Love is our everything

Дождь начался как-то сразу, без предупреждения. Сначала просто резко потемнело за окном, словно кто-то прикрутил небесный диммер, а потом по стеклу и подоконникам забарабанили первые, тяжелые капли. Рэйни сидела на огромной, почти королевских размеров кровати, поджав под себя ноги. На коленях у нее лежал раскрытый томик «Маленького принца» — она перечитывала его, наверное, в сотый раз, но сегодня история казалась особенно подходящей для этого уютного, убаюкивающего вечера. На ней была любимая пижама: светло-голубая рубашка из мягчайшего хлопка с дурацкими, но невероятно милыми белыми кроликами и свободные шорты до середины бедра. На ногах — пушистые носочки в тон рубашке, потому что без них её тонкие, аристократичные ступни моментально становились ледяными. Сначала гром был далеким, ленивым. Где-то там, за горизонтом, небесная канцелярия только начинала свою ревизию. Рэйни невольно повела плечом, перевернула страницу, но уютный мирок книги уже начал рассеиваться. Она всегда становилась такой в грозу — как натянутая струна. Не истерила, нет. Это было другое. Неприятное, зудящее ожидание. Тишина между вспышкой и грохотом казалась оглушительной, и именно в этой тишине жил страх. Её мозг, привыкший все анализировать, начинал невольно отсчитывать секунды. Разряд... одна секунда... две... три... Громыхнуло на три секунды. Значит, километр. А если молния ударила без промежутка, прямо над головой? Вот чего она ждала и боялась. Она отложила книгу, не в силах больше притворяться, что увлечена историей о мальчике с астероида, и взяла с прикроватной тумбочки телефон. Экран засветился, показывая время — начало одиннадцатого. Чан, скорее всего, все еще в своем логове на первом этаже. Его кабинет был его крепостью, местом, где рождалась магия его музыки и где он пропадал часами, работая над очередными правками или просто бренча на своей акустической гитаре. Они специально выбрали дом с такой планировкой: спальня на третьем, в башне из слоновой кости, а его кабинет — на первом, в самом основании дома. Идеальная звукоизоляция этажами. Он мог кричать в микрофон, записывая демку, или лупить по клавишам синтезатора, а она наверху спала сном младенца. И наоборот. Идеально. Рэйни прислушалась. Из-за шума дождя, барабанящего по крыше, звуков снизу слышно не было. Только ветер завывал в водосточных трубах. Она открыла чат с мужем. Их переписка всегда была немногословной, но очень емкой. Никаких сюсюканий, только суть, приправленная их личными шифрами и шутками. На аватарке Чана была его старая фотка, где он, смешной и лохматый, строил рожицу в зеркало. Каждый раз, когда она видела эту иконку, уголки её губ сами ползли вверх. Она начала печатать: Рэй: Крис? Рэй: Сильно занят сейчас? Сообщения улетели в сеть с тихим шелестом. Она не хотела стучать. Стук в дверь — это вторжение, грубое и бесцеремонное, особенно когда он работает. Сообщение — это запрос. Мягкий, вежливый, оставляющий право выбора. Она положила телефон экраном вниз на книгу и снова уставилась в окно, где дождь превратился в сплошную серую стену. Ответ пришел почти мгновенно. Телефон коротко вибрировал, отозвавшись щекоткой в бедре. Крис: Уже почти все, заканчиваю. Крис: А что такое, солнце? Она сглотнула, чувствуя, как холодок, поселившийся в кончиках пальцев еще полчаса назад, пополз выше, к запястьям. Она торопливо застучала по экрану, пытаясь сформулировать так, чтобы не звучать как паникерша. Рэй: Да нет, ничего страшного. Правда. Не отвлекайся. Рэй: Просто на улице дождь, я... подумала узнать, как ты. Она знала, что этот ответ его не убедит. Знала, что он слишком хорошо её изучил за эти годы. И точно. Крис: Рэй. Крис: Я тебя сто лет знаю. Ты просто так не пишешь. Крис: Давай, колись, что случилось? Вот черт. Она закусила губу. Длинные, темнеющие к кончикам ресницы дрогнули. Снова солгать? Сказать, что просто скучает? Бесполезно. Этот человек считывал её по ритму дыхания, даже когда находился за километры. А уж когда они были под одной крышей, пусть и на разных этажах, он, казалось, чувствовал