Послеполуденный сон фавна

Кабинет Намджуна заливал мягкий вечерний свет — оранжево-золотистый, с длинными тенями от книжных шкафов. Было без десяти шесть. Чимин должен был прийти с минуты на минуту, и Намджун уже разложил на столе тесты, учебники и распечатки с временами — всё, чтобы занять его на ближайшие два часа. Проверил, заряжен ли ноутбук, открыл окно проветрить после долгого дня, поправил стопку непроверенных эссе. Дверь открылась без стука. Намджун поднял голову, ожидая увидеть Чимина — наглого, улыбчивого, пахнущего цитрусами. Но на пороге стояла Есоль. Другая, не та, что была вчера. Сегодня на ней была белая блузка на пуговицах, расстёгнутая на две верхних — вчера было три, сегодня две, но под ней угадывалось кружево. Чёрные брюки, туфли на каблуке, волосы распущены. Взгляд — не просящий, не умоляющий, как в прошлый раз. Сегодня она смотрела хищно. Как кошка, которая наконец решила, что играть надоело, пора брать своё. — Вы не ответили на моё сообщение, — сказала она, закрывая за собой дверь и поворачивая ключ. Щелчок замка прозвучал неестественно громко. — Я был занят, — ответил Намджун, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. Его лицо оставалось спокойным, даже скучающим, но внутри что-то ёкнуло — не предчувствие, а скорее усталость. Опять. — Вы всегда заняты, — Есоль медленно прошла к столу, обогнула его, провела пальцами по краю столешницы и, не спрашивая разрешения, села прямо на него — напротив Намджуна, так, что её колени оказались по обе стороны от него. Брюки обтягивали стройные ноги, блузка натянулась на груди. Она смотрела сверху вниз — и в этом взгляде было не отчаяние, а уверенность. — Есоль-сси... — начал Намджун, но она перебила. — Не надо, — её голос был тихим, почти мурлыкающим. — Не надо делать вид, что вы не знаете, зачем я пришла. Она подняла руки к вороту блузки и начала расстёгивать пуговицы — одну за другой, медленно, не отрывая взгляда от его глаз. Вторая пуговица. Третья. Четвёртая. Блузка разошлась, открывая красное кружевное бельё — лиф с глубоким вырезом, почти прозрачный, едва прикрывающий грудь. Красный — цвет страсти, цвет запрета, цвет, который Намджун всегда считал вызывающим до безвкусицы. Но на Есоль это смотрелось... правильно. Как будто она знала, что этот цвет заставит его смотреть дольше, чем нужно. — Я хочу вас, — сказала она просто, без кокетства, без игры. — Давно. Сильно. С первого курса. Я смотрела на вас на лекциях, представляла, как вы снимаете очки и целуете меня. Я не спала ночами, думая о вас. А вчера, когда вы коснулись моей щеки... я поняла, что больше не могу притворяться. Она наклонилась вперёд, сокращая расстояние, и её грудь оказалась в нескольких сантиметрах от его лица. Запах её духов — сладких, цветочных — смешивался с запахом бумаги и старой кожи, которым пах кабинет. Намджун чувствовал тепло её тела через тонкую ткань. Его тело отреагировало быстрее, чем сознание — тяжесть в паху, учащённое сердцебиение, сухость во рту. Возбуждение подкатило горячей волной, и он ненавидел себя за это. Ненавидел, что не может оставаться равнодушным. Ненавидел, что она красивая. Ненавидел, что пахнет так, как пахнет молодость и обещание. Но лицо оставалось непроницаемым. Скучающим. Почти уставшим. — Зачем всё это, Есоль-сси? — спросил он низко, почти без интонации. — Чего ты хочешь на самом деле? — Я уже сказала, — её голос дрогнул — от обиды или от возбуждения, он не понял. — Я хочу вас. Хочу, чтобы вы взяли меня. Прямо здесь. На этом столе. Она провела рукой по столешнице, сметая на край стопку бумаг — тесты, которые Намджун приготовил для Чимина, веером разлетелись по полу. Ей было всё равно. Она смотрела только на него. Намджун медленно встал. Кресло откатилось назад и стукнулось о книжный шкаф. Звук прозвучал как выстрел в тишине. Есоль втянула воздух, её глаза расширились. Она думала — сейчас. Сейчас он сделает то, о чём она просила. Сейчас её мечта сбудется. Она подалась вперёд, приоткрыв губы, готовая к поцелую. Но Намджун не поцеловал её. Он подошёл вплотную, взял края её блузки — только ткань, не касаясь кожи — и начал застёгивать пуговицы. Снизу вверх, терпеливо, аккуратно. Четвёртую. Третью. Вторую. Пальцы двигались уверенно, не задерживаясь, не дрожа. Он не смотрел на кружево, которое скрывалось под тканью. Он смотрел ей в глаза — спокойно, даже мягко. Есоль замерла. Она не понимала, что происходит. Её тело гудело от напряжения, она была готова, она хотела — а он застёгивал её блузку, как ребёнку, который не умеет одеваться сам. Закончив с пуговицами, Намджун чуть наклонился, приблизив губы к её уху. Голос его стал низким, почти шёпотом — таким, от которого у Есоль подкосились колени. — Не надо, — сказал он тихо, едва слышно. — Вы слишком прекрасный цветок, чтобы я сорвал его. Я не посмею осквернить ваши лепестки. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо — раскрасневшееся, с расширенными зрачками, с приоткрытым ртом. Она дышала часто, почти всхлипывая. Её руки вцепились в край стола, чтобы не упасть. — Ступайте, — продолжил Намджун, поднимая руку и проводя костяшками пальцев по её щеке — так же, как вчера, невесомо, почти нежно. — И не отдавайтесь каждому, кто кажется вам чуть симпатичен. Есоль издала тихий, сдавленный стон — не то плач, не то вздох облегчения, не то судорога удовольствия. Шепот Намджуна, его запах — одеколон с нотками кожи и перца, смешанный с кофе, — ударили в голову сильнее любого алкоголя. Она чувствовала себя пьяной. Раздетой. Уязвимой. Хотя блузка была застёгнута, а он даже не коснулся её кожи. — Вы... — прошептала она, сглатывая. — Вы слишком соблазнительны в своём благородстве. Вы это знаете? Вы специально так делаете? — Я делаю только то, что считаю правильным, — ответил Намджун, протягивая ей руку. — Позволите помочь вам слезть? Она взяла его ладонь — он чувствовал, как дрожат её пальцы, — и спустилась со стола. Ноги почти не держали. Она стояла перед ним, поправляя блузку, хотя та была идеально застёгнута, и не знала, куда деть глаза. Намджун проводил её к двери, открыл её — широко, приглашая выйти. В коридоре было пусто и тихо. Только горели лампы дневного света, отбрасывая белый, больничный свет на казённые стены. — При всей вашей красоте, — сказал он, глядя ей в глаза, — я всё ещё женат. И моё сердце всё ещё занято той, с кем я связал себя узами брака. Есоль посмотрела на него — долго, изучающе. В её глазах смешались разочарование, восхищение и что-то ещё, похожее на надежду. Она хотела сказать что-то — может быть, «вы лжёте», может быть, «я всё равно не сдамся», — но только кивнула и вышла в коридор, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Намджун прислонился спиной к двери, закрыл глаза и выдохнул. В груди колотилось сердце. В паху всё ещё ныло — тело не понимало отказа, оно требовало разрядки, требовало тепла, требовало хоть чего-то живого. А в голове звучали собственные слова: «моё сердце занято той, с кем я связал себя узами брака». Он открыл глаза, посмотрел на пустой кабинет, на разбросанные по полу тесты, на стул, на котором полчаса назад сидела Есоль, на столешницу, где она почти лежала