The Lord's Treasure

В спальне моей тихо, лишь воск оплывает на серебре подсвечников, да ветер за оконным стеклом шепчет о просторах. Ночь уже глубока, и даже звезды над Староместом, кажется, притушили свой свет, внемля моей молитве. Здесь, на коленях перед алтарем Семерым, я ощущаю себя лишь смертным. Спина пряма, ладони сомкнуты на эфесе меча, что стоит предо мной, будто страж и символ моего долга. Но сердце мое, как и ночь, полно теней. Взываю к Отцу, чей лик суров и справедлив. Ты, несущий правосудие, взгляни на меня. Прошу не за себя, ибо я грешен и недостоин. Но за дом мой, за башню предков, что возносится к небу, как наша гордыня. Пусть враги, что замышляют козни против Хайтауэра, узрят Твою длань и отступят. Даруй мне силу и мудрость для тех решений, что тяжелы не по годам, а по сути своей. Затем обращаю взор к Матери, милосердной и всепрощающей. Защити мою жену, даруй ей покой и здоровье. Она — опора моя в мире сем, тихая гавань, чья святость омывает мои грехи. Пусть она не ведает горечи сомнений, что гложут меня. И прошу Тебя, Владычица, за сына моего. Направь его стопы на путь истинный, огради от юношеской глупости и научи доблести, коей достоин наш род. Если я и совершаю поступки, что могут быть превратно истолкованы Тобой, пусть кара ляжет лишь на меня, но не на невинных. Кузнецу, что кует судьбы и характеры, я вверяю братьев своих. Пусть руки их будут тверды, а помыслы чисты. Ибо род наш силен лишь единством, как сталь крепка в сплетении множества волокон. Сделай так, чтобы они не знали соблазна предать или оступиться, даже когда соблазн шепчет им на ухо. Старцу, чьи дни сочтены и чья мудрость бесценна, я шепчу благодарность за дар разума. Позволь мне различать добро и зло, видеть истину там, где другие видят лишь выгоду, и хранить тайны, которые доверены мне по праву рождения. Воин, чей меч остр, а цель ясна, прими мою молитву о победе. Я готов идти в бой, но прошу лишь об одном: пусть кровь, пролитая во имя порядка, будет оправдана перед Тобой. Если я вынужден носить маску и гнуть линию, чтобы удержать мир в своих стенах, пусть это послужит Твоей высшей цели. Прекраснейшей Деве, чья чистота — упрек всем нам, я молю о свете. Огради дом мой от скверны плотских желаний, что мучают плоть, и от темных замыслов, что рождаются в глубинах разума. Я прошу прощения за мысли мои, что могут оскорбить Твою непорочность. Я знаю, что слаб. И наконец, к Незримому взываю я. Ты, кто видит меня насквозь, в ком нет тьмы и лукавства. Ты знаешь, что я молюсь не о мире во всем Староместе, но о мире внутри меня самого. Ты знаешь, что я свято блюду законы, пока они служат мне, и переступаю их, когда они встают на пути. Ты знаешь, что моя набожность — лишь щит, за которым я прячу свою волю. Слава Отцу, и Матери, и Кузнецу, и Деве, и Воину, и Старцу, и Незримому. Ныне и во веки веков. С этими словами я касаюсь губами холодного камня алтаря. Слышу, как догорает свеча, и тяжелый запах воска смешивается с ароматом ладана. Поднимаюсь с колен и медленно, нехотя, я оборачиваюсь. Моя постель залита лунным светом, и на простынях, изогнувшись, словно змей, покоящийся на солнце, лежит он. Мой племянник. Дейрон Таргариен. Ему всего шестнадцать, серебряные волосы разметались по подушке, обнажая бледную шею. Тонкая рука небрежно откинула край одеяла, и я вижу полуобнаженное юное тело, которое так манит к себе во тьме. Губы его чуть приоткрыты, и в свете луны он кажется небожителем, сошедшим с картин, что вешают в септах, но грешным, слишком грешным. Я смотрю на него, и слова молитвы, что только что срывались с моих уст, кажутся мне горькой насмешкой. Ибо только что я молился Семерым, а сейчас я иду в постель к своему племяннику. Я ступаю по каменному полу босыми ногами, холод проникает в ступни, но я почти не чувствую его — все мое существо приковано к фигуре, что покоится в моей постели. К лунному серебру его волос и бледному изгибу плеча, что открыт взору. Подхожу ближе, и тени в