Письмо

— Это не письмо… это какое-то политическое завещание… — резюмировал Канкуро, дочитав свиток, и вернул его обратно на стол Кадзекаге. — Настолько всё непонятно для ума и сердца куноичи? — спросил Гаара. — Дело не в понимании, — замялся его брат. — А в выборе слов. Я, конечно, не литератор, тем более не великий саннин Джирайя, но писать: «Ты похоронила моё сердце в песочном гробу…» — не стоит. — Так она так и сделала. Ты сам сказал: «Пиши, как чувствуешь». — Гаара, — Канкуро мысленно дал себе подзатыльник за поспешные советы, — я имел в виду другое. Упомяни, что тебе было приятно провести время вместе. Тебе же было… эм… интересно? — Мы целовались, — сказал Кадзекаге. — Это было необычно. Для меня. Канкуро замолчал. — А потом? — с опаской спросил брат. — Она затащила меня в пещеру, сняла с меня половину одежды, сделала фотографию и оставила кусачие поцелуи, — продолжал перечислять подробности, словно список снаряжения, Гаара. — Спросила, хочу ли я продолжения. — Она сделала твою полуобнажённую фотографию? Так её ловить надо! Где АНБУ? — Она её мне сразу подарила. Фото всего одно. Вот. — Кадзекаге вытащил из-под бумаг небольшой прямоугольник. На снимке был молодой мужчина, чуть прикрытый не то шарфом, не то какой-то узкой полоской ткани. Свет пробивался через небольшой промежуток между скалами и мягко очерчивал скулы и изгибы натренированного тела шиноби. Гаара сидел, прислонившись к камням. Снимок был красивый, ничего не скажешь, но и не покажешь каждому встречному послу. — Я сказал, что хочу продолжить, — добил сознание Канкуро его дражайший Кадзекаге. — Она сняла с себя одежду и вцепилась в меня так, будто других мужчин не существует. — Даже не знаю, завидовать или сочувствовать тебе, — наконец выдавил собеседник. — Ну, поздравляю с приобретённым опытом… — Выдохнув, Канкуро всё же решился высказаться: — После победы на войне все расслабились и… позволили себе чуть больше, чем обычно. Жизнь шиноби короткая. Сегодня ты здесь, завтра — с кунаем в горле. Поэтому в те дни празднования все вели себя так же, как та куноичи, Гаара. — Фотографировали своих избранников в пещере? — Почти. — Тебе… кхе… тебе что, не понравилось время, проведённое с ней? — спросил внезапно краснеющий Канкуро. — Понравилось. Я в письме написал. — Где? — тот снова взялся за свиток. — «…я долго думал… не то… твои руки… не то… ко мне прикасаться…» Не вижу, где? Гаара взял своё письмо: — Вот же: «Никто не смел ко мне так прикасаться, как ты». — Это звучит как угроза с последующим распятием, — прошептал Канкуро себе под нос. Он прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как начинает дёргаться глаз. Быть братом Кадзекаге — работа, к которой его не готовили ни в Академии, ни на экзаменах на чуунина или джоунина. Особенно когда дело касалось личной жизни человека, который всю свою юность провёл, пытаясь убить всё, что движется. — Гаара, послушай меня, — он сел на край стола, — Это «признание в чувствах». Умоляю, давай добавим хоть немного… человеческого тепла? Что-то, от чего она не захочет вызвать подкрепление, а ответит взаимностью. Кадзекаге задумчиво посмотрел на фотографию. На снимке он выглядел непривычно спокойным. — Человеческого тепла, — повторил Гаара, пробуя слова на вкус. — Я могу написать, что… когда она была рядом, песок не был холодным. Канкуро замер, отнимая руку от лица. Он внимательно посмотрел на брата. — О, — только и сказал Канкуро. — Вот это… это уже начало. Пиши. — И про фото, — Гаара уверенно взял перо. — Я напишу, что этот «трофей» — единственный