перед ним. — Какой же ты мерзкий врун, — сказал он себе в пустоту. Голос прозвучал глухо, безжизненно. Он не любил жену. Не так, как должен любить муж. Он уважал её. Привык к ней. Боялся одиночества, которое наступит, если она уйдёт. Но любовь? Та самая, которая заставляет сердце биться быстрее, ладони потеть, а мысли путаться? Он не чувствовал этого уже давно. Может быть, никогда. А сегодня он использовал её как щит. Прикрылся браком, чтобы не упасть в объятия студентки, которая пахла цветами и отчаянием. И это было отвратительно. Не отказ — отказ был правильным. А ложь. Наглая, циничная ложь про занятое сердце. Он подошёл к столу, сел в кресло, опустил голову на руки. В висках стучало. Из открытого окна тянуло прохладой и запахом увядающих листьев. Где-то в коридоре послышались шаги — быстрые, уверенные, с лёгким стуком каблуков. Чимин. Точно Чимин — никто другой не ходил так, будто мир вращается вокруг него. Намджун поднял голову, провёл ладонями по лицу, стирая остатки самоотвращения. Взял с пола разлетевшиеся тесты, сложил в стопку. Надел очки. Сделал вид, что всё в порядке. Когда Чимин без стука ввалился в кабинет, пахнущий цитрусами и свободой, Намджун уже улыбался — снисходительно, устало, по-своему. — Вы опоздали, Пак, — сказал он. — На три минуты, — отмахнулся Чимин, бросая рюкзак на стул. — Вы что, считаете? — Считаю. Садитесь. Сегодня будем учить времена, пока вы не взвоете. Чимин сел, достал тетрадь, посмотрел на Намджуна с вызовом. И вдруг наклонился ближе, принюхался. — А у вас тут пахнет женскими духами, мистер Ким, — сказал он, и в его глазах заплясали чёртики. — Неужели были гости? Намджун посмотрел на него поверх очков и ответил ровно: — Не ваше дело, Пак. Откройте учебник на странице сорок семь. Через час устрою проверочную. Чимин усмехнулся, но спорить не стал. Открыл учебник, уткнулся в него, делая вид, что читает. Но краем глаза всё посматривал на преподавателя — на его покрасневшие глаза, на слегка дрожащие руки, на то, как он поправляет воротник, будто ему душно. Намджун чувствовал этот взгляд — и ненавидел себя ещё сильнее. Он соврал Есоль про любовь к жене. Соврал Чимину про запах духов. Соврал себе, что всё это — игра в благородство, а не попытка заглушить одиночество. Он достал ручку, открыл журнал и приготовился учить Пака Чимина английскому. Потому что это было единственное, что он умел делать — учить других, не умея справляться с собой. Занятие началось с того, что Намджун разложил перед Чимином тест — тот самый, который Есоль сбросила на пол, и который он торопливо собрал за секунду до прихода студента. — Это вводная проверка, — сказал Намджун, садясь напротив и скрещивая руки на груди. — Двадцать вопросов на времена. У вас пятнадцать минут. Чимин взял ручку, склонился над листом — и Намджун заметил, как его пальцы чуть дрожат. Не от страха перед тестом. Скорее от чего-то другого, какого-то внутреннего напряжения, которое Чимин пытался скрыть за привычной наглой улыбкой. Сегодня улыбка не получалась. Он писал быстро — почти не задумываясь, но иногда нарочно замирал, кусал колпачок ручки, делал вид, что вспоминает элементарные правила. Намджун наблюдал. Сначала рассеянно, проверяя эссе на соседнем стуле, но потом всё чаще поднимал глаза на Чимина. Что-то было не так. Слишком быстро, слишком ровно он писал для человека, который на прошлой неделе получил ноль на контрольной. Слишком уверенно ставил галочки, слишком мало ошибался. — Готово, — Чимин отодвинул лист и откинулся на спинку стула. — Надеюсь, я не разочарую вас ещё больше, мистер