колебания её настроения кожей. Она вздохнула, собираясь с духом, как вдруг небо раскололось. Сначала была вспышка. Не просто свет, а какая-то вселенская фотовспышка, залившая комнату мертвенно-белым, хирургическим светом. Все тени на секунду исчезли, а её серебряные волосы, разметавшиеся по подушкам, вспыхнули, как магниевая нить. Она инстинктивно зажмурилась, но свет просочился даже сквозь веки. А потом ударил гром. Это был не раскат, не грохот. Это был артиллерийский залп прямо над крышей их трехэтажного дома. Дом вздрогнул до самого фундамента. Стекла в огромных, от пола до потолка, окнах спальни жалобно задребезжали, будто моля о пощаде. Звуковая волна была настолько мощной и низкой, что Рэй ощутила её не только ушами, но и грудной клеткой, всем своим хрупким телом. Она сжалась в комочек, подтянув колени к подбородку. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, заполошно и гулко. Ладони вмиг стали ледяными, как у покойника. Она судорожно схватила телефон, который чуть не упал с подрагивающих коленей, и её пальцы, не слушаясь, заплясали по клавиатуре. Плевать на гордость, плевать на то, что отвлекает. Рэй: Гроза началась. Чан прочитал сообщение и, видимо, ждал, когда она продолжит. Она видела статус «печатает», который тут же пропал. Он ждал. И тогда она добавила, стараясь сделать текст как можно более беззаботным, хотя пальцы дрожали: Рэй: Молния была прям очень яркая... Многоточие было её жалкой попыткой замаскировать страх. Сказать, что было страшно, но не сказать этого прямо. Будто многоточие могло заменить собой все невысказанные слова: «Мне жутко, меня трясет, и я ненавижу, когда небо ведет себя так, будто сейчас разверзнется и поглотит нас всех». Его ответ был лаконичным, как сухой щелчок затвора: Крис: Слышал. Крис: Испугалась? Блять. Он спросил в лоб. Не «все в порядке?», не «ты как?». Он знал, что не в порядке. Знал, что она испугалась. Он просто ждал от неё честности. Рэйни уставилась на эти четыре слова, и в носу предательски защипало. Не от страха, а от этой его пронзительной, заботливой прямоты. Он не оставил ей места для маневра, для вежливой лжи. Он загнал её в угол, но в самый безопасный угол в мире — в угол его внимания. Она глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем напечатать одно-единственное слово: Рэй: Да. И тут же, без паузы, без раздумий, он написал то, что заставило её ледяные пальцы сжаться на телефоне с утроенной силой: Крис: Зайка моя... Она не видела его лица, но знала, что сейчас его брови чуть сдвинуты к переносице, а в темных глазах — та самая сосредоточенная нежность, которую он так редко проявлял на словах, но так часто — в делах. А затем пришла вторая строчка: Крис: Иди ко мне. В кабинет. В кабинет? На первый этаж? Сейчас? Сердце Рэйни, только что колотившееся от страха, совершило странный кульбит. Чан никогда, никогда не звал её в кабинет, когда работал. Это было табу. Священная корова их семейной жизни. Она могла зайти, чтобы принести ему чай или легкий перекус, тихо поставить на уголок стола и уйти, но даже тогда она чувствовала себя шпионом на вражеской территории. А сейчас он сам звал её. Это было настолько из ряда вон, что она даже переспросила, все еще не веря своим глазам: Рэй: Можно?? Она добавила два вопросительных знака, чтобы подчеркнуть всю степень своего изумления. Мол, ты сейчас серьезно? Ты, Чан Бан, который может зарычать, если его отвлекли от сведения треков, зовешь меня в святая святых в разгар работы? Ответ был немного ворчливым, отчего Рэйни тут же стало смешно и спокойно. Это был её Чан. Крис: Я бы не позвал, если бы было нельзя. Крис: Иди, горе мое серебряное. Быстро. Вот так. Коротко, ясно, по-командирски, но с этим его фирменным «горе мое серебряное», от которого у неё каждый раз разливалось тепло по венам. Она читала это сообщение, и страх, сковывавший её ледяной коркой, начал трескаться и осыпаться, как скорлупа. Рэйни не стала отвечать. Зачем? Он все уже сказал. Она просто выключила экран телефона, отбросила его на смятую постель и одним плавным, текучим