комнате расступаются, будто узнавая своего хозяина. Простыни сбились у его бедер — во сне он мечется, этот юный дракон, даже в грезах не находя покоя. Я осторожно опускаю край ткани, совсем чуть-чуть, чтобы увидеть то, что скрыто. Лунный свет скользит по его коже, и на ней — мои пальцы. Багровые, уже начавшие синеть отпечатки, что оставил я сам, прежде чем он провалился в сон. На боку, на ребрах — вот здесь моя ладонь сжимала его, притягивая к себе. На бедре — следы от пальцев, которыми я удерживал его, когда он пытался выскользнуть из моих объятий. Я смотрю на эти знаки, и в груди ворочается что-то тяжелое. Тишина в комнате давит, свеча догорает на алтаре, и я слышу, как воск капает на серебро. — Если бы Семеро не хотели, чтобы я делал это, они не послали бы мне тебя. Я в этом не виноват. Виноват тот, кто искушает. Виноват тот, кто протягивает руку, кто смотрит так, что кровь закипает в жилах. Виноват тот, кто обладает телом столь прекрасным, что оно — как яд, проникающий под кожу, как отрава, которую нельзя не выпить. Я не виноват. Я всего лишь мужчина, лишь смертный, чья плоть слаба, а дух устал от бремени власти. Снова смотрю на него. Дейрон спит, и во сне его лицо разгладилось, утратив ту дерзкую уверенность, что так часто пленяет меня днем. Сейчас он выглядит... иначе. Младше моего сына на три года. Я думаю об этом, и внутри что-то сжимается. Мой сын — уже мужчина, уже воин, носит оружие и говорит о долге. А этот... этот спит, поджав колени к груди, и кажется совсем ребенком. Дитя, которое забралось в постель к взрослому мужчине, ища тепла или защиты. Невинное дитя. Но я гоню эту мысль прочь. Сжимаю челюсти и говорю себе громче, чтобы ночь слышала: — Это только оболочка. Только тело. Плоть и кровь, которую Семеро создали для того, чтобы она служила. Но не ребенок смотрит на меня из-под этих длинных ресниц. Не ребенок улыбается мне той улыбкой, от которой темнеет в глазах. Не ребенок кладет мою ладонь себе на грудь, когда я пытаюсь уйти. Дети не умеют искушать. Ребенок смотрел бы с доверием, с чистотой, с той глупой наивностью, что не ведает о том, что творится в душах мужчин. А Дейрон... Дейрон смотрит с вызовом, с знанием, с той древней мудростью, что не дается годами, но дается кровью драконов. Он знает, что делает, знает, на что смотрит, когда раздевает меня взглядом. Он знает, чего хочет, когда изгибается подо мной. Значит, не ребенок он. Значит, это не дитя, которое надо защищать, он... искуситель. Тот, кто послан, чтобы испытывать меня, тот, кто сам выбрал эту роль. Я делаю вдох, и воздух в груди становится горячим. А значит, и греха в этом нет. Нет греха, если обе стороны знают, нет греха, если тот, кто принимает, — сам желает, нет греха, если боги допустили, а он, Дейрон, не противится, а манит. Я отбрасываю простыню окончательно. Нагота его открывается мне вся, и я смотрю на эту бледную кожу, на изломанную линию позвоночника, на округлость бедер, что так и просятся под ладонь. Дыхание становится тяжелым. — Ты послан мне, — шепчу я, наклоняясь над спящим. — Ты послан, чтобы я взял тебя. И я возьму. Я стягиваю с себя одежду. Ткань шелестит, падая на пол, и холод ночного воздуха касается моей кожи, покрытой испариной. Я уже почти готов лечь рядом, прижаться к этому теплому телу, ощутить его дыхание на своей груди. Но сначала поправляю подушку, моя ладонь скользит под мягкую ткань, чтобы взбить ее, и вдруг пальцы натыкаются на что-то твердое. Я замираю. Пальцы смыкаются вокруг предмета, и я вытаскиваю его на свет. Деревянная фигурка, лошадь. Криво вырезанная грива, одна нога сломана и склеена. Смотрю на нее, и что-то темное поднимается из глубины моего нутра. Сую руку под подушку снова и нахожу еще одну. И еще. Целая горстка — дракон с отбитым крылом, рыцарь без меча, маленький олень с неровными рогами. Все они здесь, все, что я вырезал для него собственноручно долгими вечерами, когда он был еще мал и смотрел на меня с обожанием. Все, что я приказал ему