Ким. Намджун взял тест, пробежался глазами по ответам. Пятнадцать из двадцати правильных. Для Пака Чимина, который неделю назад написал «dog» с буквы B, это был прогресс уровня «чудо». — Вы готовились, — сказал Намджун, откладывая лист. — Пятнадцать баллов. Это хорошо. Очень хорошо для вас. Чимин дёрнул плечом — жест, который должен был означать «подумаешь», но вышло нервно. — Вы сказали, что меня отчислят. Я не хочу вылететь. Пришлось открыть учебник. — И правильно сделали, — Намджун кивнул, но внутри зашевелилось смутное подозрение. Слишком резкий скачок от нуля до пятнадцати за один вечер. Даже с репетитором так не бывает. Но он отогнал мысль — не хватало ещё подозревать студентов в том, что они умнее, чем притворяются. — Продолжим. Откройте страницу пятьдесят два. Conditionals. Вчера мы начали Zero и First. Сегодня Second. Чимин открыл учебник, но вместо того, чтобы смотреть в текст, уставился на Намджуна. Взгляд у него сегодня был странный — бегающий, цепкий, он несколько раз скользнул по столешнице, по стулу, на котором полчаса назад сидела Есоль, по полу, где ещё виднелись следы от её каблуков на не слишком чисто вымытом линолеуме. — Мистер Ким, — начал Чимин, вертя ручку в пальцах, — а кто был до меня? Намджун поднял бровь. — В каком смысле? — Ну, тут пахнет чужими духами. И следы от каблуков на полу. И стул сдвинут. — Чимин кивнул на стул, который Намджун не успел поставить на место. — У вас была гостья. Женщина. Намджун усмехнулся — внутренне, про себя. Вот чего ему не хватало: ревнивый студент, который вынюхивает духов в его кабинете. — Моя личная жизнь, Пак-сси, не относится к теме Conditionals. Сосредоточьтесь на учёбе. — Я и сосредоточен, — огрызнулся Чимин, но без обычной наглости — скорее, с обидой. — Просто... если это та девушка, за которой я ухаживаю, мне нужно знать. Не хочу, чтобы у меня был конкурент в виде профессора. Намджун не сдержал короткого смешка — искреннего, почти весёлого. — Ты ухаживаешь за Есоль? — Я не говорил, что это Есоль, — быстро ответил Чимин, но его уши порозовели. — Я вообще не называл имён. — Не называл, — согласился Намджун, всё ещё улыбаясь. — Но догадаться несложно. Ты на одном курсе с ней, вы оба танцуете, ты постоянно смотришь в её сторону на переменах. Я думал, ты встречаешься с кем-то из клуба. — Я ни с кем не встречаюсь, — буркнул Чимин и уткнулся в учебник. — Я просто... она мне нравится. Давно. А она всё время смотрит на вас. На лекциях, в коридоре, в буфете. Как будто вы... — он запнулся. — Как будто вы для неё божество. Намджун откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Ситуация была абсурдной, почти комичной — студент признаётся профессору в ревности к нему из-за девушки, которая час назад сидела на его столе в расстёгнутой блузке и умоляла переспать с ней. — Чимин-сси, — сказал он мягко, — я женат. И даже если бы я не был женат, я бы не стал встречаться со студенткой. Это противоречит и морали, и уставу университета. Так что у вас нет конкурента. — Вы так говорите, — Чимин поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то острое, почти болезненное. — Но она на вас смотрит. А на меня — нет. Даже когда я пытаюсь её рассмешить, даже когда приношу кофе... она смотрит сквозь меня. И видит вас. Намджун замолчал. Ему вдруг стало неловко — не за себя, а за Чимина. Такого наглого, самоуверенного, всегда улыбающегося — и вдруг такого уязвимого, сидящего перед ним с покрасневшими ушами и дрожащими пальцами. — Пак, — сказал он тихо, — ты хороший парень. Красивый, талантливый. Она просто слепа. Или