Там, где пахнет сиренью

Вода пахла сиренью. Настоящей, живой — не той приторной отдушкой, что добавляют в дешёвое мыло у мадам Паддифут, а густой, тягучей, с едва уловимой горчинкой. Гарри вдохнул этот запах — влажный, плотный, обволакивающий — и позволил затылку наконец-то лечь на холодный мраморный бортик. Где-то слева, за цветным стеклом витража, русалка с золотыми волосами беззвучно открывала рот в своей вечной песне. Лунный свет просачивался сквозь неё, дробился на сотню сиреневых и бирюзовых осколков и рассыпался по поверхности воды — по горам белоснежной пены, по пузырькам, что лопались у самого подбородка с тихим, едва слышным чпоканьем. Гарри прикрыл глаза. Час. Целый час под водой. Нужно найти способ дышать, двигаться, видеть — и при этом уложиться в шестьдесят минут, которые наверняка растянутся в вечность, пока он будет метаться среди водорослей, пытаясь отыскать то, что «забрала» у него русалка. Но это — завтрашняя проблема. Сегодня — здесь и сейчас — он лежал в огромной ванне старост, и горячая вода делала с его мышцами что-то совершенно неприличное. Каждый узел напряжения, скрученный за последние две недели в тугой комок где-то между лопаток, по капле растворялся и утекал куда-то в глубину. Пальцы на ногах он уже почти не чувствовал. И это было прекрасно. Гарри лениво пошевелил рукой под водой — пена качнулась, поплыла в сторону, обнажая на секунду его колено, бледное и какое-то чужое в этом призрачном свете. Он усмехнулся. Если бы Рон узнал, что он тут торчит битый час — после отбоя, между прочим, — тот бы решил, что Гарри окончательно свихнулся. Гермиона, наверное, прочитала бы лекцию о нарушении школьных правил. Но Гермионы здесь не было. И Рона не было. И МакГонагалл не было, и Снейпа, и репортёров с их вспышками камер, и значков «Поттер — вонючка», и косых взглядов хаффлпаффцев, и… Никого не было. Только русалка. Только пена. Только тёплый мрамор под ладонями и вода, которая пахла сиренью. Он снова закрыл глаза. Мысли текли медленно, как патока: золотое яйцо, оставленное на груде одежды у двери; подсказка Седрика — «прими ванну и возьми с собой яйцо»; странный, хриплый вой, который складывался в слова, только если слушать его под водой, в тепле, в тишине. И как же просто это оказалось. Как до смешного просто. А он-то думал — ещё одна смертельная загадка. Гарри вздохнул и медленно, лениво погрузился глубже, позволяя пене сомкнуться над плечами, потом над ключицами, потом добраться до самого подбородка. Мокрые волосы прилипли к вискам и шее, несколько прядей упали на лоб — он сдул их с глаз, но они тут же вернулись обратно. За дверью что-то скрипнуло. Гарри замер. Звук был тихий — почти неслышный за тихим плеском воды и далёким постукиванием труб где-то в стенах. Но он был. Старый, рассохшийся деревянный пол коридора пятого этажа имел привычку петь под ногами у любого, кто проходил мимо ванной старост после полуночи. Гарри открыл глаза. Сердце стукнуло — раз, другой — и затихло где-то в горле. Он медленно, стараясь не создавать лишнего шума, приподнялся на локтях. Пена качнулась, цепляясь за плечи. Вода перестала казаться такой уж тёплой. Пикс? Нет, Пикс не ходит. Пикс летает, и от него всегда много шума. Филч? Миссис Норрис? Или… Дверь открылась. Не распахнулась резко, не хлопнула. Просто — дрогнула, поехала в сторону, пропуская в щель полоску света из коридора. А потом в проёме показалась фигура. Гарри узнал её раньше, чем увидел лицо. По тому, как она двигалась — спокойно, уверенно, без дёрганой оглядки через плечо, свойственной любому гриффиндорцу, крадущемуся ночью по замку. По ширине плеч в тёмно-синем свитере с эмблемой Хаффлпаффа. По тому, как свет из коридора обтёк растрёпанные светлые волосы. Седрик. Гарри выдохнул — только сейчас понял, что задержал дыхание. — Диггори? — собственный голос прозвучал хрипловато, и он прокашлялся. — Ты… что ты здесь делаешь? Седрик вошёл, прикрывая за собой дверь. Та закрылась с мягким, почти извиняющимся щелчком. В ванной снова стало темно — только лунный свет, только сиренево-бирюзовые блики от витража. — Проверяю, — ответил Седрик. Он не шептал. Его голос был тихим, но ровным — таким, каким говорят с кем-то, кого не хотят спугнуть. И он не стоял столбом у входа, как сделал бы любой, кто случайно наткнулся на раздетого однокурсника в чужой ванне. Он пошёл вперёд — медленно, обходя лужицы на каменном полу, приближаясь к краю огромной чаши. Гарри инстинктивно подтянул колени к груди. Пена заколыхалась, пытаясь скрыть его от чужих глаз, но её было недостаточно, катастрофически недостаточно, и щёки тут же загорелись — жарче, чем вода, в которой он сидел последние полчаса. — Ты… проверяешь? Что именно? Седрик остановился в двух шагах от края ванны. — Что ты разгадал загадку. Гарри моргнул. — Откуда ты… — Заметил, что тебя нет в гостиной. Уже второй час ночи. Решил, что ты или разгадываешь подсказку, или тебя похитили. Он говорил это так просто. Так буднично. Словно следить за тем, в какое время Гарри Поттер возвращается в гриффиндорскую башню, было для него самым естественным занятием на свете. Гарри сглотнул. — Я разгадал, — сказал он быстро, слишком быстро, и тут же осознал, как глупо это прозвучало. Как доклад. Как будто он отчитывается перед старостой. — То есть… да. Понял, что яйцо нужно слушать под водой. И что на втором испытании будут русалки. И нужно будет… — Я знаю, — мягко перебил Седрик. — Я тоже разгадал. Он опустился на корточки у самого края ванны. Теперь их лица оказались почти на одном уровне: мокрый, взъерошенный Гарри в облаке пены и Седрик — спокойный, внимательный, с лёгкой тенью улыбки, затаившейся в уголках губ. Свет от витража лёг на его скулы сиреневыми полосами. — Тогда зачем… — начал Гарри, но Седрик уже протянул руку. Медленно. Очень медленно — так, чтобы Гарри успел отдёрнуться, если захочет. Но Гарри не отдёрнулся. Пальцы коснулись его лба — тёплые, сухие, осторожные. Подцепили мокрую прядь волос, прилипшую к коже над бровью, и отвели её в сторону. Заправили за ухо. Задержались на секунду у виска — Гарри показалось, что он слышит, как пульсирует кровь прямо под подушечкой чужого большого пальца. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю, — сказал Седрик. В его голосе не было насмешки. Только что-то… тёплое. Очень тихое. — Турнир тебя выматывает. — Нормально всё, — пробормотал Гарри. Собственный язык казался ватным. Рука Седрика скользнула ниже — к щеке, к подбородку. Едва касаясь. Его пальцы на секунду задержались на кромке челюсти, прямо под ухом, и Гарри почувствовал, как по позвоночнику проехалось что-то горячее и колючее одновременно. — Вода не слишком горячая? — спросил Седрик. — Ч-что? — Вода. Ты весь красный. Гарри открыл рот. Закрыл. Пена предательски колыхнулась, когда он попытался сесть чуть прямее. — Это… это не от воды, — выдавил он — и тут же пожалел. Повисла пауза. Не та дурацкая, театральная тишина, о которой пишут в книгах — а настоящая, живая, наполненная плеском воды в трубах и далёким уханьем совы за окном. Седрик смотрел на него. Прямо. Без улыбки, но и без напряжения. — Гарри, — сказал он. Просто имя. Просто три буквы, которые он произнёс так, словно пробовал их на вкус. А потом он выпрямился. Не встал — просто перестал опираться локтем на борт ванны. Потянулся к вороту собственного свитера и одним движением стянул его через голову. Ткань зашуршала, зацепилась за подбородок, взъерошила светлые волосы. Под свитером оказалась простая белая футболка, и Гарри, сам не зная почему, зачем, уставился на то, как двигаются мышцы под ней, когда Седрик бросает свитер на скамью у стены. — Что ты делаешь? — голос дал петуха. Седрик не ответил. Вместо этого он взялся за край футболки — и та последовала за свитером. Потом — носки. Брюки. Пряжка ремня звякнула негромко, почти извиняющеся. Гарри смотрел. Не потому, что хотел — хотя да, хотел, и от осознания этого хотелось провалиться сквозь мраморное дно ванны. А потому, что не мог отвести взгляд. Седрик двигался без рисовки, без стеснения, но и без той показной небрежности, с какой пацаны в раздевалке после квиддича швыряют форму на пол. Он просто… раздевался. Спокойно. Будто это было самым естественным продолжением их разговора. Когда он остался в одном белье, Гарри наконец отмер: — Седрик. Серьёзно. Что… — Я хочу зайти в воду, — сказал Седрик. И, помедлив ровно секунду, добавил: — К тебе. Гарри почувствовал, как сердце бухнуло где-то в районе горла и провалилось обратно в грудь. — Я… — начал он и осёкся. А что, собственно, он собирался сказать? «Нет»? «Уходи»? «Я не…»? Но язык не поворачивался. Потому что Седрик стоял у края ванны — высокий, тёплый в лунном свете, с россыпью едва заметных веснушек на плечах — и смотрел на него. Ждал. Не давил. Просто ждал. И Гарри вдруг понял, что он сам… тоже ждал. Не этого конкретного момента — он даже помыслить о таком не мог ещё час назад, когда залезал в эту чёртову ванну. Но чего-то. Чего-то тёплого. Чего-то, от чего перестанет быть так холодно и одиноко. Он сглотнул. — Ладно, — сказал он тихо, и слово утонуло в плеске воды. Седрик не улыбнулся победно. Не бросил дежурное «отлично». Он просто кивнул — коротко, едва заметно — и, опираясь рукой о мраморный бортик, переступил край ванны. Вода качнулась. Она была тёплой — даже горячей — но когда Седрик погрузился в неё напротив Гарри, тому показалось, что температура скакнула ещё на несколько градусов. Пена вспенилась, заплескалась о бортики, осела на плечах Седрика белыми хлопьями. Он выдохнул — длинно, медленно, — и Гарри услышал, как у него самого вырывается точно такой же выдох. Словно они оба всё это время задерживали дыхание. Седрик сел. Ванна была огромной — в ней хватило бы места на пятерых, — но почему-то сейчас она казалась тесной. Их колени не соприкасались, нет — между ними оставалось расстояние в добрый фут, но Гарри каждой клеткой кожи чувствовал, где именно под водой находятся ноги Седрика. Чувствовал движение воды вокруг них. Чувствовал тепло — уже не от воды, а от чужого тела, такого близкого. — Ты весь напряжён, — заметил Седрик. Он откинулся на бортик, расслабленно вытянул руки вдоль мраморных краёв. — Я тебя пугаю? — Нет, — ответил Гарри. И это была правда. Он не боялся. Он… он не знал, что это. — Просто это как-то… — Странно? — Не то слово. Седрик чуть склонил голову набок. Мокрые пряди волос упали ему на лоб — почти как у Гарри, только светлые, почти золотые в лунном свете. — Хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. — Если ты скажешь «да», я вылезу, оденусь и уйду. И мы сделаем вид, что ничего не было. Он произнёс это так просто. Так спокойно. Без угрозы, без обиды, без попытки надавить на жалость. Просто — вариант. Выбор. И именно это, наверное, добило Гарри окончательно. Потому что ему всю жизнь что-то решали. Дурсли решали, где он будет спать и сколько ему есть. Дамблдор решал, где ему жить и что знать. Турнир решил за него, что он будет рисковать жизнью на глазах у всей школы. И даже собственный шрам решал, когда и где у него заболит голова. А тут — человек, который спрашивает. Которому действительно важно, что он скажет. Гарри посмотрел на свои руки под водой. На пальцы, которые нервно тёрли друг друга. — Не хочу, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. — Чтобы ты уходил. Вода едва слышно плеснула, когда Седрик подался