Даже Бог не знает, чего хочет женщина

Даже Бог не знает, чего хочет женщина

Часть 1. Когда творишь зло

***

      Ночь на Богоявление выдалась крайне непростой для архидьякона Жозасского Клода Фролло. Смятение, завладевшее им с того злосчастного летнего дня, как он опрометчиво взглянул в окно своей кельи, достигло апогея. Священник чувствовал, что погиб окончательно. Голова разрывалась от сумбурных мыслей, а сердце исходило горьким раскаянием. Несчастный совершенно не представлял, как ему быть дальше.       Он стоял на коленях в спальне родительского дома на улице Тиршап, застыв перед широкой постелью, как перед алтарём, к которому волею печальных обстоятельств оказался прикован нерушимыми цепями обетов шестнадцать лет назад. Однако цепи эти на поверку оказались не столь нерушимы, как ему мнилось в пору наивной юности. Быть может, их крепость изначально была иллюзией, порождённой богатым воображением сверх меры одарённого школяра, а может, их просто напрочь разъела ржа глубокого разочарования и яд неизбежного цинизма, поразившие его душу спустя годы ревностного служения Господу. Но, как бы то ни было, цепи пали. Обеты были попраны, клятвы нарушены. Клод совершил непоправимое. Он украл! Украл любимую женщину. И теперь беспомощно глядел, как она жмётся в дальнем углу той самой постели и безутешно плачет.       А ведь ничто не предвещало трагедии. Придуманный архидьяконом план воссоединения с пленившей его душу прекрасной цыганкой одновременно завораживал абсолютной безупречностью и ужасал вопиющей безнравственностью. Квазимодо должен был подстеречь красавицу на углу улицы Моконсей, когда та будет возвращаться домой после вечернего представления, и схватить. А дальше из темноты во всём блеске сурового величия появлялся Клод и грозно повелевал звонарю освободить насмерть перепуганную девушку. Потом следовала трогательная сцена, где спасённая от жуткого чудовища красавица рыдала в объятьях своего храброго избавителя, а он нежно утешал её. Близость к статуе Богоматери, робко освещённой одинокой лампадкой, должна была окончательно уверить прелестное создание в том, что само небо посылает ей защитника в лице Клода. Великолепная идея!       Однако, отбросив первоначальное восхищение собственным гением, архидьякон был вынужден признать, что по сути идёт на гнусное преступление. Несмотря на то, что намерения его были благими, он всё равно совершал насилие, как над волей возлюбленной, так и над нормами французского правосудия. Но если сердце женщины переменчиво и сострадательно, то закон незыблем и беспощаден. При мысли о том, какой опасности подвергнется его доброе имя и духовное звание, когда дозорные застанут их с пасынком за похищением уличной плясуньи, Клод ощущал, как волосы на висках встают дыбом, а на лысом темени выступает холодный пот. Если дело дойдёт до епископа, остаток своих дней он будет коротать в самом нищем монастыре Франции. О судьбе бедного Квазимодо и подумать страшно. Жеана, лишённого покровительства старшего брата, тоже ждали вовсе не райские кущи. Потому священник всё же попытался дать последний бой дьявольскому искушению.       Покинув утомительную мистерию своего бывшего ученика вслед за остальными членами свиты кардинала Бурбонского, Клод не стал дожидаться Квазимодо у Дворца правосудия. Смиренно склонив повинную голову и стоически стиснув отстукивающие нервную тарантеллу зубы, он отправился месить покрывавшую улицы отвратительную снежную кашу. Плутая по Ситэ, словно неприкаянная душа по Чистилищу, архидьякон малодушно надеялся, что на следующее утро сляжет с горячкой. Если повезёт, он проведёт в постели не меньше месяца. За этот срок лишенный подпитки соблазнительными образами разум наверняка исцелится от наваждения. Кроме того, причина его одержимости может запросто пропасть с улиц, обзаведясь обеспеченным покровителем. Вполне вероятно, что это случится именно сегодня, когда даже приличные горожане теряют голову в праздничном угаре.       