глупа. Или ей нравятся старые, скучные преподаватели, которые носят очки и проверяют эссе по ночам. Не бери в голову. Чимин усмехнулся — грустно, без обычной наглости. — Вы не скучный, мистер Ким. Вы самый интересный человек в этом университете. Просто вы этого не замечаете. Намджун не нашёлся, что ответить. Он опустил взгляд на учебник и сказал: — Давайте заниматься. Second Conditional. Если бы я был богат, я купил бы машину. Проспрягайте. Чимин вздохнул, взял ручку и начал писать — правильно, быстро, почти механически. Намджун следил за его пальцами, за тем, как они сжимают ручку, как выводят буквы. Красивые пальцы. Тонкие, изящные, унизанные кольцами. Пальцы, которые держали сигарету сегодня утром, и от которых у Намджуна пересохло во рту. Он мотнул головой, отгоняя мысль. — Хорошо, — сказал он, когда Чимин закончил. — Очень хорошо. Вы способный, Пак. Если будете так заниматься, через месяц догоните группу. — Спасибо, — тихо ответил Чимин, не поднимая глаз. Оставшееся время прошло в напряжённой тишине. Чимин выполнял упражнения, иногда задавая вопросы, но без обычных провокаций, без кокетства. Он был сосредоточен и... грустен, что ли. Как будто что-то грызло его изнутри, и он не знал, как это выплеснуть. Намджун отвечал, объяснял, поправлял — и чувствовал себя неловко. Словно он невольно вторгся в чужую жизнь, стал причиной чужой боли, хотя не делал для этого ровным счётом ничего. За десять минут до конца в дверь постучали — коротко, условленно, два удара. Чонгук. — Войдите, — сказал Намджун, не поднимая головы. Чонгук приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Увидел Чимина, склонившегося над тетрадью, и Намджуна, который что-то писал в журнале. — Я не вовремя? — спросил он. — Заканчиваем, — ответил Намджун, глянув на часы. — Пак, на сегодня всё. Дома повторите Second Conditional. Завтра напишете короткий тест в начале пары. Чимин собрал вещи с подозрительной быстротой — рюкзак, тетрадь, учебник, ручка. Вскочил, чуть не опрокинув стул. — До свидания, мистер Ким. До свидания, Чонгук-сонбэним, — выпалил он и вылетел в коридор, даже не оглянувшись. Дверь хлопнула. Намджун и Чонгук переглянулись. — Что с ним? — спросил философ, проходя в кабинет и садясь на стул, который только что занимал Чимин. — Он обычно более... навязчивый. — Ревнует, — усмехнулся Намджун, собирая бумаги. — Узнал, что до него здесь была Есоль. Думает, я его конкурент. Чонгук издал короткий смешок. — Есоль? Та, которая на отработке раздевалась? Он что, ухаживает за ней? — Говорит, что нравится ей давно. А она, по его словам, смотрит только на меня. Игнорирует его кофе и улыбки. — Бедный мальчик, — Чонгук покачал головой. — Влюбиться в девушку, которая сохнет по женатому преподавателю. Это же классика жанра. — Не говори, — Намджун положил папку в портфель, застегнул молнию. — Мне его почти жаль. Он сегодня был сам не свой. Суетливый, дерганный, несколько раз пытался выяснить, кто был до него. Я думал, он шутит про ухаживание. Но, кажется, нет. Чонгук посмотрел на дверь, за которой скрылся Чимин, и задумчиво произнёс: — А может, он и правда ухаживает за Есоль. Они оба танцоры, оба на одном курсе, оба красивые. Было бы логично. И если Есоль действительно запала на тебя... — он повернулся к Намджуну, — то у парня нет шансов. Как бы он ни старался. — Я не даю ей поводов, — возразил Намджун. — Ты сам сказал: она раздевалась перед тобой. Это не повод? — Я отшил её. Сегодня — особенно жёстко. — И что она? Намджун вспомнил, как Есоль застонала от его шёпота, как её глаза расширились, как она почти