Сжигая ненависть

Холод стал привычным. Он встречал утром морозным воздухом, заполняя лёгкие. Он провожал ночью, заставляя кутаться в плащ, покрытый коркой инея. Он не обжигал, как в первые дни, он помогал прожить ту боль, которую Ботар-Эль носил в своём сердце с того дня, когда они оказались в этой смертельной ловушке. Воины спали, по крайней мере Ботар-Эль хотел в это верить. Пересилить себя и подойти хотя бы к одному телу и проверить дыхание он не решался. Он боялся убедиться, что остался здесь один. Один в этой ледяной пустыне, один в царстве холода, один в тоннеле, в конце которого свои сокровища охраняет Метель. Метель... Белая драконица, которая пугала своей красотой. За ней можно было наблюдать часами. Свет блестел на её чешуе, рога завивались удивительным узором, словно сложная королевская причёска. Голос драконицы был глубоким и величавым, хотя по первости пугал Ботар-Эля. Он словно слышал его в своей голове. При всей своей мощи и красоте Метель отталкивала его. Он злился, что попал в её ловушку, что не уберёг своих людей, что не спас сестру. Метель была его причиной самоненависти. И красота, встречающая взгляд Ботар-Эля, разбивалась о память и чувства. Сначала они молчали. Метель сидела, положив голову на свои сундуки. Она смотрела за мёрзнущим Ботар-Элем, но даже не пыталась его согреть. Ей словно бы доставляло удовольствие его страдание. Эльф злился, сжимал руки в кулаки, но не снисходил до разговоров, хотя драконица пару раз пыталась завести диалог. Через неделю он сдался. Одиночество и тишина давили, стены словно бы смыкались с каждым днём вокруг эльфа, грозясь раздавить его рано или поздно. Ботар-Элю казалось, что он забывает, как произносятся слова. Метель заговорила однажды, и Ботар-Эль ей ответил. Он ненавидел её, ненавидел себя за свою слабость, но иначе он бы сошёл с ума. Ботар-Эль кричал, винил во всём драконицу, а она только смотрела на него взглядом, полным вековой печали, и ничего не говорила, хотя могла бы ответить эльфу такими же колкостями. На сотый день заточения Ботар-Эль не стал кричать. Он подошёл к Метели, положил ей на большую морду ладонь и погладил с каким-то сочувствием. Он понял, что на самом деле чувствует это брошенное всеми существо. Метель заперли здесь давно, и их переход был для неё возможностью сбежать. Ботар-Эль поступил бы так же на её месте. В этой ледяной клетке в полном одиночестве впору рехнуться, и он бы уже был не лучше сумасшедшего, если бы не эти разговоры. Метель открыла один глаз, во взгляде была снисходительная усмешка. Всё это время она словно бы ждала, когда же до глупого эльфа дойдёт её тихая боль, обернувшаяся злобой и желанием свободы. Ботар-Эль тихо извинился, сразу за всё: за несправедливые обвинения, за тяжёлые слова, за то, что сейчас разбудил. Метель не ответила сарказмом, не стала биться, а лишь потянулась за рукой, хранящей в этом холоде и мраке тепло жизни. Так они и стояли всё утро, лаской прикосновения залечивая раны друг друга. Несмотря на злость и враждебный цвет, Метель оказалась такой же горячей, как добрые драконы. Рядом с ней было тепло, и Ботар-Эль скоро стал подползать ближе. Через год своего заточения он спал, привалившись к белой чешуе, под которой лавой текла кровь. В нём с каждой ночью пробуждалась любовь к жизни, но выбраться из перехода он не имел права. Метель добра к нему, но его с детства учили не верить врагам. Подставить под удар Энию и Ксентарон он не может. Бросать Метель, когда Гилтиас чуть ли не силком вытащил его, было больно. Сердце сжималось, словно бы в этой улетающей вверх драконице, дорвавшейся до свободы, он видел конец своего существования. Сестру он не спас, но мир ещё может попытаться. В нём нуждаются другие, так почему ему так больно смотреть, как удаляется в грозовом небе силуэт той, кто грел его столько лет? Гилтиас его пихнул в бок и потащил за собой, но всё равно Ботар-Эль чувствовал тяжесть на сердце. Он словно бы предавал, и эта мысль била под дых хлеще всех остальных. Дельвиэт на поле боя был внезапнее июньского снега. Стрела сама полетела в него, повинуясь минутной вспышке гнева и обиды за погибшую сестру. Да и не смог бы эльфийский лучник напитать сердце злобой к Метели. Драконица растопила лёд, что так долго их окружал, и своим холодным дыханием сожгла всю ненависть, оставив странную, извращённую и болезненную любовь. Ботар-Эль опустил лук, понимая, что они проиграли эту битву. Боги от них отвернулись. Они уйдут по тропе из звёзд и лунного света создавать новый мир, оставив этот умирать. Надежды не было, но сердце эльфа всё равно было спокойным. Оно билось, зная, что Метель пожалеет того, кто однажды проявил случайное сочувствие к ней. Метель обязательно пожалеет того, кто впервые ей спел о любви.