Предел

В детстве Хван Хёнджин воровал вишню с соседского участка и верил в две вещи: в то, что завтрашний день всегда будет интереснее вчерашнего, и в то, что если ударить первым — не ударят тебя. Первая вера со временем истончилась, стала привычкой, скучной взрослой мудростью. Вторая осталась при нём. Как шрам над бровью. Как привычка скалиться, когда больно. Как способ смотреть на мир — с прищуром и лёгким презрением, даже когда мир этого не заслуживал. Хёнджин вырос из дворового хулигана в хулигана эстетичного. Он по-прежнему мог ввязаться в драку, но теперь делал это в дизайнерской рубашке. По-прежнему нарушал правила, но теперь его правилами было само их отсутствие. Он курил редко, пил ещё реже, спал мало и никому не позволял приближаться к себе на расстояние вытянутой руки. До Феликса. Ли Феликс появился в его жизни бесшумно, как уличный кот — сам пришёл, сам сел на подоконник, сам решил, что будет жить здесь. Хёнджин не приглашал. Хёнджин вообще не умел приглашать — он умел брать, отбирать и уходить первым. Но Феликс не просил приглашения. Он просто однажды зашёл в его квартиру, огляделся, хмыкнул и сказал: «У тебя бардак». И начал складывать вещи. С этого всё и началось. С бардака. Теперь они жили вместе уже год. Год — для Хёнджина это было рекордом. До Феликса его личные отношения напоминали перестрелку: быстро, громко, с дымом и гильзами на полу. После — скорее напоминали бесконечную партию в шахматы. Сложную, тихую, полную неожиданных ходов. И Хёнджин, который привык к шашкам, постоянно проигрывал. Что самое смешное — ему это нравилось. В тот вечер они снова были в ресторане. Хёнджин ненавидел эти сборища всей душой. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много чужих рук, которые лезут к его человеку. Но Феликс любил. Феликс вообще любил людей — с какой-то детской, незамутнённой радостью, которую Хёнджин не понимал, но уважал. Как уважают чужую религию. Чанбин, старый друг, сегодня был особенно разговорчив. И особенно тактилен. Его рука легла на плечо Феликса где-то в середине второго тоста и с тех пор там и оставалась — тяжёлая, уверенная, братская. Хёнджин наблюдал. Он сидел на другом конце стола, лениво крутил в пальцах бокал с минералкой (пить он сегодня не хотел — хотел оставаться трезвым и злым) и смотрел. Смотрел, как пальцы Чанбина сжимаются на плече Феликса. Как Феликс смеётся — запрокидывая голову, открывая шею. Как свет падает на его ключицы. Это было красиво. Это всегда было красиво. Феликс вообще был ходячей эстетической проблемой: куда ни посмотри — везде он, и везде красиво. Хёнджин злился на него за это постоянно. Феликс знал. И, судя по всему, получал удовольствие. — Ты сейчас дырку в бокале просверлишь, — заметил Сынмин, сидевший рядом. Умный мальчик. Всегда всё замечал. — Не твоё дело, — ответил Хёнджин, не поворачивая головы. — О, так это серьёзно. — Сынмин отпил из своего бокала и проследил за его взглядом. — А, Чанбин. Слушай, он просто дружелюбный. — Я знаю. — Тогда чего ты смотришь на него как на мишень в тире? Хёнджин перевёл взгляд на Сынмина — медленно, как объектив камеры. Усмехнулся уголком губ. — А я всегда так смотрю. Сынмин вздохнул и предпочёл ретироваться в разговор с Минхо. Умный мальчик. Феликс, словно почувствовав что-то, поднял голову. Их взгляды встретились через весь стол — поверх бокалов, тарелок, чьих-то склонённых голов. Хёнджин не отвёл глаз. И Феликс тоже. На его губах промелькнула тень улыбки — едва заметная, понимающая. Он знал. Он всегда знал. И Хёнджина это бесило. И восхищало. И заводило. Всё одновременно. Он встал. — Ты куда? — спросил Джисон. — Покурить. — Ты же не куришь. — Сегодня курю. На улице было холодно. Хёнджин прислонился к кирпичной стене ресторана и вытащил сигарету — скорее для антуража, чем по необходимости. Он не курил уже года три, если не считать те редкие моменты, когда хотелось занять чем-то руки, чтобы эти руки не натворили глупостей. Щелчок зажигалки. Огонёк. Дым. — Ты же не куришь. Голос за спиной. Низкий, с хрипотцой. Хёнджин не обернулся. Он знал этот голос лучше, чем свой собственный. — Сегодня курю, — повторил он. Феликс подошёл и встал рядом — плечо к плечу. От него пахло ресторанной едой и чужим