Ласточки прилетают в мае

3 октября 2014 года.

Не знаю зачем сейчас задам тебе этот вопрос… Моя милая ласточка, помнишь ли ты первую нашу встречу? Если ты спросишь об этом меня, то я с уверенностью скажу тебе. Да, помню. Ведь как можно не помнить самый счастливый день в моей жизни? Я, разве что точно не уверен какой день недели тогда был, хотя кажется это была суббота. Но помнил, что это было 13 мая 2013 года. Надеюсь, ты помнишь, что мы французы считаем тринадцатое число счастливым. Вот и я с тех пор стал верить в это наше поверие, ведь тот день и вправду стал счастливым. В тот день ярко светило солнце, было тепло, ликовали трибуны и в далеке от всего стояла ты и говорила с одним из моих инженеров. А я ведь и не догадывался, что у Матео, который уже работал со мной в одной команде есть такая очаровательная племянница. Ты тогда пыталась написать научно-исследовательскую статью про аэродинамику болидов и пришла к дяде за помощью, а я стоял в паре метрах от тебя, такой нелепый, в расстегнутом огнеупорным комбинезоне, взъерошенный и так глупо улыбался, что, сейчас вспоминая это, мне стыдно за себя. И ты повернулась. Юная, румяная с россыпью веснушек на щеках. Заметив меня, ты смущенно улыбнулась в ответ, отводя взгляд на дядю. Ветер колыхал то легкое платье, в котором ты была и растрепал твои волосы, сбросив прядь на лицо. Ты вновь заулыбалась, а затем вновь обернулась на меня, когда Матео подошел ближе и пожал мне руку. И ты тоже подошла ближе, споткнувшись на ходу и выронив блокнот. Я нагнулся быстрее, чем успел подумать. Поднял его. Страницы были исписаны аккуратным почерком. — Осторожнее, — сказал тогда я, отдавая вещь обратно и наконец пожал твоему дяде руку. Вообще-то я очень уважал Матео, но тогда почему-то абсолютно не слушал что он мне говорит. Я смотрел на тебя и понимал, что, если Бог, судьба, законы вселенной существуют, то сейчас именно они дарят мне тебя. И да, если бы меня спросили верю ли я в любовь с первого взгляда, то я бы ответил – определенно верю. И ты подняла на меня глаза. Серые, с зелёными искрами. — Спасибо, — сказала ты. Голос тихий, с лёгким акцентом, — Я просто хотела найти тихое место, чтобы систематизировать всю информацию. Но здесь, кажется, тишина — самый дефицитный товар. — Вы правы, — усмехнулся я, — Хотя, честно говоря, я тоже ищу. Ты мягко улыбнулась. И эта улыбка стала глотком свежего воздуха в спёртой атмосфере паддока: — Тогда мы конкуренты. — Жюль, — представился я. Обычно я называл фамилию, статус, номер машины. Но сейчас хотелось сказать просто имя. Только имя. — Ангелика, — ответила ты, забирая блокнот. Наши пальцы соприкоснулись на мгновение. Твоя кожа была прохладной — такой контраст с моей горячей рукой, которая только что держала руль «Маруси». — Вы здесь работаете или просто смотрите? — Нет, пришла к дяде на работу. Он должен помочь мне написать научную статью по аэродинамике, — ты повернулась на дядю, но тот скрылся, оставив нас на едине. — Звучит очень интересно, — сказал я искренне, — И как ваши успехи? — Пока только собираю информацию. — Я могу вам помочь, хотите? — я сам удивился своим словам. Ангелика подняла бровь. В её серых глазах мелькнула искорка любопытства — не ко мне, а к информации. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — кивнул я, указывая в сторону трейлера, — Там есть кофе, который правда похож на растворимую бурду, и тишина. Ты тогда помедлила секунду. Прикусила губу — и я понял, что взвешиваешь риски. Идти с незнакомым гонщиком, который на несколько лет старше, в уединённое место. — Хорошо. Но если вы окажетесь маньяком, я буду бить вас этим блокнотом по голове. Он очень твёрдый. И я рассмеялся. Громко, искренне, от души. Ты смотрела на меня с притворной строгостью, но в уголках твоих губ уже пряталась улыбка. И я понял: я пропал. Окончательно и бесповоротно. Мы зашли в моторхоум. Помню, как ты удивлённо оглядывалась, разглядывая мониторы с телеметрией, разбросанные бумаги с настройками подвески. И как твой взгляд остановился на маленькой фотографии, которую я всегда вожу с собой — снимок заката в Ницце, сделанный с балкона моей квартиры. — Это твой дом? — спросила ты. — Да, — ответил я. И почему-то добавил, — Надеюсь, однажды ты его увидишь. Я не уточнил, что именно ты должна была увидеть: Ниццу, закат или мой дом, честно говоря, я и сам не знал, что именно имел виду, а может все вместе, а не что-то по отдельности. Ты тогда ничего не ответила. Просто улыбнулась и села за столик, раскрыв свой блокнот. Мы говорили о машинах, о науке, о том, как ты мечтаешь связать свою жизнь с аэродинамикой и почему тебе кажется, что «Формула-1» — это не просто спорт, а высшая математика в движении. Я слушал тебя и не верил своему счастью. Ты говорила о том, что тебя по-настоящему увлекает. Твои глаза горели. Ты жестикулировала, рисовала схемы в блокноте, объясняла мне же теорию Бернулли. А я, гонщик, который должен был разбираться