Кардинал ел бульон

Король был влюблен.  Нет, даже не так.  Был Людовик. И ни в кого влюблён он не был — просто он чувствовал, что его сердце теряло покой, когда мадам де Комбале заходила в комнату.  У него, конечно, могли быть для волнения и другие причины.  Ведь, во-первых, она была племянницей кардинала Ришелье и доносила своему любопытному дядюшке о каждом чихе, который король имел неосторожность сделать в её присутствии (Людовик не питал на этот счет никаких иллюзий). Во-вторых, она была фрейлиной его матери — а когда его мать входила в комнату, неспокойно становилось всем.  Ну, и в-третьих — не то, чтобы его сердце вообще знало, что такое настоящий покой. Потому что, хотел этого Людовик или нет, но он не переставал быть королём ни на минуту с тех пор, как его отец перестал дышать.  Поэтому мадам де Комбале оставалась просто фрейлиной его матери и просто племянницей своего дяди, она просто появлялась комнате — в числе многих-многих других — и просто исполняла свои придворные обязанности, как Людовик исполнял свои королевские.  И все же…  И все же он знал — долгое, долгое время — знал, что все было совсем не просто.  Потому что среди сотни цветных подолов его взгляд всегда находил её черный, из десяти чужих слов он непременно ловил одно — которое произнесла она, и его сердце откуда-то знало, что она была здесь, рядом с ним, в двух шагах, как будто он мог бы подойти и коснуться.  Глупое, глупое сердце.  Оно вздрагивало и металось в его груди как волан между ракеток, оно ныло, как расстроенная струна на старой лютне, холодело от сквозняков самой таинственной природы. В конце концов горело — как черный, сыпкий, чахлый уголь, и иногда Людовик завидовал кардиналу — этому надменному истукану — всегда рассудочному, всегда правому. Свое сердце он продал дьяволу за величие Франции.  Хорошая сделка.  Должно быть, Испания в полчаса ушла бы под воду, продай Людовик свое. Да он и рад бы, собственно, только сторговаться все никак не выходит. Он, наверное, просто не умеет — не повезло, не научился (учился он всегда кое-как). Только и остается, что зависть.  Вот он и завидовал. Всем подряд.  Придворным своим, вступавшим в связи так просто — все равно, что руку протянуть за сладким безе. Завидовал своей сестре, маленькой английской королеве, когда она писала ему с нежным триумфом об "одной только вещи" в которой они с мужем не могут друг другу уступить (конечно, о любви). Завидовал брату, который мог послать всех в ад и без зазрения совести смыться заграницу, а потом без спроса жениться на лотарингской принцессе — потому что это тоже любовь, видите ли.  Людовик же должен был любить свою жену (даже если сама она в основном желала ему смерти); должен был сидеть в душной зале на совете; должен был терпеть причитания своей матери (от них бы святой повесился), должен был мирить её с её же фаворитом, должен был с ним спорить; был должен воевать, писать письма, деньги искать, читать донесения, делать смотры, танцевать на проклятых пять раз балах и выслушивать мессы даже в те дни, когда Бог был дальше, чем шпиль Нотр-Дама от самой глубокой катакомбы Парижа.  Не то, чтобы он жаловался. Не то, чтобы он хотел, чтобы было иначе.  Не то, чтобы он знал, чего вообще хотел.  Но иногда (как же без этого) лежа среди ночи в постели с глупым сердцем один на один, он думал, что бы случилось, если бы он был тем, кем он не был.  Таким кем-то, кого не смущают сомнения, кто не привык обходить обстоятельства, кто выдирал у судьбы больше, чем мог бы проглотить. Что бы тогда?  Что бы он сделал?  Наверное, женился бы без спросу, не стал бы танцевать, ушел бы с мессы. И объелся бы безе — так, чтоб стошнило.  А, может, и нет.  Может, в этом и не было смысла. Ведь он мог быть кем угодно, но мадам де Комбале (в которую он не был влюблен) не могла быть никем другим. Потому что она носила свои черные платья, читала свои потемневшие от времени молитвенники, рассказывала о нем своему дяде то, чего Людовик и сам о себе не знал. Она просто входила в комнату. И только поэтому его сердце сыпалось как уголь, а в груди сквозняк гулял — поэтому все было так сложно.  Его отец бы посмеялся над этой дилеммой — едко и добродушно, как только он умел. Он бы, наверное, не понял. У него было по горло проблем: испанцы, австрийцы, католики, протестанты, кинжалы. И сердце у него было глупое. Но торговался он так, что и дьявол остался бы с носом. Вот бы Людовик походил на отца хоть немного.  Но Людовик похож на свою мать. Он упрям, нерешителен и завистлив. Он сам не знает, чего хочет. «Выбирайте» — сказала она ему, и это тоже почти смешно. Ведь выбор так очевиден, ведь это так просто. А он все равно обошел все обстоятельства по кругу, прежде чем решить то, что было предрешено в ту минуту, когда он о порог Реймсского собора споткнулся.  И все же…  И все же он был рад, когда его мать уехала. Ведь на самом деле он никогда не любил её, даже если должен был. Ведь с тех пор она не входила в комнату — и никто из её фрейлин не шел вслед за ней. Ведь ему больше не нужно было искать чёрный среди цветных подолов, не нужно лежать среди ночи лицом к лицу с вопросом: Что бы он сделал?  Ведь с тех самых пор.  Все было просто.