави сильнее, Мути, раздави меня нахуй. Если ты сейчас руки уберешь, я провалюсь сквозь этот ебаный ламинат прямо к тараканам и кредиторам. Держи меня, ну. — Давай, блядь, помогай мне уже, — процедил сквозь зубы Умути, дергая неподатливый шелк вверх, стараясь не порвать швы окончательно, хотя практического смысла в этой экономии уже не наблюдалось. Стеклянный, расфокусированный взгляд скользнул по лицу напротив и уперся куда-то в район чужого воротника. Хару послушно поднял руки вверх, напоминая сломанную шарнирную куклу с перерезанными нейлоновыми нитями. Стянув рубашку, Умути швырнул пропотевший комок ткани в угол к остальному мусору, подальше от своих чистых джинсов. В бледном лунном свете, пробивающемся сквозь неплотно закрытые жалюзи, выпирающие ребра танцора казались рельефом древнего, давно пересохшего русла реки. Возвышенная эстетика страдающего творца, о которой так любили писать музыкальные критики, мгновенно разбивалась о банальную гусиную кожу, мелкую дрожь суставов и вязкую, тягучую слюну, скопившуюся в левом уголке приоткрытого рта. — Холодно, — каркнуло существо на полу. Звук походил на мерзкий скрежет пенопласта по мокрому стеклу, от которого сводило челюсть. — Пасть закрой. Менеджер проснется. Старший мембер потянулся за упаковкой дезинфицирующих салфеток, купленных по акции в ближайшем круглосуточном супермаркете. Влажная синтетическая материя коснулась острого плеча, безжалостно оттирая следы плотной пудры, смешанной с въевшейся грязью клубных туалетов. Процесс напоминал тайный обряд омовения покойника перед жертвоприношением. Искупление грехов целой поп-империи через грубое механическое трение. Салфетка скользила по впалому животу, собирая токсичную влагу, пока мозг спасателя хладнокровно калькулировал нанесенные убытки: три испорченные брендовые футболки за последний месяц, два сорванных интервью из-за выдуманной пищевой токсикоинфекции, тысячи нервных клеток, сгоревших в попытках прикрыть стремительное разложение фронтмена перед советом директоров. Мокро и холодно. Он меня так натирает, будто я обоссанный ковер. Наверное, хочет растворить в этой спиртяге и слить в унитаз от греха подальше. В носу жжет, даже привкус кислоты во рту перебило. А у него ресницы дрожат... Мути, ты такой красивый, когда злишься... Он скребет салфеткой прямо по костям, ищет там что-то живое. Думает, там сердце? Хуй там плавал. Там только скрученные бумажки, паранойя и то, как меня жестко мажет от того, что ты рядом... М… Миллионы ивол по всему миру прямо сейчас обновляли ленты социальных сетей, молясь на отретушированные селфи Хару, возводя его в ранг неприкасаемого абсолюта. Они скупали мерч, стримили треки, посвящали ему стихи. А абсолют сидел здесь, на заблеванном ковре, пуская вязкие слюни и не в силах самостоятельно подняться на ноги. Разрыв между сияющей цифровой проекцией и куском дрожащего мяса казался настолько огромным, что Умути едва удержался от сухого, истеричного смешка. Внутри разрасталось странное, тягучее и болезненное удовлетворение. Без этих ночных унизительных уборок, без его адского терпения и холодной расчетливости весь этот сверкающий карточный домик давно разлетелся бы на куски, погребенный под кричащими газетными заголовками. Он контролировал хаос. Властвовал над чужим разрушением, собирая разбитые осколки чужой психики в единый, худо-бедно функционирующий механизм. Эмпатия давно мутировала в профессиональную деформацию. Скрип резины кроссовок по кафелю ванной комнаты, куда Умути отошел сбросить грязные салфетки, разрезал тишину резким, раздражающим диссонансом. Зашумела вода в раковине, смывая серую пену и остатки чужого позора. Вернувшись в спальню, он бросил на кровать чистое полотенце и пнул валяющийся на пути пустой пластиковый стаканчик из-под кофе. — Садись на кровать. Сейчас принесу воду и золпидем, чтобы ты вырубился до утра. Хару заморгал, медленно фокусируя взгляд на фигуре, возвышающейся над ним. В тесном пространстве комнаты спасатель казался единственным монументальным объектом, не подвластным гравитации. Нянька, надзиратель и бессменный санитар в одном флаконе, готовый безжалостно оттирать пятна крови с чужой репутации, пока у него самого не кончатся силы.