в этой теме лучше многих, вдруг понял, что совершенно не слушаю слова. Я слушал твой голос. Я смотрел на твои руки. Я запоминал каждую веснушку на твоём лице. — Ты меня вообще слушаешь? — вдруг спросила ты, заметив мой рассеянный взгляд. — Нет, — честно признался я, — Прости. Я смотрю на тебя и не могу думать ни о чём другом. Ты покраснела. Прямо до корней волос. Спряталась в блокнот и пробормотала что-то про то, что я «невыносим». Но я видел — тебе это понравилось. Или, по крайней мере, не испугало. Мы проговорили до самого вечера. Матео то и дело заглядывал в трейлер, хитро подмигивал мне и исчезал. Он ничего не говорил, но я знал, что он всё понял. Твой дядя всегда был со мной откровенен, и, кажется, в тот день он просто решил дать нам шанс. Когда солнце село, я проводил тебя до выхода из паддока. Ты стояла у ворот, держа в руках блокнот — тот самый, твёрдый, которым обещала меня бить, если я окажусь маньяком. И я вдруг понял: я не хочу, чтобы ты уходила. — Ангелика, — сказал я, когда ты уже отошла на пару метров. Ты обернулась. Ветер снова сбросил прядь волос тебе на лицо, и ты заправила её за ухо — такое привычное, такое родное движение, которое я потом буду замечать тысячи раз. — Я могу увидеть тебя завтра? Не для статьи. Просто… Ты улыбнулась. — Завтра я буду у маяка. В шесть вечера. Если ты успеешь, конечно. Я успел. Я бежал, забыв про усталость, про интервью, про всё на свете. Я бежал к тебе — как будто за этим бегом стояла вся моя жизнь. Ты сидела у старого маяка, в том самом платье, и смотрела на море. Я подошёл, сел рядом. Мы молчали почти час. Просто смотрели на волны. И это молчание было громче любых слов. — Ты чувствуешь? — тихо спросила ты. — Что? — Тишину. Ты искал её. Она здесь. Я взял твою руку, и ты не отняла. С того момента я знал: ты моя тишина. Мой дом. Моя вечность. В тот день, 13 мая 2013 года, я встретил не просто красивую девушку. Я встретил ту, ради которой захотел жить. Не просто побеждать, не просто пилотировать, не просто дышать. А жить — по-настоящему. Чувствовать каждый момент, каждое прикосновение, каждую секунду, когда ты была рядом. Ты сидела на старой деревянной скамье, такой хрупкой, что я боялся — она сейчас сломается под нашим весом. Я принёс бутылку лимонада, которую купил в той же маленькой лавке у моря. Ты почему-то засмеялась. И этот смех... я храню его в памяти. В самом тёплом уголке. Знаешь, есть звуки, которые хочется переслушивать бесконечно. Твой смех — один из них. Мы говорили о разном. Ты рассказывала о своей маме, о том, как она научила тебя шить. О том, как ты в детстве мечтала стать балериной, но случайно попала на кружок авиамоделирования и влюбилась в небо. Ты смеялась над собой, говорила, что это глупо — любить небо, будучи такой неловкой, что спотыкаешься на ровном месте. Я не смеялся. Я смотрел на тебя и видел: ты самая красивая неловкость в моей жизни. — А ты? — спросила ты, — У тебя была мечта, кроме гонок? Я задумался. Странно, правда? Я гонщик, я живу этим с детства. Но когда ты спросила, я понял, что никогда не думал об этом. — Была, — ответил я, — Я хотел бы однажды проснуться и не думать о том, что нужно куда-то бежать. Просто лежать и смотреть в потолок. И знать, что рядом есть человек, для которого я не гонщик, не пилот, не цифра на табло. А просто — Жюль. — Знаешь, Жюль, я будто знакома с тобой всю свою жизнь, — сказала ты и замолчала. И я замолчал, не решаясь нарушать эту тишину. Прервать ее казалось мне чем-то непозволительным, ужасным и пошлым. А потом, я почувствовал, как ты положила голову мне на плечо. И я понял: я больше никогда не хочу просыпаться один. Мы провели вместе еще ни один день. И, кажется, тогда я понял наконец смысл фразы: «Влюбленные часов не наблюдают». Я не просил чего-то взамен, не требовал взаимности, но честно сказать очень боялся, что ты откажешь, скажешь, что торопимся, что у тебя были другие планы. Странно управлять болидом на огромной скорости, но бояться отказа женщины? Но я не трус и не слабак, и страх о не взаимности я отодвинул назад. Надо было добиваться тебя, пока ты не послала меня на известные буквы. Как-то раз утром я разбудил тебя в пять часов. Я приехал к отелю на старом «Альфа-Ромео», который достался мне от деда, а ты спустилась ко мне такая сонная, но такая красивая, что я вновь словно влюбившийся юнец, глупо заулыбался. — Ты рано. — Я не спал, — признался я и совершенно не соврал. — Это слишком, — сказала ты с укором. Мы поехали на смотровую площадку, откуда видно весь залив. Стояли у парапета, когда солнце начало подниматься. Море стало розовым, небо — золотым, и я смотрел не на рассвет — на тебя. — Ангелика, — тихо позвал я, виня себя за то, что нарушаю такой момент. — Да? — ты оторвала свой восхищенный взгляд. — Быть может я слишком тороплю события, — неловко начал я, ощущая как кровь приливает к щекам. Так странно, я никогда раньше этого не ощущал, — Я могу поцеловать тебя? Ты