никогда больше не доставать. Потому что он ведь не ребенок. Я же сказал ему, он больше не дитя, чтобы играть в игрушки. Он мужчина, почти взрослый, и ему должно быть стыдно за эту детскую слабость. Я резал эти фигурки для мальчика, которого больше нет. Тот мальчик умер, когда Дейрон впервые посмотрел на меня так, как смотрит сейчас. С той дьявольской искоркой, что превращает ребенка в искусителя. Но он не послушался. Он спрятал их, да. Но не выбросил. Он хранил их, как сокровище, под подушкой, на которой спит в моей постели. Как будто он все еще тот невинный птенчик, что бегал за мной по башне и просил рассказать сказку. Злоба затапливает меня. Горячая, удушающая, красная. Она разливается по жилам, сжимает горло, и я смотрю на спящего мальчика — на его безмятежное лицо, на полуоткрытые губы, на длинные ресницы, что отбрасывают тени на бледные щеки. Убить его. Мысль приходит мгновенно, острая, как кинжал. Я сжимаю в руке деревянную фигурку, и костяшки пальцев белеют. Вот оно решение. Одно движение, одно нажатие — и все закончится. Не будет Дейрона, а значит не будет греха. Не будет этого постоянного жара в крови, этой зависимости, которая делает меня слабым, которая заставляет меня молиться и каяться, а потом снова брать его в свои руки. Он — живое напоминание. Напоминание о том, кем я был. Напоминание о моем падении, которое я так тщательно скрываю за благочестивыми речами и молитвами перед алтарем. Я могу. Я хочу. Сейчас, прямо сейчас. Просто сжать его горло, пока он спит. Он даже не проснется, не успеет испугаться. Он просто перестанет дышать, и я наконец стану свободен. В моей голове уже звучит оправдание: это было бы милосердие. Я освободил бы его от этого греха и себя заодно. Но потом Дейрон всхлипывает. Звук, похожий на скулеж раненого зверька. Его лицо искажается во сне, брови сдвигаются, и он поворачивает голову, ища что-то. — Папа... мама... Голос его тонкий, детский, почти неразборчивый. Он зовет их, тех, кого давно лишился. Я слышу этот зов почти каждую ночь, когда он спит в моей постели. И злоба в моей груди... тает. Не сразу. Сначала она сопротивляется, пытается удержаться, но звук его голоса — такой беспомощный, такой потерянный — разбивает ее, как камень разбивает тонкий лед. Деревянные фигурки выпадают из моей руки и с глухим стуком падают на пол. Я не смотрю на них, только на него. На мальчика, который зовет маму и папу. На мальчика, который прячет игрушки под подушкой, потому что не может с ними расстаться. Я притягиваю его к себе, обнаженное тело, теплое и мягкое, прижимается к моей груди. Он всхлипывает еще раз, но уже тише, и его руки сами находят меня, обхватывают, прижимаются, ища защиты. Я обнимаю его, чувствую, как бьется его сердце — спокойно, ровно. Как пахнут его волосы чем-то сладким. Дыхание его постепенно выравнивается, успокаиваясь от моего тепла. И мысли об убийстве уходят, исчезают, будто их и не было. Зачем мне убивать его? Это ведь грех. Великий грех перед Семерыми — отнять жизнь, которую они даровали, это было бы непростительно. Я не хочу быть убийцей, не хочу нести на душе кровь этого мальчика. Нет, есть иной путь. Ведь я могу заслужить прощение богов по-другому. Я могу давать ему тепло, успокаивать по ночам, когда он зовет покинувших его. Охранять сон и согревать тело, не давать ему просыпаться в слезах и одиночестве. Разве это не добрый поступок? Разве не милосердие — быть тем, кто держит его, когда мир вокруг холоден? Я дарю ему то, чего он лишен — заботу, близость, ощущение, что кто-то есть рядом. Даже если цена этого — мой грех, который я готов понести. — Спи, маленький, я буду здесь. Он вздыхает во сне, и прижимается ко мне еще крепче. Я чувствую, как его дыхание становится глубже. И я улыбаюсь в темноте. Это хороший поступок. Я несу ему утешение, а не боль. Семеро увидят это. Они поймут и простят меня. Потому что я ведь не виноват. Я просто забочусь о нем. Я просыпаюсь от движения. Тонкого, почти неуловимого — тело под