движением сползла с кровати. Её серебряные волосы тяжелой волной упали на спину. Она на секунду замерла, оглядывая спальню, которая только что казалась ей камерой пыток, а теперь снова стала их уютным гнездышком. Лампочка ночника горела теплым, оранжевым светом, и тени от дождя на стекле бежали вниз, словно слезы. Но это были уже не страшные слезы. Она босиком, в одних носочках, выскользнула в коридор. В доме было тепло, но её ступни все равно моментально почувствовали прохладу паркета. Лестничный пролет тонул в полумраке, подсвеченный лишь дежурными ночниками. Дом жил своей ночной жизнью. Где-то тихо гудел бойлер, где-то поскрипывали от ветра деревянные перекрытия. Рэйни ступала бесшумно. Она не шла, а скорее плыла вниз по ступенькам, придерживаясь за перила длинными, изящными пальцами. Её тонкая фигура в светло-голубой пижаме с дурацкими кроликами казалась призраком в темноте огромного дома. С каждым пролетом шум дождя становился все глуше, а запах дерева и книг — все отчетливее. Первый этаж пах домом. Не стерильной чистотой, а именно обжитым пространством: старым кирпичом, бумагой, едва уловимым ароматом его гитары. Сердце Рэйни колотилось уже не от страха, а от предвкушения. Она сама не знала, почему так разволновалась. Ну позвал и позвал. Но это было так... по-его. Так неожиданно. Она спустилась в холл первого этажа. Здесь было совсем темно, только из-под массивной дубовой двери кабинета пробивалась тонкая, как лезвие, полоска теплого желтого света. Она подошла к двери и замерла, прислушиваясь. Внутри было тихо. Ни звуков гитары, ни щелчков мыши. Просто тишина, нарушаемая только ударами её собственного сердца где-то в висках. Она не стала входить без стука, несмотря на его приглашение. Это было бы уже слишком большой фамильярностью. Она деликатно, костяшками пальцев, едва слышно постучала три раза. Тук-тук-тук. — Входи, Рэй, — раздался из-за двери его голос. Низкий, с легкой хрипотцой от долгого молчания или, может, от того, что он только что перестал напевать. Спокойный, но с нотками тепла. Она нажала на ручку и приоткрыла дверь, просовывая голову в щель. Кабинет был его храмом. Огромная комната, уставленная стеллажами с книгами, папками и всякой музыкальной техникой. У одной стены стоял его рабочий стол с массивным монитором и клавиатурой, на другом краю — стойка с гитарами, комбик и пульт. Жалюзи на окнах были плотно закрыты, чтобы не мешали блики от уличных фонарей. Единственным источником света была настольная лампа и монитор, отбрасывающие на лицо Чана резкие тени. Сам он сидел в своем любимом кресле — огромном, кожаном, на колесиках, с высокой спинкой. Он полулежал в нем, откинувшись, но когда она заглянула, тут же подобрался и медленно, со скрипом, развернулся к ней лицом. Его светлые волосы были чуть взъерошены, видимо, он постоянно запускал в них пальцы во время работы. На нем была простая белая футболка, обтягивающая широкие плечи, и свободные черные спортивные штаны. Увидев её, застывшую в дверях, он улыбнулся. Не широкой улыбкой, а той самой, редкой, которая преображала его серьезное, мужественное лицо. Уголок губ пополз вверх, а в темных, задумчивых глазах заплясали искорки. Он окинул её взглядом, задержавшись на пушистых носочках, на шортиках, из-под которых торчали тонкие, бледные ноги, на трогательной рубашке с кроликами, на её серебряных волосах, которые в полумраке казались жидким лунным светом. — Охренеть, — выдохнул он с каким-то благоговейным умилением. В его исполнении этот мат звучал не грубо, а как выражение высшей степени восторга. — Ты посмотри на себя. Он покрутился на кресле влево-вправо, демонстрируя свое нетерпение и радость от её прихода. — Ну иди сюда, зайка. Хватит там столбом стоять. Иди на ручки. Это «иди на ручки», сказанное его глубоким, чуть хрипловатым голосом, подействовало как спусковой крючок. Рэйни, которая до этого чувствовала себя немного неловко и скованно, вдруг вся подобралась и, не в силах больше сдерживаться, быстро, почти бегом, пересекла комнату. Её шаги были легкими и бесшумными из-за