упала в обморок от его отказа. Сказал: — Сказала, что я слишком соблазнителен в своём благородстве. Чонгук рассмеялся — громко, искренне. — Ты серьёзно? Она так и сказала? — Слово в слово. — Намджун вздохнул. — Я, кажется, делаю только хуже. Чем больше отказываю, тем сильнее они хотят. Это какой-то замкнутый круг. — Это называется «эффект запретного плода», — заметил Чонгук, вставая. — Чем больше ты недоступен, тем желаннее. Особенно для молодых девушек, которые привыкли получать всё, что хотят. — Спасибо за лекцию по психологии, — сухо сказал Намджун, закидывая портфель на плечо. — Поехали домой. Я хочу выпить. — У тебя же завтра пары. — И что? Я выпью один бокал виски и лягу спать. В одиночестве. Как обычно. Они вышли в коридор. В конце его, у выхода на лестницу, мелькнула тень — светлая толстовка, чёрные джинсы, знакомая походка. Чимин. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел в телефон — или делал вид, что смотрит. Они вышли на парковку, сели в машину Намджуна. Ночь уже опустилась на город — холодная, звёздная, с лёгким ветром, который гнал по асфальту сухие листья. Намджун завёл двигатель, но не тронулся с места. Сидел, глядя на пустой кампус, на светящиеся окна общежития, где горел свет в комнате Чимина. — Знаешь, — сказал он тихо, — мне кажется, он не за Есоль переживает. — А за кого? — спросил Чонгук, пристёгиваясь. Намджун промолчал. Не потому, что не знал ответа. А потому, что боялся произнести его вслух. Он нажал на газ, и машина выехала с парковки, оставляя за спиной университет, общежитие, и окно, в котором всё ещё горел свет. В зеркале заднего вида мелькнула фигура на балконе — тонкая, согнутая, с сигаретой в руке. Чимин смотрел им вслед. Намджун сделал музыку погромче, чтобы не думать об этом. Не получилось. Чимин вылетел из кабинета, даже не дав себе времени перевести дух. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре — стук кед, стук сердца, стук паники. Он пробежал мимо лестницы, мимо закрытых аудиторий, мимо автомата с кофе, который мигал красным глазком, и влетел в мужской туалет в конце коридора. Толкнул дверь. Пусто. Слава богу. Он заперся в кабинке — самой дальней, той, где редко убирали и пахло хлоркой и сыростью. Прислонился спиной к холодной пластиковой перегородке и закрыл глаза. Дышал тяжело, как после марафона, хотя бежал всего ничего. Просто внутри всё горело. — Чёрт, — прошептал он, откидывая голову назад и ударяясь затылком о пластик. Боль отрезвила на секунду. Всего на секунду. Он не знал, когда это началось. Сегодня утром в курилке? Нет, раньше. Гораздо раньше. Может быть, в тот момент, когда Намджун впервые поправил очки, глядя на него поверх стёкол. Или когда он впервые услышал, как тот смеётся — низко, чуть хрипло, с такой снисходительностью, от которой хотелось сделать что-нибудь, лишь бы этот смех повторился. А может, всё началось в кабинете, когда Намджун взялся за его репетиторство, и Чимин понял, что эти два часа в неделю — единственное, ради чего он живёт. Сегодня было особенно. Голос Намджуна звучал мягче, усталее, чем обычно. И запах — тот самый, от которого у Чимина подкашивались колени, — смесь кофе, бумаги и одеколона с нотами перца и кожи. Он сидел напротив, всего в полуметре, и Чимин чувствовал этот запах каждой клеткой. Видел, как Намджун снимает очки и протирает стёкла краем рубашки — обычный жест, но сегодня он показался таким интимным, что у Чимина пересохло в горле. И взгляд. Усталый, расслабленный, почти невидящий. Намджун смотрел на него поверх очков, когда проверял тест, и в этом взгляде