2.

Акустические панели рекординговой студии поглощали абсолютно весь внешний шум, создавая мертвый, давящий вакуум. В этом стерильном пространстве, спроектированном инженерами для идеального захвата кристально чистых вокальных партий, тишина казалась густой, как отработанное машинное масло. Умути стоял у массивного микшерного пульта, бездумно разглядывая погасшие мониторы и россыпь тумблеров. За его спиной пространство рвалось на куски раздражающим, липким скрипом резиновой подошвы по дорогому паркету. Хару наматывал уже шестой круг вокруг вокальной кабинки. Синтетические стимуляторы превратили его кровеносную систему в высоковольтную магистраль, по которой гнало грязную, маниакальную энергию. Его челюсть ходила ходуном, зубы скрежетали с омерзительным костяным хрустом стирая дорогостоящие виниры. Зрачки расширились настолько, что каряя радужка почти исчезла, превратив глаза в два черных бездонных провала. Крупная капля пота сорвалась с виска, прочертила влажную дорожку по щеке и безнадежно испортила свежий слой сложного сценического грима. Умути мысленно высчитал, сколько минут потребуется уставшим визажистам на полное восстановление тона перед выходом на пресс-конференцию, прикинул возможные штрафы за задержку мероприятия и устало прикрыл веки. Очередной капитальный ремонт чужого фасада снова ложился на его плечи. Они пишут каждый шорох, блядь. Каждый гребаный скрип кроссовок. Вон там, под вентиляцией, красная хуйня мигает, я же точно вижу. Суки, хотят слить наши разговоры в сеть, чтобы потом шантажировать. А Мути стоит и пялится на пустой экран. Мути, повернись, ну же. Меня сейчас разорвет на куски от этого света, а ты даже не смотришь. Посмотри на меня немедленно. Лихорадочные, рваные шаги резко оборвались. Прежде чем старший мембер успел обернуться, в его спину врезалась тяжелая волна жара, паники и кислотного пота. Хару нарушил личные границы с грацией сошедшего с рельсов товарного состава, впечатавшись грудью прямо между лопаток Умути. Ледяные, покрытые испариной пальцы сомкнулись на предплечьях жертвы, до хруста комкая плотную ткань объемного кардигана. — Выдерни провода, — обжигающий шепот ударил прямо в чувствительную кожу шеи, обдавая запахом несвежего растворимого кофе и какой-то горькой фармацевтической дряни. — Успокойся и сядь на диван. Звукорежиссер вернется через десять минут. — Они слушают, — Хару навалился всем весом, болезненно царапая острым подбородком ключицу Умути. Сладковатый парфюм на его одежде не мог перебить едкий, металлический запах страха, сочащийся из расширенных пор. — В пульте жучки. В микрофонах тоже, прямо под мембраной. Они хотят продать наши демки конкурентам. Я видел, как этот ублюдок в кепке перемигивался с охраной на входе. Вырви шнур из розетки, кому говорю. Он такой мягкий, пиздец. Пахнет чем-то сладким, аж скулы сводит от зависти. Если я вожмусь в него еще сильнее, может, меня перестанет так жестко трясти. Внутри все чешется, под кожей муравьи бегают, кислоту в кровь впрыскивают. Хочу сожрать его, чтобы он навсегда внутри остался, чтобы больше никто из этих лощеных пиджаков на него не пялился своими сальными глазками. Разумный приказ был полностью проигнорирован. Животная энергия требовала немедленного разрушительного выхода, заставляя конечности дергаться в пугающем рассинхроне. Танцор грубо развернул Умути к себе, вцепившись в воротник, и с силой толкнул назад. Спина лидера с глухим стуком ударилась о рельефную акустическую пену. Темно-серый материал