одеколоном (Чанбин обнимался, мелькнуло в голове, и челюсть сжалась сама собой). Он молчал. Хёнджин тоже. Дым поднимался в ночное небо, растворялся в темноте. — Долго будешь дуться? — спросил Феликс наконец. — Я не дуюсь. — Ага. А это тогда что? — Феликс кивнул на сигарету. — Это — профилактика убийства. Феликс усмехнулся. Искренне, беззлобно. — Чанбина? За что? — За то, что он живёт слишком близко к тебе последние два часа. Пауза. Феликс склонил голову набок — тот самый жест, от которого у Хёнджина всегда что-то переворачивалось внутри. — Хёнджин. — Что? — Ты в курсе, что это безумие? — В курсе. — Хёнджин затянулся, выпустил дым в сторону, подальше от Феликса. — Но это моё безумие. Я с ним сжился. Мы в хороших отношениях. — Вы с ним или ты со мной? Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно. Хёнджин повернул голову. Феликс смотрел на него — без усмешки, без привычного тепла. Глаза тёмные, глубокие, с тем самым огоньком, который появлялся, когда он переставал быть «солнышком» и становился тем, кого Хёнджин в шутку называл «моя персональная катастрофа». — Я с тобой, — сказал Хёнджин. — С тобой у нас отличные отношения. А с безумием — ну, оно просто прилагается. — Комплектом? — Как вишенка на торте. Феликс фыркнул. Протянул руку, отобрал у него сигарету и затушил о стену. — Эй. — Ты не куришь, — напомнил Феликс. — И не начинай. Мне не нравится запах. — А что тебе нравится? Феликс подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу — Хёнджин, прижатый спиной к стене, и Феликс, который был ниже ростом, но каким-то образом умудрялся смотреть сверху вниз. Это был особый талант. Один из многих. — Мне нравится, — сказал Феликс, и его голос упал до шёпота, — когда ты злишься. Но молча. И смотришь вот так. Как сейчас. — Как волк? — Как идиот, который думает, что я могу уйти к Чанбину. Хёнджин моргнул. Удар попал в цель — точно, больно, отрезвляюще. — Я так не думаю, — сказал он после паузы. — Думаешь. — Феликс положил ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце. — Я чувствую. Ты каждый раз так напрягаешься, будто готовишься к бою. Но со мной не надо к бою, Хёнджин. Я не враг. — Я знаю. — Тогда перестань. Он развернулся и пошёл обратно к ресторану — лёгкой, танцующей походкой. У дверей обернулся. — Ты идёшь? — Сейчас. — Не задерживайся. Чанбин снова хочет меня обнять. И исчез за дверью. Хёнджин остался стоять у стены. Сердце колотилось как после драки. Во рту был вкус табака и чего-то ещё — чего-то, похожего на поражение. Или на победу. Он так и не научился различать эти два чувства, когда речь шла о Феликсе. Они вернулись домой за полночь.

***

В такси Феликс сидел у окна и смотрел на проплывающие огни. Его отражение в стекле было задумчивым и немного уставшим. Хёнджин смотрел на это отражение и думал, что даже уставший Феликс — самый красивый человек в радиусе ста километров. Может, двухсот. Может, всей планеты. — Ты пялишься, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — А ты не смотришь, но знаешь. — Я всегда знаю. В квартире было темно и тихо. Они скинули обувь, куртки — всё полетело в общую кучу, которую Феликс завтра будет разбирать и ворчать. Хёнджин прошёл на кухню, открыл кран, напился воды — холодной, до ломоты в зубах. Феликс стоял в дверном проёме и смотрел. — Ну? — спросил он. — Что «ну»? — Ты собираешься что-то делать или будешь пить воду до утра? Хёнджин поставил стакан. Вытер губы тыльной стороной ладони. Подошёл. Остановился в шаге. — Это провокация? — Это наблюдение, — ответил Феликс. — Ты весь вечер пыхтел как паровоз, а теперь стоишь и пьёшь воду. Непоследовательно. — А что, по-твоему, последовательно? Феликс шагнул к нему. Теперь между ними были сантиметры — жалкие, ничтожные сантиметры воздуха, наполненного электричеством. — По-моему, — сказал он, глядя снизу вверх, и в его глазах плясали чёртики, — последовательно было бы завалить меня на кровать и напомнить, чей я. Но ты, видимо, предпочитаешь воду. Хёнджин усмехнулся. Криво. Хищно. По-хулигански. — Ты играешь с огнём, Ли Феликс. — Я знаю, — ответил он. — Я Ли Феликс. Я всегда играю с огнём. Особенно с тем, который по имени Хван. И тогда Хёнджин сдался. Он подхватил его — легко, как пушинку (Феликс был