носочков. Она подбежала к его креслу и, не дожидаясь повторного приглашения, забралась к нему на колени. Забралась не грациозно и сексуально, как это показывают в кино, а по-домашнему, чуть неуклюже, устраиваясь поудобнее. Чан помог ей, подхватив одной рукой под колени, а другой за талию, и ловко развернул к себе спиной, усаживая боком на свои бедра. Идеально. Она оказалась в коконе его рук. От него пахло теплом, его гелем для душа и чем-то едва уловимым, металлическим — наверное, струнами. Рэйни тут же прильнула к нему, как ищет опоры плющ. Обвила руками его шею, уткнулась носом в ямочку у основания, туда, где ровно бился его пульс. Её ледяные, просто ледяные ладони скользнули по его горячей шее. — Бля-а-а, — протянул Чан с тихим смешком, дернувшись от контраста температур. — Рэй, ты гребаный трупик. У тебя руки — чистый лед. Ты чего так замерзла-то? Он не отстранился. Наоборот, одна его рука легла ей на поясницу, а вторая накрыла её ладони, пытаясь согреть их теплом своей шеи и пальцев. — Я тебя предупреждала, — пробормотала Рэйни куда-то в его ключицу, не поднимая головы. Её голос звучал глухо, приглушенно, но в нем больше не было страха. Только усталость от пережитого стресса и бесконечное умиротворение. — Я себя знаю. Я в грозу — холодильник. — Холодильник, — хмыкнул Чан, крепче прижимая ее к себе. Он отнял свою ладонь от её рук и потянулся к клавиатуре. — Ладно, лежи тихо, грелка моя ледяная. Давай я доделаю последний трек, тут на минуту осталось. А потом пойдем делать тебе какао. Идет? — Угу, — только и смогла выдохнуть Рэйни. Ей больше ничего не было нужно. Чан снова повернулся к монитору, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным, успокаивающим шумом дождя за окном и тихим кликаньем мышки. Секунды складывались в минуты. Рэйни закрыла глаза, слушая биение его сердца. Это был самый лучший звук в мире. Никакой гром не мог его заглушить. Одной рукой Чан продолжал работать — двигал курсором, выделял какие-то крошечные участки на звуковой дорожке, увеличивал масштаб, что-то подрезал. Он полностью погрузился в процесс, нахмурив брови и слегка закусив губу. Но его левая рука, та самая, что покоилась на пояснице Рэйни, жила своей жизнью. Она не просто лежала. Она жила. Сначала он начал поглаживать её спину. Просто медленно, всей ладонью, провел вверх, вдоль позвоночника, до самых лопаток, и так же медленно вниз, до поясницы. Движения были широкими, мощными, сквозь тонкую ткань пижамной рубашки она чувствовала тепло и силу его руки. Это не было массажем, это было просто поглаживание. Утверждение собственности и обещание защиты. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Размеренно, как метроном. Потом он сменил траекторию и начал вырисовывать пальцем маленькие круги на её лопатке. Это было так неожиданно и приятно, что Рэйни чуть не замурлыкала. Её дыхание, до этого поверхностное, стало выравниваться, углубляться. Она по-прежнему вдыхала его запах, уткнувшись носом в шею, и этот запах тоже успокаивал. А потом Чан начал крутиться. Это было почти незаметно. Он сидел в своем большом кожаном кресле на колесиках и, видимо, от избытка энергии или от привычки, едва заметно раскачивался из стороны в сторону. Амплитуда была крошечной, пара сантиметров влево, пара вправо. Но для Рэйни, которая полностью расслабилась в его объятиях, это было похоже на покачивание в люльке или на волнах. Мягко, убаюкивающе. Монотонные поглаживания по спине и это почти невесомое, гипнотическое раскачивание из стороны в сторону слились в единый, мощный снотворный ритуал. Время перестало существовать. Страх, который пригнал её сюда с третьего этажа, растворился, как утренний туман. Остался только Чан. Его тепло, его запах, его мерное поглаживание и это усыпляющее покачивание. Веки Рэйни налились тяжестью, каждая ресничка стала весить тонну. Она попыталась открыть глаза, чтобы просто посмотреть на него, на этот строгий профиль, подсвеченный монитором, но не смогла. Мышцы отказывались подчиняться. Она даже не заметила, как провалилась в сон. Чан заметил это не