слегка промялся, заблокировав любые пути к отступлению. Напарник навис сверху, загоняя жертву в тесную ловушку между стеной и собственным телом, вибрирующим от наркотического передоза. — Думаешь, я не замечаю, как ты под них стелешься на каждом корпоративе? — Голос сорвался на влажное, плюющееся шипение. Потная ладонь с силой хлопнула по перегородке прямо над правым ухом Умути, отрезая путь к спасению. — Улыбаешься спонсорам, кланяешься до самого пола, прогибаешь спину. Такой идеальный мальчик для обложки. Хороший лидер. А если они попросят тебя на колени встать в переговорной? Тоже согласишься и послушно рот откроешь? Реагировать на провокацию означало дать топливо для бреда. Сопротивляться физически — разбудить бешеного пса, кипящего под безупречной кожей айдола, и рисковать сорванными связками перед записью. Он просто дышал ровно, позволив чужому токсичному безумию биться о свое равнодушие, словно грязные волны о бетонный волнорез. Молчит. Всегда молчит со своим непроницаемым еблом, будто святой. Терпеть не могу эту святость. Хочу размазать его по этой звукоизоляции, чтобы он начал скулить, вырываться и просить остановиться. Чтобы он смотрел только на меня, а не сквозь. Если я не дотронусь до его лица, я прямо тут сдохну, захлебнусь пеной. Агрессивная поза внезапно рассыпалась в прах, не выдержав внутреннего давления. Рука, упирающаяся в панель, бессильно скользнула вниз, оставляя мокрый след. Трясущиеся мелкой дрожью пальцы прикоснулись к линии челюсти Умути. Это был пугающе интимный жест. Хару прижался горячим лбом к виску вокалиста. — Они нас сожрут, — завыл парень, мгновенно сменив ядовитую злобу на жалкую, скулящую уязвимость загнанного животного. — Они все видят. Скажи им, чтобы они перестали смотреть на нас. Сделай что-нибудь, ты же старший. Разберись с ними. Большой палец Хару с силой надавил на нижнюю губу Умути, грубо оттягивая ее вниз, размазывая розовый бальзам по подбородку. Лидер закрыл глаза, отсчитывая мгновения до возвращения стаффа и хороня собственное нарастающее омерзение под толстым, непробиваемым слоем холодного, расчетливого прагматизма. Завтра у них стадионный концерт, и эта жалкая истерика не должна повлиять на рентабельность грядущего шоу. Масса чужого туловища окончательно вдавила вокалиста в ребристую обшивку кабины, превращая тесный акустический бокс в герметичную ловушку. Материал глухо скрипнул под навалившимися локтями. Выбор между базовым инстинктом самосохранения и выживанием группы решился за долю секунды. Если сейчас сбросить с себя бьющуюся в химическом припадке массу, непременно грохнется винтажная микрофонная стойка стоимостью в три тысячи евро. За дверью подскочит дежурный звукорежиссер, вызовет службу охраны, а завтра утром котировки лейбла стремительно рухнут в выгребную яму под аккомпанемент злорадных статей желтой прессы. Умути предпочел тишину. Фаланги танцора, перемазанные студийной грязью и остатками раскрошенных на пульте стимуляторов, агрессивно рванули ремень на джинсах вокалиста. Металлическая пряжка звякнула о пуговицу, царапая дорогую черную ткань. Мути, блядь, не смей дергаться. Меня сейчас вывернет наизнанку. Дай мне залезть внутрь. Ты живой, ты один нормальный среди всего ебучего пластика вокруг. Хочу выпотрошить тебя и спрятаться там, зашить себя твоими ребрами. Спрячь меня. Вторжение свершилось без прелюдий, долгих уговоров и глянцевой нежности, свойственной дешевым романам для подростков. Сухая слизистая лопнула под грубым, нетерпеливым