Эта презренная мысль разом воспламенила кровь Клода такой бешеной ревностью, что ему показалось, будто в студёной парижской ночи разверзлась пышущая инфернальным жаром бездна. И он без колебаний бросил в неё свои добродетельные чаяния, как уголь в топку атанора, чтобы со всех ног кинуться навстречу смертному греху. Грех, ничего не подозревавший о том, какой великий праведник пал его жертвой, тем временем беззаботно выплясывал мореску на Гревской площади среди пылающих костров и разгорячённых вином зевак. Осиянная золотистыми отблесками пламени, цыганская колдунья показалась несчастному священнику ещё восхитительней, чем прежде. О чём он немедленно известил всех присутствующих, заклеймив владычицу своих грёз ведьмой и блудницей. Клод и сам понимал сомнительность таких комплиментов, но ничего не мог поделать — он был обязан поддерживать образ сурового пастыря и отвращать слабые души от низменных помыслов. О том, что его собственные помыслы при этом отнюдь не стремились в горние выси, архидьякон предпочёл не вспоминать.       В тайне он надеялся вынудить Эсмеральду оставить пьяную толпу и благополучно скрыться из виду. Внезапно оживившаяся вретишница из Роландовой башни стала ему в том неожиданным подспорьем. Священнику казалось, что злобные выкрики помешанной старухи, принявшейся по своему обыкновению проклинать всех цыган, испугали девушку даже больше, чем его обвинения в колдовстве. В другое время Клод разозлился бы на полоумную мумию, клевещущую на его лучезарное божество, но сейчас он был ей несказанно благодарен. Про себя он молился о том, чтобы огорчённая их совместными нападками плясунья поскорее покинула негостеприимное место. Увы, в дело вмешался злой рок. Под грохот литавр и визг дудок на площадь выкатилась безобразная процессия шутовского папы, роль которого исполнял Квазимодо. Это стало последней каплей, подточившей гранитную глыбу терпения архидьякона. Его измученная воля уподобилась крестьянину, который из последних сил тушит загоревшийся от удара молнии амбар, но, осознав тщетность своих трудов, отбрасывает бесполезное ведро и с бессмысленным видом глядит, как алчное пламя перекидывается на его дом, пожирая всё без остатка. С Клодом случилось умопомрачение. Свои дальнейшие поступки он осознавал весьма смутно.       Из этого странного состояния его вывели пронзительные крики Эсмеральды, безнадёжно бившейся в грубых руках его воспитанника. Клод вспомнил про план и решительно выступил вперёд, намереваясь вмешаться. Но тут ему в голень больно впилось что-то острое. Зашипев, как кот, которому отдавили хвост, священник отпрянул. Взглянув вниз, он обнаружил воинственно потрясающую рогатой головой белую козу. Бесовское отродье противно заблеяло и снова пошло в атаку, как бургундский латник. Клод раздражённо замахнулся на настырную тварь полой плаща, отгоняя прочь. Та, однако, не стушевалась и попыталась его лягнуть. Героический эпос стремительно превращался в убогий фарс. И тут, согласуясь с законами этого низкого жанра, появилось ещё одно действующее лицо. Какой-то долговязый доходяга выскочил со стороны рынка и принялся звать на помощь. Священник откровенно растерялся, зато Квазимодо, тоже заметивший неожиданное препятствие, быстро нашёлся. Он ловко перекинул брыкающуюся девушку через плечо и, подскочив к незадачливому прохожему, наградил его отменным тумаком. Клод запоздало признал в распластавшемся в грязи бедняге ещё один позор своих седин по имени Пьер Гренгуар и удержал горбуна от повторного внушения.       Однако на этом их злоключения не закончились. Вопли поэта привлекли отряд ночного дозора. Клод слышал топот копыт и видел мелькающие в конце улицы факелы. Медлить было нельзя. Отпихнув неугомонную козу ногой в сторону горестно охающего Пьера, архидьякон вцепился в ворот воспитанника и потянул его за собой в глухой закоулок. Цыганка продолжала вырываться и кричать, поэтому Клоду пришлось зажать ей рот и сдавить сонную артерию. Бедняжка яростно извивалась, пытаясь освободиться, но вскоре безвольно обмякла. В этот миг конники вылетели к статуе Богоматери.       — Гром и молния! Клянусь папским брюхом, я слышал, как кричала девица! — объявил статный молодой человек в офицерском доспехе, лихо осадив храпящего скакуна.       — Никаких девиц, капитан. Только этот хиляк с козой, — отозвался спешившийся солдат, кивком указав в сторону барахтавшегося, будто перевёрнутый на спину майский жук, Гренгуара и жмущейся к нему козочки.       — Чёртово семя! — снова выругался молодой человек. — Наклюкался, как пиявка, и горланит почём зря. Вяжите этого прощелыгу, ребята. Пусть посидит в камере с другими бездельниками.       Солдат уже потянулся, чтобы сграбастать невезучего поэта, но питомица цыганки была начеку и отважно боднула наступающего врага в колено. Похоже, в тщедушном козьем теле обитал истинно львиный дух, подвигавший это взбалмошное существо на защиту слабых. Служака сердито выбранился, поспешно уворачиваясь от нового выпада негодницы. Дозорные дружно расхохотались.       — Рога Сатаны, да этот зверь пострашнее волкодава! — фыркнул их капитан, подкручивая свои щегольские усы. — Не дело бросать такое добро. Возьмём её с собой — будет сторожить казармы.        Солдатам понравилась шутка командира. Смеясь и подначивая друг друга, они повязали обоих нарушителей и ускакали в ночь. Когда всё стихло, Клод жестом велел воспитаннику выбираться из укрытия. Девушку он буквально вырвал у него из рук и понёс сам, трепетно прижимая к груди, как счастливый новобрачный. Красавица пребывала в глубоком обмороке и не сопротивлялась. Её прелестная головка поникла, склонившись на плечо священника.       Клода переполнял безумный восторг. Свершилось! Он заполучил её! Свою недосягаемую египетскую чаровницу. Пусть не совсем так, как рассчитывал изначально, но что с того? Теперь она с ним и уже никуда не денется. Само Провидение благословило их союз! Млея от нескончаемого блаженства, священник то и дело зарывался носом в растрепавшиеся волосы плясуньи, жадно вдыхая их аромат — упоительную смесь сандала, полевых трав и дыма. Взбудораженный новыми впечатлениями разум заполнили картины будущего счастья. Мрачные, узкие улицы с нависающими над головами скученными силуэтами обшарпанных домов бесследно испарились, сменившись живописными видами залитых солнцем апельсиновых рощ. Прорезающие мостовую зловонные стоки обратились ласково журчащими ручьями, а швыряющий в лицо пригоршни ледяной взвеси ветер казался лёгким бризом, игриво овевающим пылающий лоб приятной прохладой.       Охваченный эйфорией, Клод едва ли помнил, как они добрались до его ленного владения и вошли в дом. Он поспешно кивнул Квазимодо на дверь, приказывая запереть её, а сам, не выпуская драгоценной добычи, на одном дыхании взлетел по крутой лестнице. Войдя в спальню, он бережно опустил Эсмеральду на кровать и отошёл к подоконнику, чтобы зажечь масляную лампу. Когда огонёк достаточно разгорелся, архидьякон вернулся к постели. Склонившись над возлюбленной, он с величайшей осторожностью снял с неё залатанный плащ и приспустил скрывающуюся под ним шерстяную шаль. Из-под пёстрой ткани показались хрупкие плечи, своими совершенными очертаниями напоминавшие полную луну. Сражённый открывшимся зрелищем, Клод застыл в немом восхищении. Девушка была ангельски прекрасна. Её пышные косы окончательно расплелись и отливающие ониксовой чернотой волнистые локоны разметались по выбеленному льну. Длинные ресницы едва заметно трепетали, словно крылья бабочки, присевшей на край розового лепестка. Щёки очаровательно раскраснелись от мороза. Пленительные губы чуть приоткрылись в страдальческом стоне. Священнику захотелось немедленно приникнуть к ним, целуя со всей не раздаренной нежностью, таящейся в его измученной душе. Он стиснул кулаки, до боли вонзая ногти в ладони, и замотал головой. Нет, это немыслимо! Он не смеет касаться её подобным образом, не получив на то дозволения. Иначе чем он лучше тех ничтожных подонков, что равняют это чистейшее создание с развратными уличными девками?       