вперёд. Он двигался всё так же медленно — так, чтобы Гарри видел каждое его движение и мог остановить в любой момент. Протянул руку под водой, нашёл ладонь Гарри, накрыл её своей. Пальцы переплелись — неуклюже сначала, потому что Гарри не понял, что делать, замер, запутался; но Седрик подождал, поправил, и через секунду их руки уже лежали вместе — большая, сухая ладонь Седрика и чуть дрожащая, мокрая ладонь Гарри. — Я хотел сказать тебе кое-что, — произнёс Седрик. Его большой палец медленно, почти рассеянно поглаживал костяшки Гарри. — Уже давно хотел. С начала года. Ещё до того, как Кубок выбрал тебя. Гарри поднял глаза. Седрик смотрел на их переплетённые пальцы, и в этом было что-то странно трогательное — то, как он, всегда уверенный в себе, не мог сейчас посмотреть Гарри в глаза. — Я за тебя переживал, — сказал он. — Весь год. С первого испытания. Когда ты вышел против дракона, я стоял в шатре и думал — если с ним что-то случится, я себе не прощу. Что не сказал. Что ждал. Что думал, будто время ещё есть. Он поднял взгляд. И Гарри вдруг осознал, что видит перед собой не «Седрика Диггори, лучшего ученика Хаффлпаффа, капитана команды по квиддичу, всеобщего любимца и образец для подражания». А просто парня. С мокрыми волосами, с напряжённо сведёнными бровями, с веснушками, которые в лунном свете казались почти невидимыми. С тёплыми, очень серьёзными глазами. — Я тебя люблю, — сказал Седрик. — Уже год. Слова упали в тишину и растворились в ней, как капли горячей воды в пене. Гарри замер. В голове было пусто. Совсем пусто — ни одной связной мысли, только звон, только биение сердца, которое теперь колотилось где-то в ушах, в висках, в пальцах — везде. — Ты… — начал он. — Я… Седрик, я не… — Ты не обязан отвечать, — перебил Седрик. Мягко. Без напряжения. — Я не за этим. Я просто хотел, чтобы ты знал. — Знал? — голос Гарри дрогнул. — Зачем? — Потому что ты имеешь право знать. И потому что я устал притворяться. Он выпустил ладонь Гарри — но не отдёрнулся, не отстранился. Вместо этого его руки легли на бортик ванны по обе стороны от Гарри. Он оказался совсем близко — ещё не вплотную, но уже так, что Гарри чувствовал тепло его дыхания. Вода между ними была горячей, пена оседала, обнажая ключицы Седрика, его плечи, капли влаги на коже. — Можно? — спросил Седрик. И Гарри понял, о чём он спрашивает. Он мог сказать «нет». Мог отодвинуться. Мог выставить руку вперёд и упереться в чужую грудь, создавая расстояние. И Седрик бы принял это. Седрик бы отошёл. Но Гарри не хотел, чтобы он отходил. Он чуть наклонил голову — даже не кивнул, просто едва заметно подался вперёд, — и этого оказалось достаточно. Губы Седрика были тёплыми. Мягкими. Он целовал медленно — не так, как целуют в фильмах, с напором и страстью, а бережно, почти вопросительно, словно давая Гарри возможность привыкнуть, распробовать, решить. Пена попала между их губами, и Гарри почувствовал на языке сирень — ту самую, из воды, — смешанную с чем-то ещё. С чем-то, что было просто Седриком: его дыханием, его теплом, его близостью. Рука Седрика легла на талию Гарри под водой — не схватила, не сжала, а просто легла, обозначая присутствие, придерживая, чтобы не отнесло течением. Ладонь была большой и горячей даже сквозь толщу остывающей воды. Гарри выдохнул в поцелуй — и выдох получился рваным, сбитым, как после долгого бега. — Тише, — прошептал Седрик прямо в его губы. — Тише, маленький. Всё хорошо. Маленький. От этого слова внутри что-то перевернулось. Не унизительно — нет. А так, словно его накрыли тёплым одеялом. Словно он и правда мог перестать быть Избранным, четвёртым чемпионом, мальчиком-со-шрамом — и просто побыть кем-то, о ком заботятся. Седрик отстранился на секунду — только чтобы заглянуть в глаза. Его ресницы слиплись от влаги, на скулах блестели капли, и он был красивым, невозможно красивым в этом призрачном свете. — Не бойся, — сказал он. — Я тебя не обижу. — Я не боюсь, — ответил Гарри — и удивился тому, что это правда. Он не боялся. Он дрожал — но не от страха. Седрик снова его поцеловал. На этот раз глубже: его губы раскрылись, и Гарри, повинуясь инстинкту, ответил тем же. Это было странно, ново, непривычно — ощущать чужой язык у себя во рту, чувствовать вкус, который не был его собственным, слышать тихий, утробный звук, который родился где-то в груди Седрика и передался Гарри через прикосновение. Рука на талии сжалась чуть крепче. Вторая — под водой — скользнула по бедру, не надавливая, просто поглаживая, очерчивая контур, изучая. Гарри вздрогнул от неожиданности, и Седрик тут же остановился. — Хорошо? — спросил он, оторвавшись от губ Гарри. — Д-да… — Точно? — Точно. Просто… просто продолжай. И Седрик продолжил. Его губы соскользнули с губ Гарри на подбородок, потом — ниже, на шею. Гарри запрокинул голову, ударившись затылком о мраморный бортик, но даже не заметил боли. Дыхание перехватило, когда Седрик нашёл губами место прямо под ухом — то самое, чувствительное, — и начал целовать его. Не кусать. Пока нет. Просто целовать: долго, влажно, с лёгким нажимом языка. Гарри застонал. Звук получился тихим и каким-то совершенно бесконтрольным, вырвавшимся из горла раньше, чем он успел его поймать. Седрик замер на секунду, и Гарри почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке прямо на его коже. — Тебе нравится, — сказал Седрик. Не спросил — констатировал. И прежде чем Гарри успел что-то ответить — смутиться, оправдаться, ляпнуть глупость — Седрик прижался губами к тому же самому месту снова. Только теперь иначе. Теперь он целовал сильнее, с небольшим втягиванием кожи, с лёгким прикусом, от которого по телу Гарри пробежала горячая волна. Засос. Он оставлял засос. Прямо на шее, в том месте, которое не скроешь воротником рубашки. От осознания этого Гарри бросило в жар — и одновременно в холод. Он вцепился пальцами в плечи Седрика, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. — С-седрик… — М-м? — тот не оторвался от его шеи, только сместился чуть левее, к ключице. — Ты… если кто-то увидит… — И что? — Седрик поднял голову. Его глаза блестели в полумраке — не агрессивно, не вызывающе, а как-то очень серьёзно. — Пусть видят. — Но… — Я не собираюсь прятаться, Гарри. И не собираюсь прятать тебя. Он произнёс это так спокойно, так уверенно, что у Гарри не нашлось возражений. Да и не хотелось их искать, если честно. Хотелось только, чтобы Седрик продолжал. Чтобы его губы снова оказались на коже, чтобы его руки… Гарри выдохнул и притянул Седрика к себе. На этот раз он поцеловал первым — неуклюже, резковато, стукнувшись зубами о нижнюю губу Седрика. Тот тихо хмыкнул, поправил, мягко направляя, и через секунду всё встало на свои места. Их тела соприкоснулись под водой — грудь к груди, живот к животу. И Гарри почувствовал. Сквозь мокрую ткань белья. То, что Седрик тоже… что ему тоже… От этого стало жарко. Не просто горячо — обжигающе. Словно вода вокруг них закипела. Седрик издал низкий, грудной звук — не стон, а скорее долгий выдох, — и его руки скользнули по спине Гарри вниз. Пальцы легли на ягодицы, не сжимая, просто ощупывая, пробуя, изучая. Гарри уткнулся носом в изгиб его шеи и зажмурился. В голове билась только одна мысль: это происходит. Это правда происходит. — Гарри, — позвал Седрик. — М-м? — Я хочу, чтобы ты знал — мы не обязаны идти дальше. Вот прямо сейчас. Если ты не готов, мы можем просто посидеть здесь. Просто быть рядом. Я подожду столько, сколько нужно. Гарри отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Ты серьёзно? — Абсолютно. И он был серьёзен. Ни тени притворства, ни капли нетерпения — только спокойная, уверенная готовность остановиться. Даже сейчас. Даже когда его собственное дыхание было сбитым, а пальцы едва заметно подрагивали на пояснице Гарри. Гарри посмотрел на него. На светлые, потемневшие от влаги волосы. На капли воды, застрявшие в ресницах. На припухшие от поцелуев губы. На тёплый, открытый, ждущий взгляд. — Я хочу, — сказал он. — Я хочу дальше. С тобой. Что-то изменилось в лице Седрика. Не кардинально — он не расплылся в улыбке, не издал победного возгласа. Но в глазах что-то дрогнуло, потеплело, засветилось. — Тогда иди ко мне, — прошептал он. И Гарри пошёл. Точнее — подался вперёд, сокращая те жалкие несколько дюймов, что ещё оставались между ними. Вода мягко заплескалась, когда он переместился, устраиваясь у Седрика на коленях — неуклюже, непривычно, не зная толком, куда девать собственные ноги. Седрик помог. Его ладони легли на бёдра Гарри, направляя, чуть приподнимая, пока тот не оказался сидящим верхом — лицом к лицу, грудь к груди, — и от этой позы у Гарри перехватило дыхание. Не от смущения даже. От того, насколько это было... интимно. Открыто. Совсем иначе, чем когда они просто сидели рядом. — Вот так, — выдохнул Седрик, и его тёплое дыхание скользнуло по мокрой коже Гарри где-то у виска. — Удобно? — Угу, — выдавил Гарри. Язык категорически отказывался формировать слова длиннее одного слога. Седрик чуть отклонился — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. В полумраке его глаза казались почти чёрными, хотя Гарри точно знал, что они серые. Сейчас — тёмные, расширенные зрачки, влажные ресницы, капли воды на скулах. Он смотрел на Гарри так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждое изменение в выражении лица, каждую дрогнувшую ресницу. А потом уголки его губ дрогнули — не улыбка, а её предчувствие. — Ты дрожишь, — заметил он. — Это не от холода. Фраза вырвалась сама. Гарри даже не успел подумать, прежде чем сказать. Но Седрик не рассмеялся, не подколол — только кивнул, словно понял что-то, о чём Гарри сам ещё не догадывался. — Знаю, — сказал он. — Это хорошо. Его руки двинулись — медленно, очень медленно, — скользнули с бёдер на талию. Ладони были большими, тёплыми даже под водой, и от их прикосновения по коже разбегались крошечные разряды — не электрические, а какие-то совсем другие. Горячие. Тянущие. Гарри замер, позволив ему исследовать. Позволив этим пальцам пройтись по рёбрам, почти невесомо, едва касаясь; по ложбинке позвоночника — здесь нажим стал чуть более ощутимым, и Гарри невольно выгнулся навстречу. По лопаткам, которые напряглись под ладонями, а потом медленно, неохотно расслабились. — Ты весь — комок нервов, — пробормотал Седрик. Его большие пальцы нашли два узелка по обе стороны от позвоночника, чуть ниже шеи, и надавили — аккуратно, но уверенно. Гарри зашипел. — Больно? — Нет... нет, просто... продолжай. Седрик продолжил. Его руки работали методично и бережно — разминали, гладили, выглаживали напряжение из мышц, о существовании которых Гарри даже не подозревал. Движения были плавными, ритмичными, убаюкивающими. Гарри почувствовал, как голова сама собой клонится вперёд, утыкаясь лбом в плечо Седрика. Тот пах теплом. Не одеколоном, не мылом — просто теплом. Чистой кожей, согретой горячей водой. И чем-то ещё — едва уловимым, древесным, как запах старой библиотеки или осенних листьев. — Тебе нужно, чтобы кто-то о тебе заботился, — сказал Седрик негромко. Его голос вибрировал где-то над ухом Гарри, глубокий и успокаивающий. — Ты же сам о себе не заботишься совершенно. — Я в порядке, — пробормотал Гарри в его плечо. — Врёшь. — Ну... может, немного. Седрик тихо фыркнул — снисходительно, но без насмешки. Его ладони скользнули выше, зарылись в мокрые волосы Гарри на