напором двух пальцев. Острая, прошивающая насквозь боль резанула низ живота, выбивая из легких сдавленный, хриплый сип. Умути до явственного привкуса меди прикусил внутреннюю сторону щеки. прикусил внутреннюю сторону щеки, загоняя рвущийся крик обратно в пересохшую глотку. Солоноватый металл на языке перемешался с душным амбре немытого тела и кислого аммиака, непрерывно исходящим от младшего. Анус горел от жестокого механического трения, образовавшиеся микротрещины обильно кровоточили, смешивая дефицитную естественную влагу с сукровицей. Величественная концепция лидерского самопожертвования, воспетая в красивых пиар-буклетах агентства, на практике сводилась к грязному, необстриженному ногтю, скребущему по стенке прямой кишки. Умути запрокинул голову, упираясь затылком в обшивку, и уставился в перфорированный пластик потолочной плитки. Умути начал считать крошечные отверстия. Один, два, три. Хару сопел прямо в беззащитную шею. Дерганые, хаотичные толчки превращали нежную слизистую в кровоточащую ссадину. Кровит. Сука, я чувствую, как там горячо и узко. Он даже не орет, терпит меня. Никто в здравом уме не стал бы переносить такое, а он стоит, смотрит, будто ебаный мученик на церковной фреске. Я тебя так люблю, Мути, что прямо сейчас готов глотку перегрызть. Только дай кому-то еще до тебя дотронуться. Я им глаза выколю, блядь, на куски порву. Организм выдал подлый, физиологический сбой. Мощная стимуляция запускала позорную, неконтролируемую реакцию. Боль плавно перетекала в тяжелую, тягучую пульсацию в паху. Возбуждение накатывало тошнотворной, липкой волной, затапливая остатки рационального мышления. Умути ненавидел эрекцию, формирующуюся в тесных брюках, сдавливающую чувствительные органы. Вокалист обожал сгнившего изнутри напарника до зубного скрежета, но прямо сейчас искренне желал ему подохнуть от передоза на студийном ковре. Извращенный, отвратительный кайф смешивался с тотальным унижением, парализуя волю к сопротивлению. Агрессор грубо сплюнул вязкую слюну на свободные пальцы и вбил в саднящий проход третий. Умути судорожно выгнулся, больно ударившись плечом о выступающий край панели. Изолированная кабина жадно пожирала чавкающие, влажные звуки, не выпуская наружу ни децибела компрометирующего шума. Суставы лидера предательски подогнулись, когда Хару начал остервенело тереться твердым пахом о его бедро сквозь грубую ткань штанов, ища примитивной, быстрой разрядки. — Заткнись и терпи, — прошипел танцор. Хару впился зубами в воротник шерстяного кардигана, прокусывая дорогие нити. — Заканчивай быстрее. Умути продолжил счет: восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Капсула звукозаписи вибрировала от утробных хрипов. Синтетическая лихорадка достигла критической отметки, выжимая из перегруженной нервной системы сухой, короткий спазм прямо в исподнее. Танцор замер, навалившись на плечо вокалиста мертвым, обмякшим грузом. Пространство сузилось до размеров звукового гроба, где на полу валялись смятые бумажные стаканчики, а в воздухе висел стойкий аромат дешевой человеческой деградации. Грязные пальцы покинули истерзанное нутро, оставляя после себя ноющую, пульсирующую пустоту и капли крови, пачкающие белье. Умути тяжело сглотнул, ощущая, как по ногам стекает липкая сукровица. Триумф корпоративной этики благополучно состоялся. Группа XLOV спасена от распада, инвесторы получат годовые бонусы, а лидеру придется отстирывать джинсы ледяной водой в туалете студии, убеждая себя, что так было нужно.

