Шестая кавалерийская дивизия

Ранним утром, когда на улице ещё прохладно, а лучи восходящего солнца ещё не разогнали туманную дымку во дворе, Серёжа Брузжак вышел на улицу. Вообще-то обычно он не вставал настолько рано, но сегодня был редкий случай, когда он, проснувшись ночью, обнаружил, что выспался. Осторожно, чтобы не разбудить родителей и Валю, он заварил себе чай и уже вместе с чашкой вышел на крыльцо. Первым, почти машинальным, желанием было пойти в уже родную партийную ячейку, в которой он последнее время проводил дни и ночи, игнорируя наличие родного дома. То, что он сегодня ночевал в родной кровати, — чистой воды случайность: просто Валя так долго упрашивала его прийти к ним на ужин и так проникновенно рассказывала о тоскующей матери, что он просто не мог отказать в такой простой просьбе, как заглянуть к ним после работы. Пришёл, да так и остался на ночь. Однако сейчас идти в местный партийный аппарат смысла не было. Рано ещё, большая часть людей спит, у них как раз есть общая привычка засыпать под утро и пропускать рассвет. Серёжа тоже проспал бы, если бы ночевал на работе. На самом деле, он с удовольствием бы не отходил от привычного графика жизни, но бросать встревоженную мать на Валю было совсем уж не по-человечески, да и отцу он обещал приходить иногда. Стоять на одном месте было холодно, поэтому, допив чай и оставив чашку на крыльце — хочется верить, что её заметят до того, как кто-то на неё наступит — он пошёл по просёлочной дороге в сторону лесного пруда. Если бы его сейчас кто-нибудь спросил, почему Серёжа направился именно туда, он не смог бы ответить. Пока он шёл по лесной тропинке, сквозь ветви деревьев стали пробиваться лучи солнца, прогоняя ночную прохладу. Когда до пруда оставалось около десяти шагов, он внезапно остановился. У кромки воды стояла девчина и, глядя на зеркальную гладь, куталась в тёмный платок. Серёжа сразу узнал Риту Устинович, и стало ему радостно, но тревожно. Радостно от того, что встретил сейчас именно её, а тревожно — из-за причин, которые могли привести её сюда так рано. Причин этих Серёжа не знал и знать не мог, но предполагал, что они есть. Уж очень уставшим и каким-то хрупким казался её силуэт, обычно внушающий силу и восхищение. Пока Серёжа стоял, раздумывая, стоит ли подойти и что сказать, Рита сама повернулась к нему лицом. Заметив, что она здесь не одна, Устинович сначала машинально сделала шаг в сторону и нахмурилась, но потом, когда поняла, кто именно решил прийти сюда, её лицо снова разгладилось, стало спокойным и каким-то грустным. — А, Серёжа, это ты. Чего стоишь там? Иди сюда, раз уж пришёл. От этого простого обращения Брузжак почувствовал, что сердце в груди забилось как-то по-особенному. Он ещё не привык к тому, что Рита может к нему обратиться без "товарища", а вот так просто, по имени. Он сам зачастую так не мог, всё боялся, что за такую фамильярность Устинович опять погонит его. — Товарищ Рита, ты чего тут так рано? — Серёжа остановился рядом с ней, глядя на тёмную воду, до которой ещё не добрались солнечные лучи. — Скажи, а у тебя кто-нибудь сейчас воюет? — проигнорировав его вопрос, как будто и не слышала вовсе, спросила Устинович. — Друг мой, Павка Корчагин, помнишь, я рассказывал тебе? — Помню, — Рита сделала паузу, а потом продолжила, и голос ее звучал непривычно обречённо, — а у меня брат старший. Давидом зовут. Знаешь, он уже несколько месяцев ничего не писал. Я знаю, на войне такое бывает, нельзя панику разводить, ему не до того сейчас, но я даже узнать ничего не могу о нём. У кого не спрашиваю, никто не в курсе. Серёжа потрясённо смотрел на неё и не знал, что делать. И дураку понятно, что человеку плохо, но как тут утешить, если Рита получше него всё знает. В то же время он впервые по-настоящему задумался о том, как будет его семье, когда он уедет на фронт. А, если верить Устинович, это должно случиться уже скоро. Должно быть, и Валя будет точно так же стоять в одиночестве и смотреть на пруд. Или на лес, сестра всегда говорила, что есть в том, как качаются деревья на ветру, что-то завораживающее. — А где он служит? — Ему в голову вдруг пришла идея. Глупая, наверное, но может быть, это и поможет. — Шестая кавалерийская дивизия. — Хочешь, — от волнения Серёжа даже запнулся, но быстро справился с собой и продолжил, — Хочешь, я напишу Павке, спрошу, знает ли он что-то? Рита удивлённо посмотрела на своего товарища. На самом деле его предложение же было очень логичным и разумным, обычно военные на фронте имеют хоть какое-то представление о других частях, а ей даже не приходило в голову попросить написать кому-то. Нет, конечно, последнее время всех, кто приезжал с фронта или сталкивался с боевыми действиями, она спрашивала, не знают ли они что-то о шестой кавалерийской дивизии или о Давиде Устинович, но у неё и в мыслях не было просить кого-то писать на фронт, просто чтобы спросить. К тому же, не ей одной может быть это нужно, насколько она знала, политическое руководство тоже упустило дивизию из виду. — Серёжа, ты напиши, пожалуйста. И скажи, если твой Павка что-то ответит, — она сжала в своих ладонях его руку. А Брузжак не знал куда себя деть от радости. Мало того, что идея оказалась неплохой, так ещё и Рита выглядит так, словно он пообещал ей самолично освободить всех рабочих Польши. А может быть и всего мира. В этот же день, едва добравшись до бумаги, он написал Корчагину письмо, в котором спрашивал, не слышно ли что-то о шестой дивизии. Правда, в своем послании он умолчал о том, зачем ему вдруг понадобилась эта информация. Говорить про Риту Устинович совсем не хотелось, даже Павлу, да он и не знал, что сказать.