замерла и, кажется, раскраснелась, а затем неуверенно кивнула, беря меня за руки. Я поцеловал тебя в первый раз. А помнишь ли ты, моя милая ласточка, какие поступки я совершал, чтобы очаровать тебя, чтобы показать, как именно суббота, 13 перевернула мой мир. Помнишь ли ты тот день, когда я, как ты сказала «сошел с ума». Я вот отчетливо помню, как ты смущалась и беззлобно ругалась на меня. Тогда ты поехала со мной на соревнования, мы были вместе уже полгода, и я хотел как-то особенно отметить это событие. В один из дней я договорился с охраной отеля. Я занёс в её номер тысячу белых лепестков. Их нежный, чуть сладковатый аромат заполнил всю комнату. Они лежали на полу, на кровати, на столике. Белые, как свет. В центре стояла огромная ваза с букетом — белые лилии с едва заметными зелёными прожилками на лепестках. Я выбрал их не случайно. Когда я увидел эти цветы в магазине, я сразу вспомнил твои глаза. Серые, с зелёными искрами. Как будто кто-то смешал утреннее небо с весенней листвой. В букет я вложил простую записку записку: «Эти лилии — как твои глаза. Свет и зелень. И я хочу, чтобы ты знала: я никогда не устану смотреть на них. Твой Жюль». Ты позвонила мне через час. — Ты с ума сошёл! — кричала ты, смеясь и плача одновременно. — Я просто договорился с охраной, — ответил я, — Сказал, что готовлю сюрприз своей невесте. — Невесте?! — её голос сорвался на писк. — Ну, я надеюсь, — сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вообще-то это слово в твой адрес проскочило совершенно случайно, но я понял, что оно подходит куда лучше, чем просто «моя девушка», — Ты можешь выглянуть на улицу? Ты выбежала на балкон. Я стоял внизу с огромным букетом белых лилий. Их было так много, что они почти скрывали меня. Ты спустилась через минуту — и бросилась ко мне на шею. — Ты сумасшедший! — Тише, — ответил я, гладя её по волосам, — Это всего лишь цветы. Ты отстранилась. Глаза блестели. Я вытер слёзы пальцами. — Ты дурак, — пробормотала ты, а я лишь рассмеялся. Знаешь, ласточка, даже «дурак» от тебя звучит очень приятно. Ты всегда называешь меня так, когда смущаешься. Я заметил это сразу и меня всегда этот веселило, ведь ты не делала это слово оскорбительным или злым, ты забавно хмурилась, называя меня так. А я мог только смеяться, но когда ты строго звала меня по полной форме моего имени, вот тогда мне становилось не до смеха. После этого ты переехала ко мне в Ниццу. Мы строили дом. Не в прямом смысле — у меня была квартира, но она стала нашим домом, который ты так упорно облагораживала. Каждое утро мы пили кофе на балконе, смотрели на море и молчали. Это молчание стало нашим языком. За месяц жизни вместе я узнавал и запоминал все твои привычки: ты любила греться в лучах солнца на балконе, любила горячий чай с лимоном, тихо шмыгала носом смотря глупые грустные фильмы. Ты узнавала мои. Как я ворчу на утро, если не выспался. Как я могу молчать часами, переваривая неудачу на трассе. Как я люблю, когда ты кладёшь голову мне на плечо. Иногда я очень неаккуратно раскладывал вещи и затем непременно слышал: — Жюль Люсьен Андре Бьянки! Почему твои брюки опять лежат где угодно, но не на полке в шкафу? Я смеялся и шел убирать. Потом… ты помнишь, что было потом? В январе 2014 мы решили поехать вместе в Швейцарию. Празднуя наше первое совместное рождество, ты случайно упомянула в разговоре, что очень бы хотела посмотреть на рассвет в горах. И я понял, что мне нужно исполнить твою мечту. И мы приехали в небольшую деревушку. Там не было лишних глаз, камер. Там были мы, природа и кольцо в коробке, которое я так усердно прятал в своих вещах. Мы встали в пять утра, поднялись на смотровую площадку, чтобы увидеть рассвет. Я встал на колено прямо в снег и достал кольцо. — Я, кажется, вновь тороплю события слишком сильно, хотя пару месяцев назад я уже назвал тебя своей невестой. Теперь я хочу, чтобы это было официально, — начал я, голос предательски задрожал, — Ангелика Ленора Кьеллини, согласна ли ты выйти за меня замуж. И ты вдруг разрыдалась, ничего не ответив, а я уже стал переживать, что ты откажешь мне. Я так и стоял одним коленом в снегу, округлив глаза и пытаясь услышать хоть какой-то ответ. — Да, — наконец сказала ты, растирая по щекам слезы, — Тысячу раз да, Жюль. Я согласна стать твоей женой, стать Ангеликой Бьянки. Тогда кажется, и у меня проступили слезы. Больше всего теперь я боялся уронить кольцо в снег, надевая его тебе на палец дрожащими руками. Потом, 13 мая 2014 года, была свадьба. Тихая, скромная, только с близкими. Шарль, выносивший нам кольца, проронил слезу, ты помнишь, ласточка? И еще очень забавно, что дата нашей свадьбы совпала с датой нашего знакомства. Я смотрел на тебя и не верил, что это происходит со мной. Что ты — моя. Что ты выбрала меня. Когда ты подошла, я наконец взял тебя за руку и ты заулыбалась. Этот момент я запомнил навсегда. Каждую секунду. Мы сказали «да» друг другу. И я был счастлив.