не было строгости — только лёгкое любопытство, смешанное с усталостью человека, который слишком долго играет роль, которую не выбирал. Чимин опустился на корточки, потом сел на крышку унитаза — холодную, неприятную, но он не замечал. Руки дрожали, когда он расстёгивал ширинку. Член был твёрдым уже в кабинете, когда Намджун наклонился к нему, чтобы показать ошибку в упражнении, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. Чимин тогда задержал дыхание, боясь выдохнуть, боясь, что тот заметит, как расширены его зрачки, как горят щёки, как дрожат пальцы. Он сжал член — резко, почти болезненно, — и выдохнул сквозь зубы. В голове — голос Намджуна. Низкий, чуть с хрипотцой, каким он говорит, когда устал и уже не контролирует интонации. — «Ты хороший парень, Пак. Красивый, талантливый». Чимин застонал тихо, прикусив губу, чтобы не издать лишнего звука. Стены в общаге тонкие, а в туалете и подавно — любой шорох разносится эхом. Но он не мог молчать. Не мог. Потому что воспоминание было слишком острым. — «Не бери в голову». Как он сказал это — мягко, почти нежно. Как будто Чимин был для него не просто студентом, не просто очередным должником по английскому. Как будто он видел в нём что-то большее. Или Чимину просто хотелось так думать. Рука двигалась быстрее, смазки не было — сухо, почти больно, но это только добавляло остроты. Он представил, что это не его рука, а чужая. Что это Намджун сидит рядом — нет, не сидит, стоит на коленях перед ним, смотрит снизу вверх своими тёмными усталыми глазами и медленно, неспешно ведёт ладонью вверх-вниз. И губы у него приоткрыты. И очки сняты. И он говорит что-то на английском — Conditionals, Future Perfect, любую ерунда, лишь бы голос его звучал, этот низкий, с хрипотцой голос, от которого у Чимина плавится мозг. — «If I were you, I would kiss you». Чимин всхлипнул — почти по-настоящему, почти от боли. Глаза защипало, но он не плакал. Он не умел плакать. Он умел только хотеть. Хотеть так, что внутри разрывалось что-то важное, и оставалась только пустота, которую можно заполнить только одним — Намджуном. Он представил, как подходит к нему после занятия. Кабинет пуст, только они вдвоём. Намджун сидит в кресле, проверяет эссе, не поднимает головы. Чимин подходит ближе, садится на край стола — как Есоль, только по-другому, не вызывающе, а тихо, почти робко. Намджун поднимает глаза, снимает очки, откладывает ручку. — «Ты чего не ушёл?» — спрашивает. — «Я хочу вас поцеловать», — отвечает Чимин. И Намджун не отказывает. Не говорит про жену, не говорит про студентов, не играет в благородство. Он просто смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом — и кивает. Один раз. Медленно. Чимин наклоняется, берёт его лицо в ладони — чувствует лёгкую щетину, тёплую кожу, запах кофе и одеколона. И целует. Медленно, неумело, потому что в реальности он никогда не целовал мужчину, которого так хотел. Намджун отвечает — неуверенно, но податливо, позволяя вести, позволяя углублять поцелуй, пока у Чимина не кончается воздух. — «Ещё», — шепчет Намджун, когда они отрываются друг от друга. И Чимин целует снова. И снова. И снова. Оргазм накрыл внезапно — резко, судорожно, выжимая из него сдавленный, почти беззвучный стон. Он кончил в свою руку, сжатую в кулак, сухо и быстро, и ещё несколько секунд сидел неподвижно, чувствуя, как тело бьёт мелкая дрожь. Потом открыл глаза. Холодный пластик. Запах хлорки. Серая плитка на стенах. Зеркало напротив кабинки, в котором отражалась его бледная, мокрая от испарины физиономия. Он выглядел жалко. Растрёпанный, с