затылке. Пальцы прошлись по коже головы, перебирая пряди, распутывая мелкие колтуны — так мягко, так осторожно, что у Гарри защипало где-то за переносицей. Никто и никогда не прикасался к нему так. Словно он был чем-то ценным. Чем-то, что можно сломать неосторожным движением. — Седрик? — позвал он. — М-м? — Почему ты... Он не закончил. Не знал, как сформулировать. Почему ты такой? Почему ты со мной возишься? Почему ты выбрал меня — из всех? Но Седрик, кажется, понял. — Потому что ты этого заслуживаешь, — сказал он просто. — И гораздо большего. Ты просто ещё не привык. Гарри поднял голову. Их лица снова оказались близко — так близко, что кончик носа Седрика почти касался его щеки. Гарри видел каждую ресницу, каждую крошечную родинку у виска, каждую капельку воды на верхней губе. — Можно я тебя поцелую? — спросил он. Седрик моргнул. На его лице на мгновение мелькнуло что-то — удивление? нежность? — но тут же исчезло, сменившись тёплой, мягкой полуулыбкой. — Ты всегда можешь меня поцеловать, — ответил он. — Тебе не нужно спрашивать. И Гарри поцеловал. На этот раз — не неловко, не сомневаясь. Он положил ладонь на щёку Седрика, ощутил лёгкую колкость щетины под пальцами и притянул его к себе. Губы встретились — мягко, влажно, — и Гарри почувствовал, как Седрик выдыхает в поцелуй. Долгий, медленный выдох, словно он всё это время держал воздух в лёгких и только теперь позволил себе отпустить. Их губы двигались неторопливо, изучающе. Гарри впервые осознал, насколько разными могут быть поцелуи. Не просто прикосновение рта ко рту — а целый диалог. Вопрос и ответ. Приглашение и согласие. Язык Седрика коснулся его нижней губы — легко, дразняще, — и Гарри приоткрыл рот, впуская его. Вкус был... странным. Немного мыльным от пены, немного солоноватым. И тёплым. Живым. Руки Седрика снова легли на его талию, но теперь — иначе. Теперь в прикосновении появилась уверенность, которой не было раньше. Ладони сжались чуть крепче, притягивая Гарри ближе, и тот почувствовал, как их бёдра соприкасаются под водой. Почувствовал — снова — твёрдость чужого возбуждения, теперь уже отчётливую, не скрытую ни пеной, ни тканью белья, потому что белья на нём больше не было — когда он успел его снять?.. Гарри задохнулся в поцелуе и отстранился. — Ты... — начал он. — Прости, — тут же сказал Седрик. — Я слишком... — Нет. Нет, не слишком. Просто я... — Гарри сглотнул. Щёки горели. — Я хочу... трогать тебя тоже. Можно? Лицо Седрика на секунду стало совершенно беззащитным. Не уязвимым — а именно беззащитным. Словно с него слетела вся взрослость, вся уверенность, вся маска «старшего и опытного», и остался просто он — парень, который любит и ждал целый год. — Можно, — сказал он. Голос чуть сел. — Всё, что хочешь. Гарри выдохнул и опустил руки. До этого они лежали у Седрика на плечах. Теперь — двинулись вниз. Осторожно, неуверенно, кончиками пальцев ощупывая незнакомую местность: ключицы (твёрдые, выступающие), грудь (широкая, с редкими светлыми волосками, которые под водой казались почти прозрачными), рёбра (здесь Седрик чуть вздрогнул — щекотно), живот (мышцы под кожей напряглись, когда пальцы Гарри прошлись по ним). Он остановился, не дойдя до паха. Седрик молчал. Не торопил. Не направлял. Просто смотрел — с полуприкрытыми веками, часто дыша. Гарри снова поцеловал его — коротко, почти невесомо, в уголок рта. Потом — в скулу. Потом — ниже, на шею, туда, где под кожей бился пульс — быстрый, частый, живой. Он попытался повторить то, что Седрик делал с ним: поцеловал, чуть втянул кожу, провёл языком. Почувствовал солёный вкус и лёгкую дрожь, пробежавшую по телу Седрика. — Гарри... — выдохнул тот. — М-м? — Если ты продолжишь так делать, я... — он осёкся, запнулся, и Гарри услышал, как он судорожно сглатывает. — Я не хочу торопиться. А с тобой — особенно. Гарри оторвался от его шеи и посмотрел на результат своей работы: на бледной коже, чуть выше ключицы, расцветало розовое пятнышко. Едва заметное. Но оно было там. Он его оставил. От осознания этого в груди вспыхнуло что-то собственническое, жаркое, совершенно новое. — Мне нравится, — сказал он. — Что именно? — Всё. Ты. То, что ты делаешь. То, что я делаю. — Он усмехнулся — нервно, но искренне. — Я думал, будет страшно. А на самом деле... — А на самом деле? — На самом деле я чувствую себя в безопасности. Впервые за долгое время. Седрик ничего не ответил. Вместо этого он обхватил лицо Гарри ладонями — бережно, почти благоговейно — и притянул его к себе. Поцеловал в лоб. Потом в веко. Потом в переносицу. Потом в кончик носа, от чего Гарри фыркнул и задёргался, уворачиваясь. — Щекотно же! — Знаю, — улыбнулся Седрик. — Но ты смешно фыркаешь. — Я не фыркаю! — Очень даже фыркаешь. Как котёнок. — Я похож на котёнка?! — Мокрый, взъерошенный и сердитый — определённо. Гарри шлёпнул ладонью по воде, поднимая фонтан брызг. Пена осела Седрику на нос, и теперь настала его очередь фыркать. Гарри засмеялся — искренне, открыто, забыв на секунду обо всём: и о том, что завтра ему снова думать про подводное испытание, и о том, что школа считает его обманщиком, и о том, что Волдеморт где-то там, в тени, набирает силу. Здесь и сейчас было только это. Тёплая вода. Запах сирени. Свет русалки на витраже. И Седрик — смеющийся, с белой пеной на кончике носа. — Ладно, ладно, — сдался тот, утирая лицо ладонью. — Признаю поражение. — То-то же, — Гарри удовлетворённо кивнул, всё ещё улыбаясь. Смех постепенно стих, оставив после себя тёплую, уютную тишину. Они снова оказались близко — теперь уже без напряжения, без нервозности первых минут. Просто два человека в горячей воде, которые только что признались друг другу в любви и теперь не знали, что с этим делать. Точнее, знали. Но не спешили. Седрик провёл ладонью по руке Гарри от плеча до запястья. Проследил пальцем линию вен, проступающих под тонкой кожей. Перевернул его ладонь и поцеловал центр — туда, где линии судьбы сплетались в букву «М». — Я хочу продолжить, — сказал Гарри. Тихо, но без колебаний. — Я хочу... всё. — Ты уверен? — Седрик поднял на него глаза. — Гарри, это не гонка. Мы можем оставить всё как есть. Просто быть здесь. Этого уже больше, чем я смел надеяться. — А я хочу больше. Седрик посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, изучающим, словно пытался прочитать что-то на самом дне зрачков. Потом кивнул. — Хорошо. Но мы будем делать это медленно. И если тебе станет некомфортно — ты скажешь. Сразу же. Без стеснения. — Обещаю. — И если тебе захочется остановиться — мы остановимся. — Седрик. Я понял. Тот усмехнулся — чуть виновато. — Извини. Просто... для меня важно, чтобы тебе было хорошо. Это важнее всего остального. Понимаешь? Гарри понимал. Конечно, понимал. И именно от этого понимания внутри разливалось тепло — не физическое, не то, что от горячей воды, а совсем другое. Глубокое. Щемящее. — Тогда... — Седрик выдохнул, словно перед прыжком в воду, — давай продолжим. Его руки снова легли на талию Гарри. На этот раз — увереннее. Он чуть приподнял его, подтягивая ближе, устраивая удобнее у себя на коленях. Гарри обвил руками его шею, переплёл пальцы на затылке, чувствуя, как мягкие светлые волосы щекочут костяшки. Седрик наклонился и поцеловал его в плечо. Медленно. С расстановкой. Его губы прошлись по коже — от сустава до основания шеи, — и Гарри прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Потом — второе плечо. Та же дорожка. Те же неторопливые, изучающие прикосновения. Потом — ключицы. Здесь Седрик задержался. Он целовал каждую выпирающую косточку, обводил её языком, чуть прикусывал, и от каждого прикуса Гарри вздрагивал, впиваясь ногтями в затылок Седрика. — Нравится? — шёпотом спросил тот, не отрываясь от его кожи. — Да, — выдохнул Гарри. — Хорошо. Он спустился ниже — к груди. Его язык обвёл сосок, и Гарри дёрнулся от неожиданности — ощущение было острым, почти электрическим. Седрик остановился, подул на влажную кожу — мурашки побежали по всему телу, — и снова накрыл сосок губами. На этот раз — мягче, но настойчивее. Он посасывал его, играл языком, и Гарри почувствовал, как в паху становится горячо и тесно. Он застонал. Звук эхом отразился от каменных стен, и Гарри тут же захлопнул рот ладонью. Седрик поднял голову — его губы были влажными и припухшими, — и покачал головой: — Не надо. Не закрывайся. — Но... нас могут услышать... — Здесь никого нет. Только ты и я. И русалка на окне, но она немая. Гарри фыркнул, но ладонь от лица убрал. — Вот так, — одобрительно кивнул Седрик. — Я хочу тебя слышать. Это... помогает мне понять, что тебе хорошо. Он наклонился к другому соску — и теперь Гарри не сдерживался. Стон получился глухим, сдавленным, но всё же вырвался наружу. И когда Седрик слегка прикусил кожу вокруг соска, Гарри вскрикнул. — Тише, тише, — прошептал Седрик, хотя в его голосе слышалась не тревога, а что-то совсем другое. Тёмное. Довольное. — Всё хорошо. Ты такой красивый... Его ладони скользнули вниз, к пояснице. Пальцы прошлись по выпирающим позвонкам, спустились к копчику. Гарри замер. — Можно? — спросил Седрик, и его руки застыли, ожидая. — Да, — выдохнул Гарри. Ладони двинулись дальше. Они обхватили ягодицы Гарри — мягко, но уверенно, — и чуть сжали. Гарри вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — чуть подался навстречу. — Расслабься, — прошептал Седрик. — Доверься мне. Его пальцы скользнули в ложбинку между ягодицами — неглубоко, только обозначая прикосновение. Гарри зажмурился. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Я боюсь, — признался он вдруг. Седрик тут же остановился. — Боишься? — Не тебя. Не этого. Просто... — Гарри открыл глаза, встретился с ним взглядом. — Я никогда... ты же знаешь. И я не хочу сделать что-то не так. — Ты не можешь сделать что-то не так, — сказал Седрик. Его голос был серьёзным, очень серьёзным. — Всё, что ты делаешь — правильно. Всё, что ты чувствуешь — правильно. Нет никакого «не так». Есть только то, что происходит между нами. И если ты не готов... — Я готов. — Гарри выдохнул. — Правда готов. Просто... будь осторожен. — Я всегда буду осторожен с тобой. Седрик поцеловал его — нежно, успокаивающе, — и его пальцы снова скользнули вниз. На этот раз — глубже. Нащупали вход. Едва коснулись — легче пёрышка, — и Гарри затаил дыхание. — Вода поможет, — сказал Седрик. — Она расслабляет мышцы. Но мне всё равно нужна смазка. Ты подожди меня здесь. Я быстро. Он осторожно пересадил Гарри с колен обратно на мраморную ступеньку ванны. Поднялся — вода заструилась по его телу, закапала на пол, — и перешагнул через бортик. Гарри смотрел на него: на широкую спину, на узкие бёдра, на капли, стекающие по позвоночнику, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается от предвкушения и нежности. Седрик подошёл к своей одежде, порылся в кармане брюк и извлёк небольшой стеклянный флакон. Вернулся к ванне, снова погрузился в воду — и та сомкнулась над его плечами с тихим плеском. — Всегда носишь с собой? — спросил Гарри, кивая на флакон. — С недавних пор, — признался Седрик, и в полумраке было видно, как его щёки чуть порозовели. — Надеялся, что пригодится. — Самонадеянно. — Оптимистично. Гарри хмыкнул, и напряжение — то, что скопилось в груди за последние минуты, — немного отпустило. Седрик откупорил флакон. Запахло чем-то травянистым и сладковатым — совсем не похоже на ту смазку, которую близнецы Уизли