3.

Отравленное фармацевтикой сознание всегда возвращает долги с безжалостными ростовщическими процентами, обрушивая на изношенную нейронную сеть кристально чистую, звенящую ясность. Хару сидел на ледяном полу ванной комнаты элитного жилого комплекса, бессмысленно разглядывая засохшие бурые хлопья под собственными ногтями. Обрывки недавнего инцидента в студии прокручивались в воспаленном мозгу непрерывной, закольцованной пленкой. Разорванная брендовая ткань. Заглушенный, полный отчаяния скулеж. Судороги и пятна на звукопоглощающей обивке. Осознание масштабов собственного морального уродства накрыло танцора удушливой волной, выжигая остатки кислородного запаса в легких. Идеальный образ фронтмена, блистающего в свете софитов под рев многотысячной толпы, окончательно разбился о мутное зеркало над раковиной, отражающее бледную нежить с воспаленными глазами. У него на джинсах пятно осталось. Темное. И за косяк держался, когда уходил, костяшки аж белые были. Пиздец. Пиздец. Нахуя я туда полез. Он же просто в потолок пялился и терпел. Почему не втащил мне? Почему микрофоном ебальник не разнес? Пусть бы лучше стафф сбежался, пусть бы всё сгорело к хуям, чем вот так. Башка сейчас лопнет, гудит, как неисправный трансформатор. Заткнуть. Надо просто заткнуть этот визг внутри. Сожрать все блистеры разом, прямо с фольгой, вообще поебать. Если я завтра проснусь и увижу, как он тоналкой синяки замазывает перед эфиром, я сам себя в окно выкину. Выключить свет. Надо просто выключить ебаный свет. Трясущиеся кисти выгребли из кожаной косметички все оставшиеся запасы. Снотворное, мощные мышечные релаксанты, горсть безымянных капсул кислотного цвета, купленных у дилера в темном переулке. Высшая форма экзистенциального покаяния, воспетая в академической литературе, на практике свелась к торопливому глотательному рефлексу и запиванию горсти тяжелых химикатов теплой водой из-под крана. Капли влаги стекали по подбородку, пока кумир миллионов, пошатываясь, выползал из санузла в спальню. Он тяжело осел на ворс ковра, ожидая, когда синтетика окончательно сотрет его личность, погрузив в спасительный цифровой шум небытия. Бетонный пол холодил затылок, а сердечный ритм постепенно замедлялся, превращая бешеную тахикардию в глухие, ленивые удары. Спустя четыре изматывающих часа вокалист провернул магнитный ключ в электронном замке общежития. Организм Умути пульсировал тупой, саднящей болью ниже поясничного отдела, настойчиво требуя двойной дозы сильного обезболивающего и длительного горячего душа. Маршрут строился по рутинной схеме: собрать разбросанный мусор, влить в отключившегося напарника минералку, открыть панорамные окна для устранения зловония. В апартаментах же царило абсолютное безмолвие. Запах ударил под дых еще в просторной прихожей. Едкая, концентрированная вонь блевотины, непереваренной желчи и растворенных в кислоте медикаментов висела в воздухе невидимым облаком. Хару лежал возле массивной прикроватной тумбочки из красного дерева. Половина лица утопала в густой луже собственных отходов, намертво пропитавшей винтажный персидский ковер ручной работы. Запрокинутая под неестественным, ломаным углом голова открывала вид на синюшные, приобретшие трупный свинцовый оттенок губы. Бледность кожных покровов напоминала дешевый технический парафин. Никакой театральной грации падшего ангела из глянцевых клипов. Исключительно уродливая, леденящая физиология. Стандартный протокол безопасности требовал немедленного вызова службы спасения. Звонок в неотложку означал полицейский рапорт, унизительный обыск, немедленный слив информации в сеть, катастрофическое падение акций корпорации и финальный, безоговорочный роспуск проекта. Умути действовал на голых рефлексах, минуя