предмет в моей коллекции, который я охраняю тщательнее, чем границы страны. Канкуро закашлялся, подавившись воздухом. — А она знает, что ты… настолько впечатлён? Гаара опустил перо. Тень лёгкой, почти незаметной улыбки коснулась его губ. — Она видела моё лицо, когда я понял, что не хочу, чтобы она уходила. Думаю, этого достаточно. Канкуро со вздохом спрыгнул со стола и направился к выходу из кабинета. У самого порога он обернулся: — Пиши, как чувствуешь, Гаара, — повторил свой совет он. — Только, ради всего святого, не используй слова: похоронила, гробы, умер. Ладно? Кадзекаге кивнул. — Подожди, я забыл спросить. А как её зовут? Может, вы просто встретитесь, погуляете вместе? — Она не из нашей деревни, — сказал Гаара. — Оу… А из какой? — уже чувствуя тоску, печаль, подвох и даже предстоящую войну, спросил Канкуро. — Из Конохи. — О… — повторил он. — Всего три дня пути. А зовут? Имя, я надеюсь, ты спросил? — нервно уточнил брат. — Конечно. Мы давно знакомы. Канкуро медленно вернулся и опустился на стул, чувствуя, как мир вокруг начинает подозрительно крениться. — Гаара, — голос стал пугающе спокойным, — давай по порядку. Вы «давно знакомы», она из Конохи, и у вас был… скажем так, «интенсивный» эпизод в пещере после войны. Ты понимаешь, что сейчас не просто признался в романе, а подложил политическую бомбу под фундамент нашего Альянса? Кадзекаге посмотрел на брата с полным недоумением. — Какое отношение мои личные чувства имеют к фундаменту Альянса? — спокойно спросил он, откладывая свиток в сторону. — С Цунаде и Какаши мы обсуждали стратегию, когда встретились. Ликвидация последствий войны требует сотрудничества, а не дистанции. — Ликвидация… — Канкуро издал звук, похожий на нервный смешок. — Ты называешь «засосы» сотрудничеством? Ты понимаешь, что если она из АНБУ или спецотряда Конохи, то это выглядит как… как вербовка от самого Кадзекаге?! — Она джоунин. — Ты подозрительно долго не называешь её имя, — склонив голову, сказал Канкуро. — Оно… классическое. — Это чья-то подружка? — уже прищурившись, надавил он. — Наверняка у неё есть друзья. — Гаара, не прикидывайся дураком, ты всё прекрасно понимаешь! Имя, брат, имя! — Семь букв. — Я что, угадывать должен?! — опешил Канкуро. — Тебе надо, ты и узнавай имя, — не сдавал позиции Каге. — Я понял! Ты был пьян и не помнишь! — воскликнул Канкуро. — Я же сказал: мы давно знакомы, семь букв. — Са-ку-ра — не то! Хи-на-та — не то! Ками, не Куренай же! Она тебя старше… на сколько, на лет десять?! И у неё ребёнок! Ши-зу-не! В Конохе все шестибуквенные куноичи! — стал закипать Канкуро. Он встал и нервно начал мерить шагами кабинет, продолжая вслух перебирать варианты, сгибая за пальцы. — Семь… Семь! Может, это… — он резко остановился, его лицо вытянулось в гримасе ужаса. — Гаара, только не говори, что это кто-то из Корня! Или из отдела дознания? Ибо если это так, я официально подаю в отставку и уезжаю жить в пустыню, где нет людей, имён и, упаси ками, фотоаппаратов! Гаара спокойно наблюдал за истерикой брата, не меняясь в лице. — Тебе стоит расширить кругозор, Канкуро. Твои познания в именах куноичи из Конохи явно ограничены списком тех, с кем ты пересекался на официальных банкетах. — Да у меня уже дым из ушей идёт! — прорычал он, снова уставившись на брата. — Имя! Дай мне хотя бы первую букву! Письмо пришлось отложить, потому что делегация из Конохи притащилась к порогу сама. Канкуро, взвинченный недавним разговором, всё ещё перекидывал в уме разнообразные, в том числе и несуществующие звучания и наречения. — Сенджу, тебе