4 октября 2014 года.

— Почему ты так смотришь на меня? — улыбаясь спросила Ангелика, глядя на меня. — Не знаю, — я тоже улыбнулся, пожимая плечами, — Просто хочу запомнить твое лицо. Отпечатать в памяти. — Милый, я ведь сегодня такая же, как и всегда. И завтра буду такой же, и послезавтра, — ответила она, обнимая меня и продолжая так лучезарно улыбаться. — Нет, ласточка, ты всегда разная, но всегда самая любимая и красивая, — сказал я, прижав к себе жену. Я не решился тебе говорить, но последние дни меня так настойчиво преследовало ощущение, что это все вдруг куда-то исчезнет. Ни ты, ни наша любовь. Исчезну я. И потому мне просто необходимо было смотреть на тебя всегда как в последний раз, вспоминая всю нашу короткую, но счастливую историю любви. — Жюль, я никогда не спрашивала, но почему ты называешь меня ласточкой? — вдруг спросила она, так внимательно смотря мне в глаза. — Ласточка во Франции символ счастья. Ты мое счастье, Ангелика, — улыбнулся я, — А еще ласточки прилетают в мае, и мы с тобой познакомились в мае. И ты заулыбалась, отводя в сторону смущенный взгляд.

***

Я так и не понимал, что это было за чувство, которое ходило за мной по пятам. Я не понимал, что оно значит и откуда берется. Как и не понимал, почему расставаясь с тобой сейчас, перед гонкой, вдруг резко ощутил – я больше тебя никогда не увижу. Я не знал почему, но был уверен, что это так. Сейчас я шел почти в конце и все, о чем мог думать это о том, как я вернусь к тебе, как крепко обниму, поцелую и скажу, как сильно я люблю тебя. Прости, моя милая ласточка, я не сумел этого сделать. Не сумел среагировать. Не сумел. Удар. Темнота. Я не помню, что было после, но я помню, что я вскрикнул: — Ласточка! И в момент удара в последний раз увидел твое лицо. Я не знаю, что было дальше, не могу знать. Не знаю, как ты кричала, когда увидела аварию, как рыдала, как молила Господа чтобы операция прошла успешно. Ты проводила со мной в больнице все время не отходя ни на шаг. Все девять месяцев ты была рядом. Прости что я не смог. Не смог уйти от аварии, прийти в сознание, чтобы утешить тебя, моя милая ласточка. Я не смог осчастливить всю твою жизнь. И не смог выжить. Ты стала моей молитвой, моей надеждой, моим самым сладким сном и моей самой яркой явью. Я люблю тебя, моя ласточка. И буду любить всегда — даже когда моё сердце перестало биться.

На веки твой Жюль Бьянки