как-то показывали Гарри в своей «секретной коробке». Та пахла химией и клубничным сиропом. Эта — ромашкой и мёдом. — Руки дай, — сказал Седрик. Гарри протянул ладони, и Седрик щедро плеснул на них маслянистой жидкости. Она была тёплой — флакон, видимо, нагрелся в воде. — Разотри. Согрей. Гарри послушно растёр масло между ладоней. Оно стало скользким, почти шелковистым. — Теперь — меня. Везде, где хочешь прикоснуться. Гарри посмотрел на него. На Седрика — такого красивого в этом сиреневом полумраке, с влажными волосами, забранными назад, с блестящими от воды плечами, с припухшими от поцелуев губами. И потянулся вперёд. Его ладони легли на грудь Седрика и двинулись вниз — медленно, оставляя за собой маслянистый след. По рёбрам. По животу. Ниже. Когда пальцы сомкнулись вокруг его члена, Седрик судорожно вдохнул. — Вот так... — выдохнул он. — Хорошо... Гарри, ты... Гарри двигал рукой неуверенно, пробуя, изучая. Кожа здесь была нежной и горячей, и он чувствовал, как под его пальцами пульсирует кровь. Седрик дышал часто, с присвистом, его руки вцепились в бортик ванны. — Не останавливайся, — попросил он. — Пожалуйста. И Гарри не остановился. Он наблюдал за лицом Седрика — за тем, как тот закусывает губу, как прикрывает глаза, как вздрагивают его ресницы, — и понимал, что может делать это вечно. Просто смотреть, как человек, которого он... Человек, которого он, кажется, тоже любит. Мысль пришла неожиданно, но не испугала. Осела где-то в груди — тёплая, правильная, спокойная. — Хватит, — выдохнул Седрик через минуту, мягко перехватывая его запястье. — Иначе я... а я хочу тебя. Внутри. Гарри сглотнул. — Тогда... чего ты ждёшь? Седрик посмотрел на него — и в его взгляде читалось столько нежности, что у Гарри перехватило дыхание. — Ничего, — сказал он. — Уже ничего. Гарри не успел ни ответить, ни вдохнуть — Седрик уже подался вперёд и снова накрыл его рот своим. Теперь поцелуй был другим: глубже, настойчивее, с привкусом голода, который до этого прятался где-то под слоями заботы и терпения. Язык Седрика протолкнулся между губ Гарри без колебаний, и Гарри принял его — с готовностью, с жадным стоном, который родился где-то в груди и утонул в чужом дыхании. Вода плеснула, когда Седрик чуть переместился, устраивая Гарри выше у себя на коленях. Одна его рука скользнула по спине вниз, пальцы прошлись по копчику, по ложбинке — теперь уже увереннее, чем в прошлый раз, — и остановились у самого входа. Гарри вздрогнул. Не от страха — от остроты ощущения. От того, насколько иначе это чувствовалось, когда внутри уже всё горело предвкушением. — Ты всё ещё можешь сказать «нет», — прошептал Седрик, оторвавшись от его губ ровно настолько, чтобы слова долетели до сознания. — Я говорю «да», — выдохнул Гарри. — Чёрт возьми, Седрик. Да. Тот хмыкнул — низко, гортанно, — и в этом звуке Гарри впервые услышал не только заботу. Что-то ещё. Что-то тёмное, собственническое, что заставило его внутренности сжаться в тугой горячий комок. Седрик потянулся к бортику за флаконом. На этот раз он не просил Гарри помогать — сделал всё сам: щедро плеснул масла на ладонь, растёр между пальцами, дал жидкости согреться. Запах ромашки и мёда смешался с сиренью от пены, и ванная наполнилась густым, пряным ароматом — запахом этой ночи, который Гарри уже знал, что запомнит навсегда. — Обними меня за шею, — сказал Седрик. — И расслабься. Я буду медленно. Гарри послушно сцепил пальцы на его затылке, уткнулся лицом в изгиб шеи. Кожа Седрика здесь была солёной — то ли от воды, то ли от испарины, проступившей незаметно. Гарри прижался к ней губами, просто чтобы чувствовать. А потом палец Седрика коснулся входа. Не вошёл — сначала просто погладил, очертил круги, размазывая масло. Тёплое. Скользкое. Гарри затаил дыхание. — Дыши, — напомнил Седрик. Его голос звучал глухо, словно проходил сквозь толщу воды. — Не задерживай. Гарри выдохнул — длинно, прерывисто, — и в этот момент палец скользнул внутрь. Первая фаланга. Только она. Ощущение было... странным. Не больно — скорее непривычно. Чувство заполненности, лёгкого давления, которое отдавалось где-то глубоко внутри, в мышцах, о существовании которых Гарри раньше не задумывался. Седрик замер. — Как ты? — Нормально, — голос чуть дрогнул. — Продолжай. — Только если ты уверен. — Седрик. — Гарри поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Я ждал тебя целый год, даже не зная об этом. Не останавливайся. Что-то промелькнуло в серых глазах — тень, вспышка, — и Седрик медленно, очень медленно двинул пальцем дальше. Теперь уже глубже. До второй фаланги. До третьей. Гарри закусил губу. Мышцы сжимались вокруг вторжения рефлекторно, непроизвольно, и ему приходилось сознательно заставлять себя расслабляться. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вода вокруг казалась обжигающе горячей, хотя наверняка уже начала остывать. — Ты такой тугой, — пробормотал Седрик. Его голос сел, стал ниже, и Гарри почувствовал, как эти слова вибрируют в его собственной груди. — Даже с водой... такое чувство, что ты меня не пускаешь. — Я пускаю, — выдохнул Гарри. — Просто... просто это... — Знаю, маленький. Знаю. Седрик склонился и поцеловал его в висок. Потом в скулу. Потом в уголок рта — нежно, почти извиняющеся, — и одновременно с этим его палец начал двигаться: внутрь, наружу, снова внутрь, по миллиметру расширяя, растягивая, подготавливая. Гарри застонал. На этот раз — не сдавленно, не сквозь зубы, а в полный голос. Стон разнёсся по каменным стенам, отразился от витража, утонул в плеске воды. И от того, что он больше не пытался сдерживаться, стало легче. Масло делало движения плавными, вода расслабляла мышцы, и с каждым новым толчком сопротивление становилось чуть меньше. — Вот так, — шептал Седрик. Его свободная рука гладила спину Гарри — широкие, успокаивающие движения от лопаток до поясницы и обратно. — Ты справляешься. Ты так хорошо справляешься. — Добавь ещё, — попросил Гарри, сам не зная, откуда взялась эта смелость. — Пожалуйста. Седрик замер на секунду — Гарри почувствовал, как пальцы на его спине сжались чуть крепче, — а потом выдохнул: — Хорошо. Второй палец вошёл медленнее первого. Иначе. Там, где раньше было просто давление, теперь появилось растяжение — ощутимое, жгучее, но не больное. Гарри вцепился в плечи Седрика, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Тот не жаловался — даже не вздрогнул, только зарылся носом в мокрые волосы Гарри и продолжил. — Дыши, — снова напомнил он. — Глубоко. Животом. Вдох. Выдох. Пальцы внутри раздвинулись, растягивая, и Гарри всхлипнул — не от боли, от остроты. От того, насколько это было... много. Слишком много и одновременно недостаточно. — Ещё? — Да. Да, чёрт возьми. Ещё. Седрик издал звук — не смешок, а скорее низкое, утробное рычание, — и осторожно, почти мучительно медленно, ввёл третий палец. Вот теперь Гарри почувствовал, как по щекам потекли слёзы. Не от боли. От переизбытка. От того, что всё это — руки Седрика, его шёпот, его терпение, его бесконечная, оглушительная нежность — обрушилось на него разом, как волна. Он не плакал — просто из глаз текло, само, непроизвольно, и он уткнулся мокрым лицом в плечо Седрика, чтобы тот не заметил. Но Седрик заметил. — Гарри? — его голос мгновенно изменился, стал острее, тревожнее. — Что такое? Больно? — Нет. Нет, не больно. Просто... — Гарри шмыгнул носом, чувствуя себя полным идиотом. — Просто я не думал, что это будет так... так... — Так что? — Так по-настоящему. Седрик ничего не сказал. Только прижал его крепче, баюкая в руках, и пальцы внутри замерли, не двигаясь, просто оставаясь там — тёплые, неподвижные, давая привыкнуть. Прошло несколько долгих секунд. Или минут. Гарри потерял счёт времени. А потом что-то изменилось. Пальцы Седрика внутри него чуть сместились, изменили угол — и вдруг задели что-то. Что-то, от чего тело пронзило удовольствием — острым, ослепительным, совершенно неожиданным. Гарри вскрикнул и дёрнулся, распахнув глаза. — Что... что это было? Уголок губ Седрика дрогнул. — Нашёл. — Что нашёл?.. — Вот это, — и он снова задел ту же точку, чуть сильнее. Гарри закричал. По-настоящему — громко, не сдерживаясь, не думая о том, что кто-то может услышать за дверью. Его тело выгнулось дугой, ногти впились в кожу Седрика, а перед глазами вспыхнули белые искры. — О господи... о господи, Седрик, что это... — Хорошее место, — сказал тот — и в его голосе звучало удовлетворение. Не самодовольство, нет. Скорее радость. Радость от того, что он смог подарить Гарри это ощущение. — Теперь я знаю, куда целиться. — Ты... ты собираешься... — Да. Но сначала... Он осторожно вытащил пальцы. Гарри сдавленно выдохнул от ощущения пустоты — внезапной, почти болезненной. Тело требовало продолжения, и это требование было таким сильным, что он сам подался бёдрами вперёд, прижимаясь к животу Седрика. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, я хочу тебя. Сейчас. — Тише, тише, маленький. Я здесь. Я никуда не ухожу. Седрик плеснул ещё масла на ладонь и обхватил себя. Гарри смотрел, заворожённый: на то, как двигается его рука, как блестит от масла возбуждённая плоть, как Седрик прикусывает губу, распределяя смазку. Это зрелище отзывалось горячей пульсацией в паху. — Готов? — спросил Седрик, и его голос дрогнул впервые за весь вечер. На самом дне — едва заметная дрожь, которая выдавала, что он тоже на пределе. — Готов, — сказал Гарри. Седрик взял его за бёдра. Приподнял — легко, как будто Гарри ничего не весил, — и направил. Головка коснулась входа, и Гарри зажмурился. — Смотри на меня, — попросил Седрик. — Пожалуйста. Я хочу видеть твои глаза. Гарри с трудом разлепил ресницы. Их взгляды встретились — зелёный с серым, — и в этот момент Седрик начал входить. Медленно. Так медленно, что Гарри чувствовал каждый миллиметр. Каждую вену. Каждый толчок пульса, который передавался от чужого тела его собственному. Головка протолкнулась внутрь — и Гарри застонал, низко, протяжно, не узнавая собственного голоса. — Давай... — выдохнул он. — Давай же. — Не торопи меня, — голос Седрика был напряжённым, как натянутая струна. — Я не хочу сделать тебе больно. — А я хочу чувствовать. Всё. До конца. И Седрик, издав сдавленный рык, двинулся глубже. Теперь уже — не по миллиметру. Одним долгим, плавным толчком он вошёл до середины, и Гарри вскрикнул, запрокинув голову. Ощущение наполненности было ошеломляющим. Гораздо более... реальным, чем с пальцами. Чувствовалось всё: и жар чужой плоти, и пульсация, и то, как мышцы обхватывают его, сопротивляясь и принимая одновременно. — Боже... — выдохнул Гарри. — Боже, Седрик... — Больно? — голос Седрика был сдавленным, словно ему самому требовалась вся выдержка мира, чтобы не двигаться. — Нет... нет, просто... это так... Он не нашёл слов. Просто покачал головой и притянул Седрика к себе — ближе, ещё ближе, — пока их губы не встретились снова. Поцелуй был хаотичным, мокрым, полным стонов и сбитого дыхания. И пока их языки сплетались, Седрик продолжал входить — глубже, глубже, глубже, — пока не оказался внутри целиком. На несколько мгновений они замерли. Просто дышали. Просто чувствовали. Гарри казалось, что он сейчас разорвётся — не физически, нет, а как-то иначе. От переполненности. От того, что Седрик был везде: внутри него, вокруг него, в его лёгких, в его сердце. Он чувствовал каждую жилку на члене Седрика, каждое сокращение мышц, и это было... — Двигайся, — попросил он. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Седрик выдохнул — рвано, хрипло, — и начал двигаться. Первый толчок был пробным. Медленным. Он вышел почти полностью и снова скользнул внутрь — теперь уже легче, потому что масло и вода сделали своё дело, и тело Гарри принимало его, обхватывало, втягивало. Второй толчок — глубже. Третий — быстрее. К четвёртому Гарри уже не сдерживал голоса. Стоны срывались с губ при каждом движении — высокие, прерывистые, совершенно бесконтрольные. Вода вокруг них ходила ходуном, выплёскивалась через край, заливала пол, но никто из них этого не замечал. — Ты слышишь себя? — выдохнул Седрик ему в ухо. Его голос звучал низко, почти хрипло. — Ты такой громкий, маленький. Такой... сладкий. — Заткнись, — простонал Гарри, но в его голосе не было злости. Только смущение. И удовольствие. — Нет, — Седрик чуть ускорился, и Гарри всхлипнул. — Мне нравится тебя слышать. Я хочу, чтобы весь чёртов замок знал, какой ты у меня. — У тебя? — Мой. — Новый толчок, теперь под тем самым углом, и Гарри закричал. — Вот так. Мой. Скажи это. — Я... я не... — Скажи. — Седрик замедлился почти до остановки, и Гарри заскулил от разочарования. — Скажи — и я продолжу. — Ты... ты сволочь, — выдохнул Гарри, но губы уже растягивала пьяная, бессмысленная улыбка. — Твой. Я твой. Доволен? — Очень. И Седрик продолжил. Теперь уже — без сдерживания. Его бёдра двигались в быстром, мощном ритме, и каждый толчок задевал ту самую точку, от которой Гарри терял связь с реальностью. Он уже не контролировал ни голос, ни тело — просто висел на шее Седрика, позволяя ему делать всё, что тот хочет. А Седрик хотел. Его губы скользили по шее Гарри — целовали, посасывали, прикусывали. Над ключицей расцвёл новый засос — ярче и больше предыдущего. Седрик провёл по нему языком и прикусил кожу зубами — не сильно, но достаточно, чтобы Гарри взвизгнул и задрожал в его руках. — Нравится? — выдохнул он. — Да... да, пожалуйста, ещё... — Какое «ещё»? Скажи конкретно. — Укуси... укуси меня снова. Пожалуйста. Седрик зарычал — низко, собственнически, — и впился зубами в изгиб шеи Гарри. На этот раз сильнее. На грани боли. Гарри закричал, но не отстранился — наоборот, прижался ближе, подставляя горло, отдаваясь. По телу пробежала дрожь — от макушки до кончиков пальцев, — и он почувствовал, как удовольствие скручивается внизу живота в тугой, горячий узел. — Я сейчас... — начал он. — Седрик, я... — Нет, — тот резко сбавил темп. — Ещё нет. Я хочу с тобой. Вместе. — Я не могу... я не могу ждать... — Можешь. — Седрик поцеловал его — глубоко, влажно, — и его рука скользнула между их телами, сжалась вокруг члена Гарри у самого основания, перекрывая разрядку. — Потерпи немного. Для меня. Гарри всхлипнул и закивал, не в силах спорить. Седрик снова начал двигаться — теперь медленно, тягуче, почти лениво. Это было пыткой. Сладкой, мучительной пыткой, от которой Гарри хотелось и плакать, и смеяться одновременно. — Ты чувствуешь, как глубоко? — шептал Седрик. — Чувствуешь меня? Я весь в тебе, Гарри. Весь, до конца. — Да... да, чувствую... — Тебе нравится, как я тебя наполняю? — О господи... — Не господи. — Новый толчок, резкий, глубокий. — Меня зовут Седрик. Скажи. Чей ты? — Твой... твой, Седрик... — Хороший мальчик. Слова обжигали. Каждое из них. Гарри и подумать не мог, что обычные фразы могут так на него действовать — что от «хорошего мальчика» у него подогнутся пальцы на ногах, а от «ты мой» перехватит дыхание. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня, — сказал Седрик. Его рука на члене Гарри ослабила хватку и начала двигаться — в такт толчкам. — Сейчас. Вместе со мной. — Да... да, пожалуйста... — Смотри на меня. Гарри посмотрел. В серых глазах Седрика плескалось что-то огромное, всепоглощающее — нежность и голод, страсть и забота, всё сразу, неразделимо. И когда он сделал последний, глубокий толчок — тот самый, под правильным углом, — Гарри почувствовал, как его накрывает. Оргазм прокатился по телу волной — от позвоночника вверх, к макушке, к кончикам пальцев. Он выгнулся дугой и закричал — громко, хрипло, срывая голос. Перед глазами вспыхнуло белое, потом сиреневое, потом просто темнота. Он чувствовал, как его мышцы сжимаются вокруг Седрика, как тело выплёскивает всё, что копилось, и слышал — где-то далеко, на грани сознания, — как Седрик следует за ним с низким, гортанным стоном. Их трясло обоих. Вода вокруг колыхалась, выплёскивалась, пена почти полностью исчезла — растворилась в горячей воде, оставив только прозрачную глубину, в которой их тела всё ещё были сплетены. Гарри обмяк. Сил не осталось ни на что — даже на то, чтобы держать голову. Он уронил её на плечо Седрика и просто дышал. Просто чувствовал, как тот всё ещё внутри, как пульсирует, как затихает постепенно. Седрик молча гладил его по спине. Его ладони были тёплыми и спокойными. Никакой спешки. Никаких резких движений. Только бесконечное, убаюкивающее тепло. Прошла минута. Или пять. Или вечность. — Гарри, — позвал Седрик тихо. — М-м? — ответить получилось только мычанием. — Ты в порядке? — Я... да. Да, в порядке. — Гарри с трудом поднял голову. Лицо Седрика расплывалось перед глазами. — Только... только это было... — Интенсивно? — Не то слово. Седрик улыбнулся — устало, но так тепло, что у Гарри снова защипало в глазах. — Для меня тоже, — признался он. — И я... спасибо тебе. За доверие. Гарри хотел ответить что-то остроумное. Или трогательное. Или хоть что-то, кроме бессвязного мычания. Но язык не слушался, и мысли путались, и всё, на что его хватило — это потянуться и поцеловать Седрика. Медленно. Нежно. Без слов. Тот ответил — с такой же нежностью. Они целовались долго, пока дыхание не выровнялось, пока дрожь в мышцах не улеглась, пока вода вокруг не начала остывать, напоминая, что ночь не вечна и что утром им обоим предстоит смотреть друг другу в глаза при свете дня. Но это всё было потом. А сейчас — только тишина. Только запах сирени. Только свет русалки на витраже. И Седрик, всё ещё держащий его в руках. --- Время текло иначе. Гарри не мог бы сказать, сколько они просидели вот так — сплетённые, обессиленные, в остывающей воде, которая уже не грела, а лишь хранила остатки тепла их тел. Наверное, минуту. Может, пять. Может, целую вечность, за которую луна за витражом успела сдвинуться на ширину ладони. Он лежал головой на плече Седрика. Слушал его сердце — ровное, успокаивающееся, — и собственное дыхание, которое всё ещё сбивалось, как после долгого бега. В теле была странная, незнакомая лёгкость. Словно вместе с напряжением из него вытекло что-то ещё — старый страх, может быть. Или одиночество. Седрик молчал. Его пальцы лениво, почти рассеянно перебирали мокрые пряди на затылке Гарри. Никакой цели. Никакой спешки. Просто — прикосновение ради прикосновения. Кончики пальцев едва касались кожи головы, и от этого по всему телу разливалась сонная, тягучая нега. Гарри закрыл глаза. Он мог бы заснуть прямо здесь. В воде. В чужих руках. И впервые за долгие месяцы сон не казался ему чем-то, от чего нужно бежать — потому что во сне приходили кошмары, потому что шрам болел, потому что Волдеморт умел находить его даже там. Сейчас — здесь — кошмаров не было. Только запах сирени и мёда. Только тёплые пальцы в волосах. — Ты дрожишь, — сказал Седрик. Голос прозвучал негромко, но Гарри вздрогнул — успел забыть, как звучит человеческая речь. — Холодно, — признал он. Вода и правда остыла. Когда он залезал в неё час или два назад, от пара запотевали витражи. Теперь же поверхность была едва тёплой, а воздух в ванной, наоборот, казался почти горячим по сравнению с ней. Седрик пошевелился — осторожно, стараясь не потревожить Гарри, — и выглянул из-за его плеча. — Пена почти сошла, — заметил он. — И на полу — озеро. Мы тут устроили потоп. — Прости, — пробормотал Гарри. — За что? — Седрик фыркнул, и его дыхание пощекотало висок Гарри. — Это лучший потоп в моей жизни. Гарри хотел улыбнуться, но мышцы лица, кажется, забыли, как это делается. Вместо улыбки получился какой-то сдавленный выдох — полувздох-полусмешок. — Нам, наверное, нужно выбираться, — сказал он без особого энтузиазма. — Наверное. — Седрик не двигался. — Но я не хочу. — Я тоже. Они помолчали ещё немного. Где-то в трубах загудело — старый замок жил своей жизнью, и водопровод на пятом этаже всегда пел по ночам. Этот звук был почти родным. Уютным. — Ладно, — Седрик легко поцеловал его в висок и начал осторожно отстраняться. — Давай. Пока ты не превратился в ледышку. Выход был медленным. Бережным. Гарри зашипел, когда Седрик начал выскальзывать из него — ощущение было странным, почти болезненным, как будто вместе с ним уходила часть тепла. Мышцы, растянутые и расслабленные, сжимались обратно, и где-то глубоко внутри саднило — тупая, ноющая боль, которая скорее напоминала о произошедшем, чем причиняла неудобство. Седрик, должно быть, заметил его гримасу. — Больно? — Немного. — Гарри покачал головой. — Не страшно. Даже... приятно. — Приятно? — Ну... это как напоминание. Что это было по-настоящему. Седрик посмотрел на него — долгим, тёплым взглядом, — и ничего не сказал. Но в этом молчании было больше слов, чем в иной речи. Он поднялся первым. Вода заструилась по его телу, и Гарри, всё ещё сидящий на мраморной ступеньке, запрокинул голову, чтобы видеть его целиком. Высокий, широкоплечий, с блестящей от влаги кожей и прилипшими ко лбу светлыми прядями — Седрик казался существом из другого мира. Из сказки. Из тех легенд, что Гермиона читала на истории магии, — про древних героев, полубогов и рыцарей Круглого стола. — Ты красивый, — сказал Гарри. Просто. Без смущения. Потому что на смущение больше не было сил. Седрик замер на полпути к бортику. Обернулся. Лунный свет упал на его лицо, и Гарри увидел, как розовеют его щёки — не от жара, не от усилий. От обычного, человеческого смущения. — Гарри Поттер, — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус. — Ты только что... — он осёкся, покачал головой. — И ты говоришь мне, что я красивый? — Ну да. А что? Седрик издал смешок — короткий, почти недоверчивый, — и одним движением перемахнул через бортик. Вода с него потекла ручьями, заливая и без того мокрый пол. Он нагнулся, поднял с кучи одежды свою волшебную палочку и взмахнул ей. — Accio полотенца. С верхней полки у двери сорвались два огромных, пушистых полотенца — те самые, что домовые эльфы оставляли для старост. Они были белыми, с вышитым гербом Хогвартса в уголке, и пахли лавандой. Седрик поймал их в воздухе. — Давай руку, — сказал он, протягивая ладонь. Гарри вцепился в неё и попытался встать. Ноги слушались плохо — колени подгибались, мышцы дрожали, — и он почти целиком повис на Седрике, пока тот помогал ему перешагнуть через скользкий бортик. Холодный воздух мгновенно осел на мокрой коже мурашками, и Гарри задрожал уже по-настоящему — крупно, до стука зубов. — Тише, тише, — забормотал Седрик и одним широким движением закутал его в полотенце. — Сейчас согреешься. Полотенце было тёплым. Не просто сухим — тёплым, словно его только что согрели у камина. Гарри закутался в него с головой, и на секунду мир сузился до белого пушистого кокона, пахнущего лавандой. — Ты его согрел? — спросил он приглушённо. — Заклинанием. Старосты так делают, когда патрулируют ночью — в коридорах жуткий