лёгким, слишком лёгким, Хёнджин всегда говорил ему больше есть) — и понёс в спальню. Феликс обхватил его ногами за талию, руками за шею и смеялся — тихо, хрипло, заразно. — Вот так-то лучше, — прошептал он куда-то в ухо Хёнджину. — Заткнись. — И не подумаю. Они упали на кровать. Хёнджин навис сверху, упираясь руками по обе стороны от головы Феликса. В свете уличного фонаря из окна его лицо казалось вырезанным из тени — острые скулы, тёмные глаза, припухшие от поцелуев губы. Красивый. Нереально красивый. Хёнджин до сих пор иногда не верил, что это чудо природы выбрало именно его. — Ты чего? — спросил Феликс. Он всегда чувствовал перемены настроения. Всегда. — Ничего. Смотрю. — На что? — На тебя. Ты красивый. Феликс улыбнулся — мягко, без обычной иронии. — Ты тоже. Особенно когда злишься. У тебя глаза темнеют. — У меня глаза всегда тёмные. — Нет. Сейчас они тёмные. А обычно — карие, с золотом. Как виски. — Ты пьян? — Я выпил полбокала. Ты сам видел. — Тогда откуда такие сравнения? — Отсюда, — Феликс коснулся пальцами его виска, провёл по скуле, по челюсти. — Из сердца. Хёнджин замер. Вот так всегда. Одна фраза — и вся его броня, выстроенная годами, летит к чёртовой матери. Одна улыбка — и он снова пятнадцатилетний пацан, который не знает, куда деть руки. — Я люблю тебя, — сказал он. — Это странно. — Почему странно? — Потому что раньше я не умел. Феликс притянул его к себе. Ближе. Ещё ближе. Чтобы не осталось воздуха, не осталось расстояния, не осталось ничего, кроме них двоих. — А теперь умеешь? — Теперь учусь. — Хороший ученик? — Отличный. Лучший в классе. Мне учительница нравится. Феликс рассмеялся — в голос, запрокидывая голову в подушку. Хёнджин смотрел на его смех и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, щекотное, невозможное. — Учительница, значит? — переспросил Феликс. — Учитель. С глазами как у лани и голосом как у дьявола. — О, это я. — Ты. Они целовались долго. Не спеша. Без гонки. Хёнджин исследовал его — шею, плечи, ключицы, каждый изгиб, каждую родинку. Феликс отвечал — тихими вздохами, руками в волосах, иногда смехом, иногда словами, которые Хёнджин потом будет прокручивать в голове весь следующий день. Позже, когда оба выдохлись и лежали, переплетённые, как два корня одного дерева, Феликс нарушил тишину: — Слушай. — М? — Если ты ещё раз сбежишь с ужина, чтобы курить у стены, я обижусь. — Я не курю. — Вот именно. Ты стоишь и дуешься на кирпичи. Это нелепо. — Согласен. — И Чанбина не трогай. Он хороший. — Я знаю. Я ничего ему не сделаю. — Правда? — Правда. — Хёнджин помолчал. — Я просто сломаю ему пальцы. Во сне. Он не заметит. Феликс пихнул его локтем в бок. Хёнджин охнул. — Ты невыносим. — Я в курсе. — Но я тебя люблю. — Это твоя проблема. — Нет, — Феликс приподнялся на локте и заглянул ему в глаза. — Это моё лучшее решение. Хёнджин улыбнулся. Не криво, не по-хулигански — нормально, открыто, как улыбаются люди, которые наконец-то перестали ждать удара. Он притянул Феликса к себе и уткнулся носом в его макушку. Волосы пахли рестораном, чужим одеколоном и чем-то неуловимо своим, родным. — Я больше не уйду, — сказал он. — Знаю. — И курить не буду. — Знаю. — И с безумием своим договорюсь. — С безумием не надо договариваться, — Феликс зевнул и устроился поудобнее. — Просто направляй его в нужное русло. — Это в какое? — В постель. Ко мне. Желательно почаще. Хёнджин хмыкнул. — Принято. За окном шуршал ноябрьский дождь. Где-то далеко гудели машины, жил своей жизнью город. А здесь, в маленькой спальне с незаправленной постелью и кучей одежды на стуле, было тихо. Тихо и хорошо. Так хорошо, как бывает только тогда, когда рядом тот, ради кого ты готов быть чуть-чуть меньше хулиганом и чуть-чуть больше человеком. Хёнджин ещё долго лежал без сна. Гладил Феликса по спине, слушал его дыхание и думал, что жизнь — странная штука. В детстве он воровал вишню и дрался с мальчишками. Сейчас он ворует минуты тишины и дерётся с собственными демонами. Но суть та же: если что-то любишь — держи. Крепко. И не отпускай. — Не отпущу, — прошептал он в темноту. Феликс не ответил — он спал. Но где-то на грани сна и яви его рука сама нашла руку Хёнджина и сжала. Чуть-чуть. Самую малость. И этого было достаточно.