красными глазами и прикушенной губой, на которой выступила кровь. Чимин вытер руку туалетной бумагой, спустил воду, застегнул джинсы. Вышел из кабинки, подошёл к раковине, долго мыл руки — тщательно, с мылом, смывая следы. Посмотрел на себя в зеркало. Взял себя за воротник, встряхнул, как нашкодившего котёнка. — Ты дурак, — сказал он своему отражению. — Дурак и идиот. Он знал, что его план — опасная игра. Притворяться, соблазнять, ждать. Но сегодня, когда он увидел следы каблуков на полу и услышал запах чужих духов, внутри что-то сломалось. Есоль. Конечно, Есоль. Она везде, куда бы он ни повернулся: на лекциях, в коридорах, в буфете. И всегда рядом с Намджуном. Или хотя бы в его мыслях. Чимин ненавидел её за это. И завидовал. И боялся, что однажды Намджун не выдержит — сорвётся, поддастся, и тогда... тогда Чимин потеряет его окончательно. Даже ту маленькую, жалкую часть, которая принадлежала ему сейчас — репетиторство, полтора часа в кабинете, редкие взгляды поверх очков. Он вытер лицо бумажным полотенцем, привёл волосы в порядок, поправил воротник. Вышел из туалета и медленно пошёл к выходу из корпуса, стараясь не смотреть в сторону кабинета Намджуна. На улице было холодно. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и где-то вдалеке слышались голоса студентов, возвращающихся с вечерних занятий. Чимин достал сигарету, прикурил дрожащими руками и затянулся глубоко, чувствуя, как никотин разливается по венам, успокаивая дрожь. — Ты в порядке? — спросила Хэвон, выходя из общаги и видя его бледное лицо. Она подошла ближе, взяла его за руку. — Чимин, ты плакал? — Нет, — соврал он. — Ветер просто. Глаза слезятся. — Ты дрочил в туалете? — спросила она тихо, без осуждения, как о погоде. Чимин выдохнул дым, посмотрел на неё покрасневшими глазами. — А ты откуда знаешь? — У тебя на воротнике пятно, — она кивнула на его толстовку. — И ты выглядишь так, будто проиграл войну. Он посмотрел вниз — действительно, маленькое белое пятно на синей ткани. Чимин потёр его рукавом, но оно не отстиралось. — Хэвон, — сказал он тихо, — я не знаю, сколько ещё смогу так. Притворяться, что не знаю английского. Смотреть, как он проверяет мои тесты и хвалит за пятнадцать баллов из двадцати, хотя я мог бы написать на двадцать. Слушать, как он говорит про Есоль, про жену, про то, что он не может быть со студенткой. Я хочу его. Я так хочу его, что готов разбить всё — его брак, его репутацию, свою карьеру. Просто чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел на неё сегодня. — Ты не знаешь, как он смотрел на неё сегодня, — тихо сказала Хэвон. — Знаю, — Чимин потушил сигарету о край урны, закинул окурок внутрь. — Я видел, как она выходила из его кабинета. Раскрасневшаяся, с горящими глазами, с дрожащими руками. Он её не тронул — я знаю, что не тронул. Но она выглядела так, будто он её трахнул. По-настоящему. Без единого прикосновения. Хэвон молчала, глядя на него с болью, которую не могла скрыть. — Ты влюблён в монстра, Чимин. — Я знаю, — он улыбнулся — горько, криво, без капли прежней наглости. — Но он мой монстр. И я его получу. Рано или поздно. Они пошли в общагу, и Чимин всю дорогу смотрел на свои ботинки, не поднимая головы. Он думал о том, как целовал бы Намджуна — медленно, нежно, смакуя каждый миллиметр его губ. Как провёл бы языком по его нижней губе, чувствуя вкус кофе и сигарет. Как услышал бы его сбитое дыхание, почувствовал бы, как его пальцы вцепляются в его плечи, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Эта мысль сводила его с ума. И давала силы жить дальше.