холод. — Удобно. — Ага. Гарри высунул нос из полотенца. Седрик стоял перед ним — тоже закутанный, но не так старательно. Его полотенце было небрежно наброшено на плечи, и с волос всё ещё капало. В одной руке он держал палочку, второй уже тянулся к Гарри. — Можно? — Что? — Я хочу вытереть тебе волосы. Ты простудишься, пока дойдёшь до башни. Гарри моргнул. Никто и никогда не вытирал ему волосы. Тётя Петунья бросала полотенце через всю ванную и велела не капать на ковёр. Мадам Помфри вытирала его после матчей по квиддичу — быстро, деловито, как она делала всё. А это... — Ладно, — сказал он тихо. Седрик шагнул ближе. Его пальцы нашли край полотенца, которое Гарри накинул на голову, и начали осторожно, методично промакивать мокрые пряди. Он делал это медленно. Тщательно. От корней до самых кончиков, которые завивались у шеи. Седрик не тёр — именно промакивал, бережно, почти благоговейно, и от каждого прикосновения Гарри чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. — У тебя волосы мягкие, — заметил Седрик. — Когда мокрые. Я думал, они жёсткие. — Они торчат во все стороны, — буркнул Гарри. — Мне нравится. Особенно вот этот вихор на затылке. Который никогда не ложится. — Ты заметил? — Я много чего заметил. Седрик отбросил влажное полотенце на скамью и взял второе — сухое. Накинул Гарри на плечи, поверх первого, и начал растирать через ткань — руки двигались от плеч к локтям, сильно, но не грубо, разгоняя кровь, возвращая тепло. Гарри стоял смирно и позволял с собой возиться. Странное чувство — быть объектом такой заботы. Непривычное. Но приятное. Как горячий чай после долгой прогулки под дождём. — Ты всегда такой? — спросил он вдруг. — Какой? — Седрик не остановился — теперь он растирал Гарри спину, круговыми движениями, как будто это было самым естественным занятием на свете. — Такой... — Гарри запнулся, подбирая слово. — Заботливый. — С тобой — да. — А с другими? Седрик задумался. Его руки на секунду замерли. — С другими — по-разному, — сказал он наконец. — Но так — только с тобой. Ты... будишь во мне это. — Что «это»? — Желание защищать. Оберегать. Делать так, чтобы тебе было хорошо. Он сказал это просто. Без пафоса. Как констатировал факт — небо синее, трава зелёная, а я хочу заботиться о Гарри Поттере. У Гарри перехватило горло. Он не нашёлся с ответом — просто стоял и позволял Седрику вытирать его, как ребёнка. Плечи, руки, поясницу. Седрик даже присел на корточки, чтобы промокнуть его ноги — от бёдер до щиколоток, — и Гарри опирался рукой на его плечо, чтобы не упасть. — Ты не обязан... — начал он. — Знаю. — Седрик поднял на него глаза — серые, спокойные, с золотыми искорками от света свечей у двери. — Но я хочу. Ты позволишь? Гарри сглотнул комок в горле. — Да. Конечно. Взгляд Седрика потеплел. Он закончил с ногами, выпрямился и критически оглядел Гарри — закутанного, взъерошенного, с торчащими в разные стороны прядями. — Ну вот, — сказал он. — Теперь не простудишься. — А ты? — Что я? — Ты сам мокрый. Седрик опустил взгляд на себя, словно только сейчас вспомнил, что на нём нет ничего, кроме полотенца на плечах и капель воды, всё ещё блестящих на груди. — Я быстро сохну, — отмахнулся он. — Ага, конечно. — Гарри стянул с плеч одно из полотенец — то, что было сухим, — и шагнул к Седрику. — Теперь моя очередь. Он не был таким умелым. Его движения были неуклюжими, торопливыми — он не вытирал, а скорее комкал ткань о плечи Седрика, но тот стоял смирно и улыбался краешком губ. — Ты делаешь это неправильно, — заметил он. — Я учусь. — У тебя всё впереди. Гарри промокнул его грудь — провёл полотенцем по ключицам, по грудине, по рёбрам. Здесь его движения замедлились. Он смотрел на следы, которые оставил на коже Седрика — царапины от ногтей на плечах, несколько розовых пятен на шее, — и не мог отвести взгляд. — Это я сделал? — спросил он тихо. — Ты. — Седрик перехватил его руку и поднёс к губам. Поцеловал костяшки пальцев — те самые, которыми Гарри вцеплялся в него всего несколько минут назад. — И я рад. Теперь у меня есть доказательство. — Доказательство чего? — Что это было не сон. Гарри посмотрел на него. Потом на их руки — переплетённые, влажные, в свете луны. Потом — на витраж с русалкой, которая всё так же беззвучно пела свою песню. — А что теперь? — спросил он. — В смысле? — Ну... мы... что мы теперь? — он осёкся, чувствуя, как неуклюже прозвучал вопрос. — То есть я не давлю. Я понимаю, если ты не хочешь ничего... — Гарри. — Седрик прижал палец к его губам, заставляя замолчать. — Я люблю тебя. Я сказал это и не беру свои слова обратно. Ты — мой, а я — твой. Если ты этого хочешь. — Хочу, — выпалил Гарри. Слишком быстро. Слишком горячо. — Я... я тоже. Наверное. То есть нет, не наверное. Точно. Я просто не знаю, как это называется, но... Седрик убрал палец с его губ и заменил его своими губами. Поцелуй был лёгким — короткое, нежное прикосновение, — но Гарри почувствовал его до кончиков пальцев. — Назовёшь, когда будешь готов, — сказал Седрик. — Я подожду. — Ты слишком терпеливый. — Ты слишком торопливый. Мы уравновешиваем друг друга. Гарри хмыкнул и уткнулся лбом в его грудь. Седрик обнял его — просто обнял, без всякой задней мысли, — и они стояли так посреди залитого водой пола, закутанные в полотенца, в окружении остывшей пены и запаха сирени. — Нам пора, — сказал Седрик через некоторое время. — Уже очень поздно. Или очень рано. — Который час? — Понятия не имею. Луна вон где. Гарри проследил за его взглядом. Луна и правда ушла далеко вправо — теперь она светила не сквозь русалку, а сквозь крайнего рыцаря на соседней створке витража. Значит, прошло не меньше двух часов с тех пор, как он сюда залез. — Мерлин, — простонал он. — Завтра уроки. — Сегодня, — поправил Седрик. — Сегодня уроки. Часов через пять. — Ненавижу тебя. — Врёшь. — Вру, — согласился Гарри и зевнул — широко, до хруста в челюсти. Седрик засмеялся — тихо, чтобы не эхом не разбудить кого-нибудь за стенами, — и начал одеваться. Он натянул бельё, которое каким-то чудом осталось сухим, потом брюки, футболку, свитер. Гарри наблюдал за ним, сидя на бортике ванны и кутаясь в полотенце. — Ты не одеваешься? — спросил Седрик, застёгивая ремень. — Моя одежда... — Гарри покосился на кучу тряпок у двери. Джинсы, рубашка, мантия — всё было скомкано и, кажется, слегка влажное от пара. — Она там. Седрик подошёл, поднял его джинсы и критически осмотрел. — Влажные, — констатировал он. — Но не мокрые. Высыхай быстрее. Он взмахнул палочкой, и от ткани пошёл лёгкий пар. Ещё секунда — и джинсы стали совершенно сухими, даже тёплыми. — Спасибо, — пробормотал Гарри. Он одевался медленно — мышцы слушались плохо, тело было ватным и тяжёлым. Седрик не торопил. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и ждал. Просто ждал. Когда Гарри наконец застегнул мантию и натянул кроссовки (шнурки пришлось завязывать трижды — пальцы дрожали), он выпрямился и встретился взглядом с Седриком. — Готов? — Готов. Седрик кивнул и взялся за дверную ручку. Но прежде чем открыть, обернулся: — Гарри. Ты знаешь, что завтра — точнее, уже сегодня — в Большом зале все будут на нас смотреть? — Знаю. — И ты готов к этому? Гарри задумался. Представил: утренний завтрак, длинные столы, сотни глаз. Рон и Гермиона — он так и не сказал им, куда уходит. Хаффлпаффцы, которые и так косятся на него из-за Турнира. Слизеринцы, которые найдут повод для насмешек. И Седрик — сидящий через зал, за столом своего факультета, — и то, как их взгляды встретятся поверх тыквенного сока и овсянки. — Готов, — сказал он. — Я не собираюсь прятаться. — Хорошо. — Седрик улыбнулся — открыто, тепло, — и толкнул дверь. Коридор встретил их холодом и тишиной. Факелы на стенах давно погасли, и только несколько магических светильников у лестницы разливали тусклый желтоватый свет. За окнами было темно — та густая, предрассветная темнота, которая бывает только в шотландских горах в ноябре. Они шли рядом, почти касаясь плечами. Их шаги отдавались эхом от каменных стен, и Гарри казалось, что этот звук слышит весь замок. Но никто не вышел. Никто не окликнул. Даже Пикс, вечный нарушитель ночного покоя, куда-то запропастился. — Я провожу тебя до башни, — сказал Седрик. — А потом пойдёшь к себе в подземелья? Это же на другом конце замка. — Ничего. Я быстро. Они поднялись по лестнице на шестой этаж. Здесь было ещё холоднее — окна здесь не были застеклены магией, и сквозняк гулял по коридорам, заставляя пламя факелов метаться. Гарри поёжился, и Седрик тут же приобнял его за плечи, притягивая ближе. — Ты как? — спросил он негромко. — Устал. Но... хорошо. Очень хорошо. — Ничего не болит? Гарри покачал головой, но потом, подумав, признался: — Немного... ну, там. Когда иду. Но это нормально? — Нормально. — Седрик чуть сжал его плечо. — Завтра пройдёт. Или послезавтра. Если хочешь, могу дать тебе заживляющую мазь. — У тебя и мазь с собой? — Гарри слабо усмехнулся. — В общей гостиной Хаффлпаффа. Могу принести утром. — Ты хочешь принести мне мазь для задницы при всём Большом зале? — Я хочу принести её лично тебе в руки. Никто не узнает, что внутри. Гарри фыркнул, и смех эхом разнёсся по пустому коридору. Пришлось зажать рот ладонью. Седрик улыбался, глядя на него, и в его глазах плясали тёплые искорки. Они дошли до портрета Полной Дамы быстрее, чем Гарри ожидал. Вот уже и знакомый поворот, и гобелен с троллями в балетных пачках, и... — Драконьи яйца, — пробормотал Гарри. Полная Дама спала. Прямо в раме — откинувшись на спинку нарисованного кресла и тихонько похрапывая. Пароль она, разумеется, не услышит, даже если прокричать его ей в самое ухо. — Прекрасно, — вздохнул Седрик. — И что теперь? — Можно постучать. Но она злая, когда её будят. — Я не боюсь злых дам. — Седрик подошёл к портрету и деликатно постучал костяшками пальцев по раме. — Простите, мадам. Простите за беспокойство. Дама всхрапнула и перевернулась на другой бок. — Мадам! — чуть громче позвал Седрик. — Прошу прощения! — М-м? — Дама приоткрыла один глаз. — Кто здесь? Какой нахальный мальчишка... — Седрик Диггори, староста Хаффлпаффа. Я провожаю студента до гостиной. — Студент? — Дама приоткрыла второй глаз и скосила взгляд на Гарри. — А, это ты, Поттер. Вечно ты шатаешься по ночам. Пароль? — Э-э... — Гарри замялся. — Я не знаю новый. Меня не было, когда его меняли. — Фестраль, — подсказал Седрик. — Мне сказали, в Гриффиндоре новый пароль — «фестраль». Дама поджала губы, явно разочарованная тем, что не удалось устроить допрос, и её портрет с неохотой отъехал в сторону. — Спасибо, — сказал Гарри. — Спокойной ночи, мальчики, — проворчала Дама. — И чтоб я вас больше не видела в такой час! — Обещаю, — солгал Гарри. Он обернулся к Седрику. Тот стоял в шаге от него — руки в карманах брюк, волосы всё ещё влажные и чуть вьющиеся у висков, на губах — мягкая, спокойная улыбка. — Ну вот, — сказал он. — Ты на месте. — Ага. — Дойдёшь до спальни сам? — Тут три лестницы. Как-нибудь справлюсь. Повисла пауза — та самая, неловкая и тёплая одновременно, когда оба знают, что нужно прощаться, но ни один не хочет этого делать первым. — Седрик, — начал Гарри. — М-м? — Спасибо. За всё. За подсказку с яйцом. За то, что пришёл. За... — Гарри. — Седрик вытащил руку из кармана и прижал ладонь к его щеке. — Не благодари меня за то, что я делаю с радостью. Он наклонился и поцеловал его. На этот раз — совсем