Наконец справившись с собой, архидьякон сел на постель и деликатно взял маленькую ручку красавицы, чтобы сосчитать пульс — та была холодна, как соборный мрамор. Бедное дитя! Совсем продрогла. Клод мысленно обругал себя последними словами за то, что не догадался завернуть Эсмеральду в собственный подбитый мехом плащ. Но что толку теперь сокрушаться? Нужно поскорее отогреть её. Архидьякон уже собирался заботливо укрыть девушку овечьим одеялом, но в это мгновение она бессознательно потянулась и сжала его ладонь своими тонкими пальчиками. Тело Клода прошила лихорадочная дрожь, осевшая болезненно-сладким напряжением внизу живота. Кровь вновь вскипела, устремляясь прочь от головы. Как изумительно нежна её кожа, как восхитителен рисунок синих жилок на точёном запястье! Забывшись, священник приложил узкую девичью ладонь к своей впалой щеке и с глухим стоном потёрся об неё. Желание захлестнуло его, окончательно утопив утлое судёнышко здравого смысла в клокочущей пучине сладострастия. Послав всё к дьяволу, Клод припал к изящной кисти, покрывая её знойными поцелуями и скользя языком вверх по смуглому предплечью, кокетливо обнажённому сползшим рукавом африканского платья. Он собой уже не владел.       Одному Богу ведомо, до какого непотребства мог бы докатиться злосчастный влюблённый, если бы Эсмеральда вдруг не распахнула свои чарующие оленьи глаза. Во взгляде плясуньи тотчас вспыхнуло узнавание, и прекрасные черты исказил ужас. В следующий миг в живот архидьякона с размаху врезалось колено, которое он столько раз одаривал нескромными ласками в своих снах.       Перед глазами заплясали сполохи, живо напомнившие Клоду поток метеоров, рассекающих бархатистую мглу небес огненными хвостами. Это зрелище могло показаться красивым, если бы не сопровождалось скрутившей нутро в узел адской болью. Согнувшись пополам и судорожно хватая ртом воздух, архидьякон думал о том, что грезил совсем не о таких прикосновениях. Девушка тем временем отшатнулась к изголовью и, скомкав юбки, нервно шарила по бедру, будто искала что-то. Так ничего и не обнаружив, красавица резко выпрямилась и теперь затравленно глядела на скорчившего на противоположном конце постели священника.       — Чудовище! Не смей меня трогать! — ломким от страха голосом воскликнула она. — Я вырву тебе глаза, сломаю нос и откушу уши!       Напружинившись, она стиснула кулачки, пытаясь выглядеть грозно. Клод сполз с кровати и, оторвав ладони от многострадального живота, поднял их над головой.       — Успокойся. Я тебя не обижу, — со всем доступным миролюбием уверил её он, но поскольку голос его в этот момент больше походил на зловещее карканье кладбищенского ворона, девушка не спешила проникаться доверием к его словам.       — Врёшь, злодей! — яростно бросила она. — О, я узнала тебя, гадкий поп! Вот уже полгода ты измываешься надо мной! Что тебе нужно, подлец? Зачем ты приволок меня сюда?       Клоду наконец удалось восстановить дыхание. Он выпрямился и расправил плечи, возвышаясь над ютившейся в углу плясуньей. Та придушенно пискнула, разом утратив прежний запал. Её губы тряслись, а в глазах стояли слёзы. Несмотря на то, что Клод прискорбно мало разбирался в женщинах, как медик и воспитатель двоих детей, он без труда определил признаки грядущей истерики. И попытался предотвратить её.       — Прошу, тише. Я вовсе не желаю тебе зла, — сказал он спокойным, немного вкрадчивым тоном, каким когда-то увещевал капризничавшего брата, не желавшего принимать горькое лекарство, или напуганного бродячими псами Квазимодо.       Увы, его слова произвели совершенно противоположный эффект. Цыганка переполошилась ещё больше. В её огромных глазах застыла глухая обречённость. Две крупные слезы на мгновение повисли на кончиках её ресниц, сверкая на свету словно самоцветы, и покатились по запрокинутому лицу.       — Пожалуйста, простите мою дерзость. Прошу, отпустите! Не делайте мне больно, — дрожа с головы до ног, как загнанный зверёк, прошептала красавица.       Её отчаяние разбивало Клоду сердце. Он бросился на колени у постели и молитвенно сложил руки, пожирая оцепеневшую Эсмеральду исступлённым взглядом.       — Я никогда не причиню тебе боли, — горячо произнёс он. — Ведь я… Я… Я люблю тебя!       