сразу. Он как раз закончил возиться с партией баса, которая звучала грязно, и откинулся на спинку кресла, чтобы оценить результат в целом. Только тогда он осознал, что его футболка в районе ключицы стала подозрительно мокрой, а тело девушки на его руках стало каким-то безвольным и невероятно тяжелым. Он перестал крутиться и скосил глаза вниз. Рэйни спала. Она была абсолютно расслаблена. Её губы, мягкого, пудрово-розового цвета, были чуть приоткрыты, дыхание было ровным и глубоким. Её хрупкая фигура, облаченная в дурацкую рубашку с кроликами, уютно свернулась калачиком у него на коленях, как котенок. Серебряные волосы разметались по его руке, щекоча кожу. Она была само воплощение спокойствия и беззащитности. Чан смотрел на неё, и что-то в груди щемило и переворачивалось. Эта девушка. Эта невероятная, эльфийская девушка, которая могла одним взглядом поставить на место любого зарвавшегося продюсера, которая часами могла обсуждать сложнейшие концепции, спала сейчас на нем, сжимая в кулачке край его футболки, безмятежная, как дитя. И причиной этому был он. Он смог. Смог прогнать её страх. Он очень осторожно, стараясь не дышать, снял наушники с шеи и положил их на стол. Затем медленно, миллиметр за миллиметром, вытянул руку и нажал кнопку на клавиатуре, гася монитор. Кабинет погрузился в полную темноту, если не считать узкой полоски желтого света от ноутбука, стоявшего на приставном столике. Дождь за окном не утихал, но теперь его шум казался не угрожающим, а колыбельной. — Ну что, малышка, — прошептал Чан едва слышно, одними губами, в самую её макушку. — Доспалась? Ответа не последовало. Только едва уловимое сопение. Ситуация была патовая. Он сидел в темном кабинете с женой на руках, и ему предстояло решить сложнейшую логистическую задачу: как перенести её на третий этаж, не разбудив. Кресло было на колесиках, но катить его по лестнице было верхом идиотизма. Оставался один вариант. Он еще раз вздохнул, собираясь с духом, и начал действовать. Медленно, как сапер, он поднялся с кресла, прижимая Рэйни к себе. Она была легкой, но спящее тело — оно всегда тяжелее. Но не для любящего мужа. Он выпрямился во весь свой немалый рост, и Рэйни рефлекторно обвила руками его шею, что-то недовольно промычав во сне. — Тише, тише, маленькая, — прошептал он ей на ухо. — Спи. Я просто донесу тебя до кровати. Все хорошо. И он понес её. По темному коридору первого этажа, мимо гостиной, к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Он ступал осторожно, боясь оступиться. На лестнице было темно, только свет от уличных фонарей, пробиваясь сквозь дождь и стеклянную крышу, отбрасывал на стены пляшущие водяные тени. Рэйни была теплой, расслабленной и такой родной. Её волосы щекотали его предплечье, её дыхание согревало шею. Подъем на третий этаж с драгоценной ношей на руках занял у него, наверное, минут пять. Он вошел в спальню, освещенную теплым ночником, и аккуратно, как величайшую драгоценность, опустил Рэйни на их огромную кровать. Она тут же инстинктивно свернулась клубочком, прижимая к себе край одеяла. Чан укрыл её, бережно поправив серебряные волосы, чтобы они не путались и не мешали ей спать. Он снял с неё пушистые носочки — в комнате было достаточно тепло — и убрал их на тумбочку. Его взгляд снова упал на этих дурацких кроликов на её рубашке, и он невольно улыбнулся в темноте. Сама невинность. Его невинность. Он быстро стянул с себя футболку и скользнул под одеяло рядом с ней. Почувствовав его тепло, Рэйни тут же повернулась и, не просыпаясь, прижалась к его груди, закинув на него ногу. Её рука скользнула по его торсу и замерла, как будто нашла свое законное место. Она была все еще прохладной, эта рука. Чан обнял её, прижимая к себе как можно крепче, и его тело, словно огромная печь, начало отдавать ей свое тепло. За окном снова полыхнула молния, на секунду залив комнату белым сиянием. Громыхнуло. Но Рэйни даже не вздрогнула. Она была в безопасности. На своем месте. Чан поцеловал её в лоб и закрыл глаза. — Спи, моя маленькая трусиха, — прошептал он в тишину. — Я рядом.