иначе, чем раньше. Никакой страсти. Никакого голода. Просто тёплое, долгое прикосновение губ, в котором было обещание. Обещание завтрашнего дня. Обещание утреннего взгляда через Большой зал. Обещание всего, что будет дальше. Гарри закрыл глаза и позволил себе прочувствовать этот момент целиком — вкус губ Седрика (всё ещё немного солёный), тепло его ладони, запах лаванды от полотенец и сирени от пены, который всё ещё цеплялся за волосы и одежду. Когда поцелуй закончился, Седрик отстранился первым. — Иди, — сказал он. — Тебе нужно поспать. — Тебе тоже. — Я посплю. Обещаю. Гарри шагнул в проём портрета, но на пороге обернулся. — Седрик. — Да? — Увидимся за завтраком. — Увидимся. И Гарри нырнул в темноту гриффиндорской гостиной. Портрет закрылся за ним с мягким стуком, отрезая свет коридора, запах лаванды и человека, который ждал его целый год. В гостиной было темно и тихо. Угли в камине ещё тлели, отбрасывая багровые отсветы на пустые кресла. Гарри на цыпочках пересёк комнату и начал подниматься по лестнице в спальню мальчиков. Каждая ступенька давалась с трудом. Тело наливалось свинцовой усталостью, а в голове было пусто и легко одновременно. Он думал о том, как заберётся в постель, натянет одеяло до подбородка и, может быть, впервые за много недель проспит до самого утра без кошмаров. В спальне было темно. Рон храпел — привычный, успокаивающий звук. Невилл что-то бормотал во сне. Дин перевернулся на другой бок, скрипнув кроватью. Никто не проснулся. Гарри разделся в темноте, нащупал пижаму под подушкой и забрался под одеяло. Пружины матраса скрипнули, принимая его вес, и он замер, прислушиваясь. Нет. Все спят. Он лёг на спину и уставился в потолок, которого не было видно в темноте. Сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного, а на губах сама собой расцветала глупая, счастливая улыбка. Он поднял руку и коснулся шеи — того места, где под воротником пижамы прятался засос. Кожа была чуть припухшей и чувствительной. «Ты — мой». «Мой». Гарри улыбнулся шире, перевернулся на бок и зарылся лицом в подушку. Завтра будет новый день. Завтра будут взгляды через Большой зал и вопросы от Рона, и Гермиона, которая наверняка обо всём догадается. Завтра будет Турнир и подготовка к испытанию, и все опасности, которые никуда не делись. Но это — завтра. А сегодня — сейчас — он был просто счастлив. --- Солнце пробивалось сквозь щель в пологе кровати — тонкий, настойчивый луч, который падал прямо на закрытые веки. Гарри поморщился, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Тело ныло. Не так, как после матча по квиддичу — не острой, рвущей болью в мышцах. Иначе. Глубже. Тупое, тёплое напоминание о прошедшей ночи пульсировало где-то внизу спины, в бёдрах, в тех местах, о существовании которых он раньше не задумывался. Каждое движение отдавалось эхом — не болезненным, скорее... памятным. Он улыбнулся в подушку. Воспоминания возвращались обрывками: пар над водой, запах сирени, светлые волосы в лунном свете, горячие руки на талии, шёпот — «ты мой, ты мой», — и собственный голос, срывающийся на крик. Щёки загорелись. Гарри уткнулся лицом в подушку глубже, словно это могло скрыть его от самого себя. — Поттер, ты живой? — голос Рона прозвучал откуда-то слева, приглушённый пологом. — Уже почти восемь. Гермиона нас убьёт, если мы опоздаем на завтрак. Гарри высунул голову из-под одеяла. Рон стоял у своей кровати, уже одетый, и пытался пригладить волосы мокрой расчёской. Получалось плохо — рыжие пряди торчали в разные стороны, как всегда. — Живой, — ответил Гарри. Голос был хриплым. Он прокашлялся. — Дай мне пять минут. — Ты вообще во сколько вернулся? Я лёг в полночь, тебя не было. — Поздно. Очень поздно. Рон хмыкнул, но расспрашивать не стал — в ванную комнату как раз вышел Невилл, и Рон переключился на борьбу за раковину. Гарри воспользовался моментом, чтобы сесть. Вот теперь тело отозвалось по-настоящему. Он замер на краю кровати, пережидая волну ощущений. Мышцы бёдер ныли, поясницу тянуло, а в том самом месте всё ещё чувствовался отголосок — фантомная наполненность, которая заставила его судорожно выдохнуть и вцепиться пальцами в край матраса. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Это действительно было. Всё это действительно произошло. Он медленно, осторожно поднялся на ноги. Сделал шаг. Второй. Идти было... странно. Не больно — скорее непривычно. Как будто его тело за ночь немного изменилось, подстроилось под кого-то другого, и теперь нужно было заново учиться им управлять. В ванной он стянул пижаму и осмотрел себя в зеркале. На шее — три отметины. Одна совсем тёмная, багровая, на изгибе между шеей и плечом — там, где Седрик впивался зубами в последний раз. Ещё две — поменьше, повыше, их можно было бы спутать с тенями, если не приглядываться. Гарри коснулся самой крупной — кожа была чуть припухшей и горячей на ощупь. Он улыбнулся. А потом заметил синяки на бёдрах — отпечатки пальцев, проступившие за ночь на бледной коже. И царапины на собственных ладонях — сам себе впивался ногтями, пока... — Поттер, ты там утонул?! — забарабанил в дверь Рон. — Гермиона уже в гостиной! — Иду! Гарри плеснул в лицо ледяной водой, почистил зубы, натянул форму — брюки, рубашку, свитер, мантию. Воротник рубашки он поднял повыше, но всё равно край самого тёмного засоса выглядывал, если повернуть голову вправо. Пришлось намотать шарф — красно-золотой, гриффиндорский, — хотя в ноябре в замке было не настолько холодно. Рон ждал его у выхода из спальни, переминаясь с ноги на ногу. — Ну наконец-то! Что так долго? — Волосы не слушались, — соврал Гарри. — А шарф зачем? Ты простудился? — Горло болит. Немного. Рон смерил его подозрительным взглядом, но тут на лестнице показалась Гермиона — с книгой под мышкой и выражением лица «я-ждала-вас-целую-вечность». — Мальчики! Завтрак заканчивается через полчаса, а у нас трансфигурация первой парой. Вы хотите опоздать к МакГонагалл? — Уже идём, — хором ответили Гарри и Рон. Путь в Большой зал был долгим. Слишком долгим. Каждый лестничный пролёт, каждый коридор, каждый поворот — всё это Гарри проходил на автомате, почти не замечая. Мысли были далеко. Точнее — совсем рядом. Воспоминания всплывали без спроса, как пузырьки в той самой ванне: горячая вода, руки Седрика, его голос, его... — Гарри. Гарри! Он вздрогнул. Гермиона стояла прямо перед ним и хмурилась. — Ты меня вообще слушаешь? — Что? Прости, я задумался. — Я говорю — ты разгадал загадку яйца? Второе испытание через три недели, а ты... — Разгадал, — быстро сказал Гарри. — Нужно пробыть час под водой и забрать что-то у русалок. Гермиона моргнула. Открыла рот. Закрыла. — Откуда ты знаешь? — Подсказка. Я... мне помогли. — Кто? Гарри не ответил. Они как раз вошли в Большой зал, и его взгляд сам собой метнулся к столу Хаффлпаффа. Седрик уже был там. Он сидел на своём обычном месте, между друзьями, и что-то негромко говорил парню справа. Выглядел он... обычно. Спокойно. Свежо. Как будто спал всю ночь, а не провёл половину её в ванне старост. Светлые волосы были зачёсаны назад, мантия сидела безупречно, и только тот, кто знал, мог заметить крошечную деталь: воротник его рубашки был застёгнут на все пуговицы, что Седрик делал редко. И ещё — когда Гарри вошёл, он поднял голову. Не сразу. Не резко. Словно почувствовал его присутствие за секунду до того, как увидел. Их взгляды встретились поверх столов, поверх тыквенного сока и корзинок с булочками, поверх голов ничего не подозревающих студентов. И Седрик улыбнулся — не широко, не показно, а так, как улыбаются только одному человеку в мире. Гарри почувствовал, как загораются щёки. Он быстро отвёл взгляд и уткнулся в свою тарелку. — Гарри, — Гермиона прищурилась. — Что происходит? — Ничего. — Ты покраснел. — Тут жарко. — Тут холодно. Ты в шарфе. — У меня горло болит, я же сказал. Гермиона посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого не мог скрыться ни один её друг, — но, к счастью, решила отложить допрос. Она взялась за тост и раскрыла книгу по трансфигурации, явно планируя повторять материал за едой. Рон же ничего не заметил. Его интересовало только исчезновение последней сосиски с блюда, которую стащил Симус прямо у него из-под носа. Гарри ковырялся в омлете и старался не смотреть в сторону хаффлпаффского стола. Получалось плохо. Седрик пил чай. Обычный чай, с молоком, из большой кружки с барсучьим гербом. Его руки — те самые руки, которые... — обхватывали кружку так спокойно, так привычно, словно и не было ничего. Но когда он отставил кружку и потянулся за джемом, рукав его мантии чуть задрался, и Гарри увидел — на запястье, с внутренней стороны, — следы. Царапины. Полумесяцы от ногтей. Гарри поперхнулся тыквенным соком. — Ты точно в порядке? — спросила Гермиона, не поднимая глаз от книги. — Да. Абсолютно. В полном. Завтрак тянулся бесконечно. Гарри жевал омлет, не чувствуя вкуса, и каждые несколько секунд ловил себя на том, что снова смотрит на стол Хаффлпаффа. Седрик больше не поднимал глаз — он разговаривал с друзьями, смеялся чему-то, кивал, — но что-то в его позе изменилось. Какая-то особая расслабленность в плечах. Или, может, Гарри это только казалось. Когда колокол пробил начало первого урока, Гарри поднялся с облегчением. Ещё немного — и он бы точно выдал себя. То ли улыбкой, то ли румянцем, то ли тем, как старательно он поправлял шарф каждые две минуты. — Трансфигурация, — напомнила Гермиона, захлопывая книгу. — Идём, а то опоздаем. Они двинулись к выходу. Гарри пропустил Рона и Гермиону вперёд и уже собрался последовать за ними, когда за спиной раздался знакомый голос: — Поттер. Он замер. Седрик стоял в двух шагах — неожиданно, словно материализовался из воздуха. Его друзья ушли вперёд, и они оказались вдвоём в потоке студентов, вытекающих из Большого зала. Никто не обращал на них внимания — все спешили на уроки. — Диггори, — ответил Гарри. Получилось хрипло. Седрик чуть склонил голову набок. Его глаза быстро скользнули по шарфу Гарри, по его лицу, по плечам — оценивающе, заботливо, — и остановились на глазах. — Как ты? — спросил он тихо. — Нормально. То есть... хорошо. А ты? — Лучше всех. — Уголок его губ дрогнул. — Ты спал? — Немного. Часа четыре. — Я тоже. — Он помолчал. — Ничего не болит? Гарри почувствовал, как жар снова подбирается к щекам. В коридоре вокруг них гремели шаги, кто-то смеялся, кто-то ронял учебники, а Седрик стоял и спрашивал, не болит ли у него... там... с таким невозмутимым лицом, словно интересовался домашним заданием по зельеварению. — Нормально, — повторил Гарри. — Терпимо. — Хорошо. — Седрик опустил руку в карман и достал маленькую стеклянную баночку. — Вот. Это та мазь, о которой я говорил. Заживляющая. Мадам Помфри делает, я взял у неё пару дней назад. На всякий случай. Гарри уставился на баночку. Потом на Седрика. — Ты... взял у Помфри? И что ты ей сказал? — Правду. Что нужна заживляющая мазь для растяжений. — Он сделал паузу. — Я не уточнял, для каких именно. Гарри выхватил баночку из его руки и сунул в карман быстрее, чем снитч уворачивается от ловца. — Ты невозможен, — пробормотал он. — Ты мне это уже говорил. — И ещё скажу. Много раз. — Я рассчитываю на это. — Седрик улыбнулся — теперь уже шире, теплее, — и чуть наклонился ближе. Его дыхание коснулось уха Гарри, когда он прошептал: — Ты сегодня ещё красивее, чем вчера. И я не знаю, как доживу