какие имена нравятся? — спросил он у шиноби, сидящей рядом за общим столом. Она прихлёбывала подозрительно мутную жидкость из бутылочки своей бабушки — Пятой Хокаге, которая в это время сидела рядом с его братом и громко обсуждала с ним качество местной выпивки. — Сложный вопрос, — отозвалась Рисалия, слегка икая. — Все имена красивые, но есть трудновыговариваемые, конечно. Особенно после этого… — Она потрясла бутылочкой, взятой у Цунаде. — Что там, кстати? — Я бы не уточняла… — заглядывая в горлышко, сказала Рисалия. На них с пьедестала уже мрачно поглядывал глава Суны. Гаара смотрел на Рисалию с такой интенсивностью, будто пытался просверлить в ней дыру. Сенджу трактовала это как «Меня сейчас отстранят со службы за пьянство на переговорах». Канкуро, игнорируя атмосферу, придвинулся ближе: — Слушай, помоги мне. Семь букв. Джоунин. Коноха. Любит Гаару. Ты никого на примете не имеешь? Ну, может, кто-то из ваших в последнее время зачастил в пещеры? Рисалия подавилась настойкой, едва не обрызгав скатерть. — В пещеры? — прохрипела она, пытаясь сохранить лицо. — Канкуро, мы шиноби! Мы ходим в пещеры по работе. У нас там… э-э… разведывательная деятельность! — Ты не знаешь, кто в Конохе любит фотографировать каге? — Может, это… — Рисалия понизила голос, с опаской косясь на Гаару, который в этот момент чуть не уронил свиток, — какая-то поехавшая фанатка? — Мне нужно знать, кто она, чтобы подготовить подарок от деревни. Иначе он на дипломатическом приёме вместо условий мира начнёт зачитывать ей свои… «песочные гробы»! Гаара перевел взгляд на брата. В его глазах читалось: «Если ты не замолчишь, я похороню вас обоих прямо здесь, под столом». — Не может быть! — прошептала уже «никакая» Рисалия. — Он влюблён в кого-то?! Вот же кккккаадзззззеее-каге! — зло выдавила она, совершенно не понимая, о ком речь. Канкуро посмотрел на Сенджу, которая, подогретая бабушкиным «лекарством», сейчас сжимала кулаки с такой яростью, будто собиралась лично вызвать Гаару на поединок. — Да! Вот именно! — подхватил он, решив, что нашёл единомышленника. — Ты только представь: он пишет письмо, где упоминает, что «никто не смел к нему так прикасаться». Это же звучит как протокол допроса! Девушка шумно выдохнула через нос, из-за чего её чёлка подпрыгнула. — При-прикасаться? — тихо переспросила она, и в её голосе зазвенели нотки чистого негодования. — Хочешь, я превращу её в дерево?! В баобаб! — А что это? То есть нет, конечно, ты что! — зашипел Канкуро, покрываясь холодным потом. — Он нас прикончит раньше, чем ты успеешь закончить технику! Тем временем на другом конце зала будущий шестой Хокаге, Хатаке Какаши, который благодаря шарингану мог читать по губам даже на приличном расстоянии, цитировал коллеге каждое слово этой «драмы». Ещё никогда официальные банкеты не были такими увлекательными на его памяти. Он слегка приподнял бровь, когда до него долетели угрозы Рисалии превратить соперницу в тропическое растение. Цунаде, сидевшая рядом, так и вовсе перестала обижаться на то, что у неё умыкнули личные запасы алкоголя. Напротив, она с нескрываемым интересом поглядывала то на Кадзекаге, то на свою внучку, решившую объявить войну воображаемой разлучнице. Гаара, чьё самообладание держалось на честном слове и песке, взял со стола стакан. Его рука слегка дрожала. — Баобабы плохо приживаются в пустыне, — наконец произнёс он так громко, что услышали даже «искатели» той, кому Кадзекаге писал письмо. — Он защищает эту «семибуквенную»?! — прошептала Рисалия Канкуро на ухо. И, окончательно потеряв