Девушка несколько мгновений тупо глядела на него. А потом уронила лицо в ладони и зарыдала. Клод сперва опешил, а следом оскорбился. Разумеется, он далеко не примас Галльский и даже не епископ Парижский, но и не какой-то жалкий настоятель замшелого деревенского прихода. Он архидьякон Жозаса, а это, Бог свидетель, куда как не мало! К тому же, он дворянин, потомок древнего флорентийского рода по материнской линии. А ещё землевладелец с неплохим доходом. Да, пусть его лен пока частично находится в залоге у парижского диоцеза, но к концу года он его выкупит. И не стоит сбрасывать со счетов его славу великого учёного, а главное, приобретённые благодаря ей полезные связи. Шутка ли, к нему на поклон является королевский медик собственной персоной! В Париже не счесть девиц, мечтающих о покровительстве такого человека! Девиц из достойных семей, обученных грамоте и хорошим манерам. Как смеет эта невежественная дикарка отвергать его чувства?       Возмущению Клода не было предела. Он сурово сдвинул брови к переносице и уже открыл рот, чтобы выплеснуть его, но тут его озарила неожиданная мысль. Откуда необразованной молодой цыганке знать, какое счастье снизошло на неё? Глупышка, верно, не имеет никакого представления о его положении и прилагающихся к нему привилегиях. А может, просто сомневается в серьёзности его намерений. Такой поворот кардинально менял суть дела. Архидьякон приосанился. Он всегда гордился своими ораторскими навыками. И сейчас намеревался использовать их, чтобы разрешить возникшее недоразумение. О, красавицу ждёт самое незабываемое, чувственное и искреннее признание, достойное красноречия библейских царей и римских поэтов! Священник набрал побольше воздуха в грудь. Памятуя о том, в какой шок возлюбленную повергло недавнее откровение, он решил действовать мягче и начал издалека:       — Слушай. Ты всё узнаешь. Я буду с тобой честен и ничего не утаю. Я раскрою тебе свою душу так, как не решился бы этого сделать даже перед Господом. До встречи с тобой я был счастлив, девушка!       — И я! — жалобно шмыгнув носом, отозвалась Эсмеральда.       — Не прерывай меня! — строго выговорил ей Клод.       Это было ошибкой. Заслышав угрозу в его голосе, девушка расплакалась ещё горше. Её бил озноб. Спохватившись, священник склонился ниже, стараясь принять как можно более покорную позу.       — Умоляю, не плачь. Только не плачь, мой ангел, — робко уговаривал он.       Но становилось только хуже. Любые движения и слова Клода провоцировали новые потоки слёз. И он застыл, бессильный утешить страдания обожаемой женщины. Вот она, смятённая, трепещущая и беззащитная, словно крохотная мушка в плену паутины. А сам Клод походил на большого отвратительного паука, который коварно ждал момента, чтобы наброситься и растерзать хрупкое тельце. Господи, как это гадко! Архидьякон поднялся с колен и тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       Спустившись вниз, он жестами попросил Квазимодо достать припасённую в погребе еду, подогреть коричного вина и отнести всё это наверх, оставив у двери спальни. Верный горбун что-то невнятно пробормотал, с тревогой всматриваясь в осунувшееся лицо опекуна. Клод велел ему оставаться в доме и приглядывать за девушкой до его возвращения. Затем, не слушая возражений, отрешённо похлопал по плечу и вышел наружу.       Вьюга тут же набросилась на него, яростно трепля плащ и раздавая ледяные пощёчины. Но священник не замечал этого. Пошатываясь, будто пьяный, он побрёл к мосту Менял. Все его надежды рассыпались в прах. Жизнь рухнула. Эсмеральда боялась и ненавидела его. И поделом! Клятвопреступник, похититель и насильник, он был омерзителен самому себе. Клод остановился у каменного распятья на перекрёстке и запрокинул голову, подставляя лицо падающему снегу. Сейчас он бы с радостью утопился в реке. Или бросился с соборной колокольни. Но это путь ничтожества и труса. Нет, когда творишь зло… Имей мужество исправить его последствия. Именно этим архидьякон и собирался заняться прямо с утра. А там… там будет видно.