до вечера. Гарри забыл, как дышать. — Вечера? — переспросил он. — После ужина. Там же, где вчера. Если захочешь. — Я... я захочу. То есть — да. Да, я приду. — Хорошо. Седрик выпрямился, поправил сумку на плече и кивнул — коротко, сдержанно, уже как староста, а не как парень, который шепчет непристойности в ухо своему... своему кому? Гарри до сих пор не знал, как это называется. — Увидимся на зельях, — сказал Седрик громче, уже для посторонних ушей, и зашагал по коридору — не спеша, уверенно, словно весь мир принадлежал ему. Гарри смотрел ему вслед ровно три секунды, а потом вспомнил про трансфигурацию, про МакГонагалл, про Рона с Гермионой, которые уже скрылись за поворотом, — и бросился догонять. Опоздал он на полминуты. МакГонагалл уже стояла у доски, записывая схему превращения ежа в игольницу, когда Гарри влетел в класс, запыхавшийся и раскрасневшийся. Она окинула его строгим взглядом поверх очков. — Поттер. Рада, что вы почтили нас своим присутствием. — Простите, профессор. — Садитесь. И снимите шарф — вы не на улице. Вот чёрт. Гарри медленно, стараясь не привлекать внимания, размотал шарф и сунул его в сумку. Рон сидел за их обычной партой, и когда Гарри сел рядом, его взгляд тут же упал на шею друга. — Гарри, — прошептал он. — Что это у тебя? — Где? — На шее. Вот тут. — Рон ткнул пальцем в сторону самого тёмного засоса. — Это что — синяк? — А? Да. То есть да. Синяк. Ударился. — Обо что? — О... о бортик. В ванной. Поскользнулся. Рон нахмурился. Его познаний в любовных делах хватало ровно на то, чтобы не отличить засос от удара головой о мрамор, но что-то в его взгляде говорило — он сомневается. — В ванной старост? — уточнил он шёпотом. — Ты же туда вчера ходил? — Да. И поскользнулся. — И у тебя на шее — синяк? В форме рта? — Что? Нет. Не в форме... не выдумывай. К счастью, МакГонагалл постучала палочкой по столу, призывая к тишине, и Рону пришлось отвернуться. Но его уши — предательски розовые, как всегда, когда он о чём-то догадывался, — горели ещё добрых десять минут. Гарри уставился в учебник, не видя ни строчки. В голове крутились слова Седрика: «Ты сегодня ещё красивее, чем вчера». И «я не знаю, как доживу до вечера». И его дыхание у уха — тёплое, близкое, — и обещание встречи, и это «если захочешь», сказанное так, словно у Гарри был выбор. Словно он мог не хотеть. Смешной. Глупый. Невозможный Седрик Диггори. Урок тянулся мучительно. МакГонагалл объясняла теорию преобразования живых тканей в неорганические, и обычно Гарри хотя бы пытался слушать — хотя бы ради Гермионы, которая верила в его способности больше, чем он сам. Но сегодня всё, что говорила профессор, пролетало мимо ушей. Он думал о ванне. О том, как они встретятся вечером. О том, будет ли это так же, как вчера, или иначе. О том, можно ли пережить такое дважды и не сойти с ума. И ещё — о том, что впервые в жизни ему не хочется, чтобы день заканчивался быстро. Потому что тогда наступит вечер. А вечером... — Поттер! — голос МакГонагалл вырвал его из размышлений. — Вы хотя бы слышали вопрос? — Э-э... — Гарри моргнул. — Нет, профессор. Простите. — Я спросила, что происходит с нервной системой ежа при трансфигурации в игольницу. Вы можете ответить? Гарри беспомощно посмотрел на Гермиону. Та отчаянно показывала ему что-то на пальцах, но расшифровать её жесты было решительно невозможно. — Она... э-э... трансформируется? — предположил он. По классу пробежала волна смешков. МакГонагалл поджала губы. — Очевидно, Поттер. Я спросила — как именно. Десять баллов с Гриффиндора за невнимательность. И возьмите себя в руки. Гарри кивнул, чувствуя, как горят щёки. Рон сочувственно пихнул его локтем. Гермиона вздохнула и закатила глаза. Но Гарри не мог взять себя в руки. Его руки помнили. Его губы помнили. Его тело — каждая клеточка — помнило прошедшую ночь, и никакая МакГонагалл, никакие баллы и никакие трансфигурации не могли этого изменить. После урока они втроём отправились на зельеварение. Путь лежал через подземелья — холодные, сырые, освещённые редкими факелами, — и Гарри поймал себя на том, что высматривает впереди знакомую фигуру. Седрик сказал: «увидимся на зельях» — значит, у них сейчас спаренный урок? Или... Нет. Не спаренный. Когда они подошли к кабинету Снейпа, у дверей уже толпились слизеринцы — как обычно, с надменными ухмылками и презрительными взглядами в сторону гриффиндорцев. Хаффлпаффцев здесь не было. У них зелья были в другое время. Гарри почувствовал укол разочарования — и сам удивился этому. Он что, правда надеялся увидеть Седрика на каждом уроке? Что за детский сад? Но потом, когда они зашли в кабинет и расселись по местам (Снейп уже выписывал на доске рецепт какого-то сложного зелья, от одного названия которого бросало в дрожь), Гарри заметил кое-что. Соседний кабинет — тот, что использовали для хранения ингредиентов, — имел стеклянную дверь. И сквозь неё было видно, как по коридору проходят хаффлпаффцы-шестикурсники. И среди них — Седрик. Они встретились взглядами через стекло. Седрик улыбнулся — едва заметно, одними глазами. И Гарри, забыв про Снейпа, про слизеринцев, про всё на свете, улыбнулся в ответ. — Поттер! — рявкнул Снейп от доски. — Что вы там увидели такого интересного? Может быть, поделитесь с классом? Гарри резко отвернулся от двери. — Нет, сэр. Ничего. Просто... показалось. — Показалось, — повторил Снейп с таким выражением лица, словно это слово причиняло ему физическую боль. — Ещё одно «показалось» — и вы будете чистить котлы после уроков. Всю неделю. Гарри прикусил язык. Рон смотрел на него с всё тем же подозрением. Гермиона — с растущим недоумением. И Гарри понимал: долго скрывать не получится. Но это было не важно. Важно было то, что вечером — после ужина, после домашних заданий, после всего — он снова поднимется на пятый этаж. В ванную старост. И Седрик будет там. И у них будет целая ночь впереди. От этой мысли сердце билось чаще, а уголки губ сами ползли вверх. И даже Снейп со своими угрозами не мог этого испортить. День катился своим чередом. Зелья. Обед. Защита от Тёмных искусств (где Грюм снова заставил их практиковаться в отражении Империуса, и Гарри единственный, кто смог сопротивляться полностью). Травология — с мандрагорами в теплице, где Невилл случайно уронил горшок и оглушил себя собственной мандрагорой, и мадам Помфри пришлось отпаивать его отрезвляющим зельем. Всё это проходило мимо Гарри, как фон. Как декорации. Он смеялся шуткам Рона. Кивал на объяснения Гермионы. Даже отвечал на уроках — как-то, по инерции, не задумываясь. Но мысли были далеко. Вернее — близко. На пятом этаже. В огромной мраморной ванне, где пахло сиренью и где на витраже пела русалка. К ужину Гарри вымотался. Не физически — физически он чувствовал себя на удивление бодрым для того, кто спал четыре часа. А морально. Скрывать, притворяться, поправлять шарф, уворачиваться от вопросов Гермионы — это требовало больше сил, чем Турнир. За ужином он ел рассеянно, почти не различая вкуса. Рон обсуждал с Симусом шансы «Пушек Педдл» в чемпионате. Гермиона читала книгу по подводной магии — она уже искала способы помочь Гарри дышать под водой час. А Гарри просто сидел и смотрел, как за столом Хаффлпаффа Седрик поднимается и выходит из зала. Проходя мимо гриффиндорского стола, он не остановился. Даже не взглянул. Но его правая рука, та, что была обращена к Гарри, чуть шевельнулась — пальцы сложились в жест: скоро. Гарри улыбнулся в свою тарелку. — Что? — спросил Рон с набитым ртом. — Ничего. Просто картошка вкусная. — Картошка как картошка. Гарри пожал плечами и продолжил есть. Но внутри у него всё пело. Вечер приближался. Когда ужин закончился, Гарри поднялся в гостиную вместе с Роном и Гермионой. Достал учебники. Сделал вид, что пишет эссе по трансфигурации. Написал три строчки и понял, что не помнит ни слова из того, что макал пером в чернила. — Гарри, — Гермиона подсела к нему ближе. Рон отвлёкся на шахматы с Симусом, и они оказались почти наедине. — Ты можешь мне рассказать. — О чём? — О том, что с тобой происходит. Гарри отложил перо. — Ничего не происходит. — Ты врёшь. — Она не злилась. Просто смотрела — внимательно, заботливо, по-дружески. — Ты сам не свой с утра. У тебя синяки на шее, которые ты прячешь. Ты улыбаешься без причины. Ты смотришь в сторону хаффлпаффского стола каждые две минуты. И — Гарри, я не слепая — Седрик Диггори смотрит на тебя так же. Гарри замер. Сердце стукнуло где-то в горле. — Гермиона... — Я никому не скажу. Ни Рону. Никому. Я просто хочу знать — ты в порядке? Это то, чего ты хочешь? Гарри посмотрел на неё. На её серьёзное, встревоженное лицо. На книгу по подводной магии, которую она держала под мышкой — потому что даже сейчас, даже обеспокоенная его секретами, она продолжала искать способы спасти его на Турнире. — Да, — сказал он тихо. — Это то, чего я хочу. И я в порядке. Честно. Гермиона кивнула. Медленно. Но в её глазах всё ещё читалось беспокойство. — Он хороший человек, — сказала она. — Седрик. Я не знаю его близко, но... я слышала о нём только хорошее. — Он очень хороший. — Гарри улыбнулся. — Самый лучший. — Тогда я рада за тебя. — Она сжала его локоть. — Но будь осторожен. Не только... ну, ты понимаешь. А вообще. Турнир. Школа. Люди. — Я знаю. Спасибо, Гермиона. Она кивнула и отошла, оставив его наедине с эссе, которое он так и не написал. Гарри выждал ещё полчаса. Ровно столько, чтобы его уход не выглядел подозрительным. Потом зевнул, потянулся и объявил, что идёт спать. — Так рано? — удивился Рон. — Устал. Вчера поздно лёг. — Ну ладно. Спокойной ночи. — Спокойной, — Гарри встретился взглядом с Гермионой. Та чуть заметно кивнула — иди, мол. И он пошёл. Мантия-невидимка лежала под подушкой. Старая, потёртая, бесценная. Он накинул её, выскользнул из гостиной мимо ничего не подозревающих однокурсников и направился к пятому этажу. Сердце колотилось как бешеное. Каждая ступенька отдавалась эхом в груди. Каждый коридор казался длиннее обычного. Он прошёл мимо библиотеки, мимо кабинета Флитвика, мимо класса защиты от Тёмных искусств. На пятом этаже было тихо — только факелы потрескивали на стенах. Дверь в ванную старост была приоткрыта. Гарри замер на пороге, всё ещё под мантией, и заглянул внутрь. Седрик уже был там. Он сидел на бортике ванны, одетый — пока, — и задумчиво смотрел на витраж с русалкой. Вода в ванне была набрана, пена лежала белоснежными горами, и запах сирени долетал даже до двери. Свечи горели — не магические, а настоящие, восковые, расставленные по всему бортику. Десятки маленьких огоньков отражались в воде, дробились в пене, танцевали на стенах. — Ты пришёл, — сказал Седрик, не оборачиваясь. Гарри стянул мантию и закрыл дверь. — Ты сомневался? — Нет. — Седрик повернулся к нему, и при свечах его лицо выглядело совсем иначе, чем вчера при лунном свете. Теплее. Реальнее. — Но я всё равно рад. Гарри подошёл ближе. Остановился в шаге от него. — Красиво, — сказал он, кивая на свечи. — Ты всё это устроил? — Хотел, чтобы сегодня было по-другому. — Седрик встал. — Вчера было... спонтанно. Сегодня я хочу, чтобы ты знал: это не случайность. Я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой. — Я тоже хочу, — сказал Гарри. — Быть здесь. С тобой. Седрик улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Гарри подкашивались ноги, — и протянул ему руку. — Тогда иди ко мне. И Гарри пошёл. Конец.