берега, предложила посадить его в оранжерее с лекарствами. Канкуро зажмурился. Он наконец сложил два плюс два. Точнее все буквы в алфавите и рядом сидящую куноичи. И молился всем известным богам, чтобы Гаара не решил продемонстрировать «ликвидацию» прямо здесь. — Какаши, — шепнул он, глядя в шаринган, — ты уверен, что нам не нужно вмешиваться? Мне кажется, это единственный случай в истории, когда мирный договор сорвётся из-за ревности к самой себе. Хатаке приложил палец к губам и весело подмигнул, не отрывая взгляда от Сенджу Рисалии. — Сенджу! Ты должна написать письмо! — заявил Канкуро. — Кому?! — Кадзекаге! — гордо ответил он. — Вот ещё! — фыркнула она. — Зачем?! То есть… Что?! Почему я должна переводить баобабы? — Пиши! — он ловко достал откуда-то свиток. — Пиши-пиши! Всё, что чувствуешь! — он снова дал свой «универсальный» совет. Канкуро, чувствуя себя великим дипломатом и мастером по разруливанию любовных катастроф, буквально всучил Рисалии перо. Сенджу сидела с канцелярией в руке, как с отравленным кунаем. Она всё ещё была «под градусом» от настойки бабушки и в её голове боролись возмущение и смущение. — Ты с ума сошёл? — прошипела она, косясь на Гаару, который сейчас делал вид, что изучает архитектуру потолка. Его уши явно приобрели цвет спелого помидора. — Я — Сенджу! Я не пишу любовных писем Кадзекаге на банкетах! Это… это нарушение всех протоколов! — Это называется «устранение недопонимания», — назидательно поднял палец Канкуро. — Пиши. Прямо сейчас. Вдохновение — штука хрупкая. — он вытащил ещё одну бутылочку саке. Сенджу начала строчить. Уважаемый. Глубокоуважаемый Кадзекаге. Хотя, как знать, насколько «глубоко» вас тут уважают. Или насколько вы позволяете погружаться, до каких глубин. Я ни на что не намекаю, конечно. Конечно. Ага. Мне сказали у вас есть привязанность, тоже «глубокая» к куноичи из Конохи. Как представитель деревни скрытого листа торжественно «поздравляю» вас. Слышала, у вас в Суне популярно делать фотографии в пещерах? Что любой фотограф из нашей деревни удавился бы от зависти…потому что одна из наших сделала это первой. С вами. Конечно, мне плевать. Мне крайне любопытно. Мне, как ответственной сотруднице, «глубоко» безразлично, что вы там обсуждаете в своих пещерах. Но раз уж мы заговорили об оперативной работе: если ваша «семибуквенная» дама вдруг решит, что она эксперт, я не против сразиться поучаствовать в совместных съемках. Сенджу — это не только деревья. Это ещё и очень, очень длинная память. С глубоким уважением, ваша не-баобаб-куноичи из Конохи, Сенджу Рисалия. Она с грохотом бросила перо на стол, отчего остатки чернил брызнули на рукав Канкуро. — На, читай, «дипломат» недоделанный! — сказала она, блестя глазами. — И передай это своему брату. Пусть знает, что в Конохе умеют не только в кунаи, но и в сарказм! Канкуро осторожно взял свиток, посмотрел на Гаару, который уже не сводил с них глаз, и почувствовал, как мир вот-вот взорвётся. — Ну что, брат, — Канкуро ухмыльнулся, протягивая свиток Кадзекаге. — Кажется, тебя официально вызвали на дуэль. Или на свидание. Я ещё не понял. Тон письма обещает, что будет либо очень весело, либо очень больно. Гаара прочёл каждое слово. В какой-то момент уголок его губ дёрнулся, а в глазах промелькнуло нечто пугающе-нежное. — Она назвала себя «не-баобаб-куноичи»? — тихо переспросил Гаара, глядя на Рисалию поверх бумаги. — Зато тебя «глубокоуважаемым», — охотно подсказал Какаши, не в силах больше молчать. — Канкуро, — сказал он, не глядя на брата, — принеси мне бумагу. Я отвечу…