центры логической обработки. Он подхватил обмякшее туловище подмышки, игнорируя свежие травмы внутренних тканей собственного тела. Мертвый вес отключившегося парня оказался колоссальным, заставляя позвоночник жалобно хрустнуть под внезапной нагрузкой. Каждое движение отдавалось режущей вспышкой, напоминая о цене их фальшивого благополучия. Тащить волоком распластанную массу по длинному коридору к служебному лифту было сродни перемещению неподъемного бетонного блока. Дорогие кроссовки оставляли на дубовом паркете широкие грязные полосы, собирая пыль и мелкий мусор. Внутренний моральный стержень Умути крошился в мелкую труху с каждым пройденным метром. Здравый смысл вопил о необходимости бросить садиста подыхать в собственных излияниях, позволить правосудию и естественному отбору завершить начатое, спасая хотя бы собственную шкуру. Но искореженная привязанность диктовала иные, глубоко извращенные правила. На своих изломанных плечах он пер не больного агрессивного наркомана. Умути тащил того светлого, искреннего подростка с яркой улыбкой, в которого угораздило влюбиться в первый же день кастингов Boys Planet. Того парня, который делился с ним последним онигири в холодном репетиционном зале. Синдром заложника мутировал в терминальную стадию слепой преданности, стирая границы между любовью и самоуничтожением. Подземный паркинг встретил беглецов монотонным гудением люминесцентных ламп и промозглой бетонной сыростью. Умути кое-как впихнул безвольное туловище на пассажирское сиденье, с трудом переваливая через высокий порог и выгибая колено напарника, чтобы оно не уперлось в бардачок тонированного немецкого седана, с огромным трудом натянув ремень безопасности поверх безжизненной грудной клетки. Голова танцора мотнулась набок, глухо ударившись о боковое стекло. Просторный салон автомобиля моментально наполнился кислыми миазмами. Вокалист рухнул на водительское место, тяжело хватая ртом спертый воздух. Ключ зажигания скрежетал по пластику, отказываясь попадать в скважину из-за сильного тремора. Испачканные в чужой полупереваренной жиже ладони скользили по гладкой кожаной оплетке руля, оставляя мерзкие желтоватые разводы на материале премиум-класса стоимостью в несколько тысяч баксов. Грязь забивалась под ногти, вызывая приступы дурноты и непреодолимое желание содрать с себя кожу. Умути с силой вдавил указательный и средний пальцы в основание шеи напарника, прямо под острым углом челюсти, отчаянно ища биение в сонной артерии. Он прессовал ледяную кожу так жестко, что на бледном горле наверняка останутся темные синяки, если этот кусок плоти вообще когда-нибудь снова научится дышать. Под холодными подушечками пальцев не ощущалось ни малейшего толчка. Студеный покров шеи Хару напоминал на ощупь остывшую техническую резину манекена. В замкнутом пространстве машины повисло тяжелое, вязкое молчание, прерываемое лишь мерным электронным писком датчика открытой двери, методично отсчитывающим секунды до конца их общего мира. Двигатель наконец взревел, разрезая бетонный склеп агрессивным механическим рыком восьмицилиндрового мотора. Шины сорвались с серого полиуретанового покрытия стоянки с истошным визгом, бросая тяжелый автомобиль в беспросветную сеульскую ночь. Навигатор был не нужен — подкорка давно зафиксировала маршрут до неприметного бетонного фасада на задворках Каннама. Это был закрытый медицинский бункер исключительно для "своих", где баснословные суммы наличности гарантировали тотальную слепоту врачей и полное отсутствие полицейских протоколов. Умути вдавил педаль газа в пол, уносясь навстречу пугающей неизвестности, отчаянно цепляясь за жалкий шанс успеть сдать тело реаниматологам до того, как соседнее кожаное кресло окончательно остынет.