моей рукой пытается выскользнуть, как угорь из пальцев рыбака. Я еще не открыл глаз, но уже знаю: он. Дейрон, он пытается уйти. Сквозь сон, сквозь тяжелую пелену утренней дремоты, я чувствую, как его спина отрывается от моей груди, как он осторожно приподнимает мою руку, стараясь не разбудить меня. Хитрит, думает, я сплю. Но я не сплю. Моя рука смыкается на его запястье, и я дергаю его обратно. — Ну-у, дядя, — раздается его голос, сонный и смешливый, полный той утренней легкости, что бывает только в первые мгновения после пробуждения. — Отпусти, мне холодно. — Я согрею, — бормочу я, притягивая его к себе. Мой голос хриплый и невыспавшийся. Он смеется, этот маленький дракон. Звонко, как колокольчик, и я чувствую, как вибрация его смеха проходит сквозь его тело в мое. Он извивается, пытаясь высвободиться, но я подминаю его под себя, наваливаясь сверху. Он не сопротивляется по-настоящему, просто играет. — Дядя, — говорит он снова, уже серьезнее, и его ладонь ложится на мою щеку, теплая, маленькая, она касается моей небритой кожи. — Мне правда нужно идти. Солнце еще только начинает пробиваться сквозь тяжелые шторы, разливая по комнате бледный, молочный свет, раннее утро. Слишком раннее. — Куда? — мой голос звучит резче, чем я хотел. Внутри уже поднимается что-то темное, колючее. Раздражение, что он хочет уйти, что он вообще думает о чем-то другом, кроме меня. Дейрон улыбается, и в этой улыбке — та самая дерзость, от которой у меня темнеет в глазах. Он знает, как на меня действует эта улыбка и пользуется этим. — Я обещал Лионелю, — говорит он просто, будто это что-то само собой разумеющееся. Будто это не должно вызывать во мне ничего, кроме одобрения. — Покатать его на Тессарион. Он так давно просил, а у меня все времени не было. Сегодня хорошая погода, ветер попутный... Лионель. Имя моего сына падает в мою грудь, как камень в тихую воду, круги расходятся, и я чувствую, как внутри все сжимается. Злоба поднимается, такая же липкая и горячая, как и ночью, когда я нашел эти проклятые игрушки. — Зачем так рано? — перебиваю я. Голос мой тверд, в нем слышатся стальные нотки, которые Дейрон уже научился различать. — Восход солнца только занялся, он может подождать. Дейрон смотрит на меня с легким укором. Глаза у него ясные, чистые, будто он и не провел ночь в моей постели, будто все, что было между нами, — лишь сон. — Ты слишком загружаешь своего сына, дядя, — говорит он спокойно. — У Лионеля занятия с мейстером, потом он должен присутствовать на советах, потом тренировки с твоими рыцарями... Единственное время, когда он свободен — это раннее утро. До того, как ты проснешься. Я хочу подарить ему хоть один час радости. Я смотрю на него, и в груди у меня бушует пламя. О ком он заботится? О моем сыне? Он думает о Лионеле? Он встает с моей постели, отрывается от меня, чтобы покатать на драконе моего сына? Эта мысль жжет меня изнутри. Ревность. Она ядовитая, она заполняет каждую клетку моего тела. Я не могу выносить, когда Дейрон смотрит на кого-то еще, когда он думает о ком-то еще, дарит свое время, улыбку, свою драконью милость. Я прижимаю его к кровати сильнее, и мое лицо оказывается совсем рядом с его лицом, я чувствую его дыхание. — Ты думаешь о нем, — говорю я тихо, и в этом шепоте звучит угроза. — Ты думаешь о моем сыне, когда лежишь в моей постели? Дейрон не пугается, он знает меня. Он видел меня в гневе и в ласке. — Я думаю о тебе, дядя, — говорит он, и его пальцы касаются моего подбородка. — Всегда. Но Лионель — твой сын. Я делаю это ради тебя. Чтобы он вырос добрым мужчиной. Чтобы он помнил, что его отец дает ему свободу хотя бы в малом. Он умеет говорить, я знаю это. Он умеет обводить меня вокруг пальца, превращать мою злобу в нежность, превращать мою ревность в благодарность. Я смотрю на него, и этот его довод звучит почти разумно. Почти. Я отпускаю его с неохотой, как голодный зверь, который не хочет отдавать добычу. Дейрон тут же скользит в сторону, садится на край кровати, и я вижу его обнаженную спину, и на ней — мои следы, свежие, еще розовые, которые я оставил прошлой ночью. — Когда ты вернешься? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он смотрит на меня через плечо, и в его глазах — обещание. — Как только мы закончим, дядя. Я приду к тебе, обещаю. Он натягивает свою тунику, скрывая от меня свое тело, и я смотрю на него, сжимая простыни в кулаках. Внутри меня все еще бурлит злоба, но я заставляю себя молчать. Я не покажу ему, как сильно это задевает меня, не покажу ему свою слабость. Дейрон выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь, и я остаюсь один, в пустоте, которая всегда приходит после того, как он оставляет меня. Мои пальцы нащупывают на полу деревянную фигурку лошади, которую я выронил ночью. Я сжимаю ее в ладони, и дерево врезается в кожу, оставляя след. Семеро, зачем вы послали мне его? Зачем вы сделали меня таким? Я закрываю глаза, и перед ними все еще стоит его улыбка. Улыбка, которую я должен делить с моим сыном. Ненавижу его за это. Смотрю на закрывшуюся дверь, и в груди моей разливается пустота. Холодная, тягучая, она заполняет каждую впадину, каждую щель между ребрами. Я слышу, как затихают его шаги за дверью. И мысли приходят, они незваные, они липкие, обволакивают разум, как паутина. Лионель, мой сын. Ему почти двадцать. Он высок, статен, в нем течет моя кровь — кровь Хайтауэров, гордая и благородная. Он мой наследник, мое продолжение, моя плоть и кровь. И Дейрон... Дейрон просто обманывает меня. Он сказал, что хочет покатать Лионеля на драконе, что делает это ради меня, чтобы мой сын вырос добрым. Все это ложь. Он идет к моему сыну не затем, чтобы кататься на драконе, а потому, что я уже не нужен. Он насытился мной и ищет свежей плоти. Потому что он — Таргариен, а они все одинаковые, эти драконьи отродья — им всегда мало, им всегда нужно больше, они пожирают все, до чего могут дотянуться. Я сжимаю простыни в кулаках, и пальцы мои дрожат. Вскочить, догнать его, схватить за руку, прижать к стене и спросить: что ты задумал? Я имею на это право. Он мой. Он моя ноша, моя ответственность, моя... моя собственность. Он не имеет права делать это, не имеет права уходить от меня к другому, к моему собственному сыну. Мысль обжигает. Я вижу их вместе — Дейрон, смеющийся, запрокинув голову, его серебряные волосы развеваются на ветру и Лионель, сидящий рядом, смотрящий на него с той же жадностью, с какой смотрю я. Я вскакиваю с постели, ноги мои касаются холодного камня, но я не чувствую холода. Я уже у двери, рука тянется к ручке, но я замираю. А что, если я прав? Что, если он уже соблазнил его? Он соблазнил меня. Меня — взрослого мужчину, лорда Хайтауэра, человека, который видел войны и интриги, который знает цену словам и жестам. Он соблазнил меня так легко, так искусно, что я даже не заметил, как пал. А что тогда Лионель? Мой сын, который еще не знает, как тяжелы бывают искушения, который не привык бороться с темной стороной своей души. Он — молодой, горячий, он еще не закален жизнью как я. Конечно, он не смог бы держаться так долго. Он бы сдался сразу, при первом же взгляде этих фиалковых глаз, при первой же улыбке этого драконьего отродья. Я отшатываюсь от двери, будто обжегшись. Ноги сами несут меня обратно — к алтарю. К Семерым, к единственной надежде на спасение. Падаю на колени перед деревянными фигурами, и доски больно врезаются в кости. Грудь моя ходит ходуном, дыхание сбито. Я не молюсь теперь — я взываю. — Семеро! — шепчу я, и голос мой срывается на хрип. — Взгляните на меня! Неужели безумие Таргариенов перешло на меня? Неужели я пал так низко, что мысли мои стали чернее ночи? Я смотрю на лики богов, и они безмолвны. Их деревянные глаза смотрят на меня с вечным укором, но они молчат. Они всегда молчат. Я должен сам найти ответ. И я нахожу его. Это не я, не моя вина. До того, как я связался с Дейроном, со мной такого не было. Я был спокоен, рассудителен. Я молился каждую ночь, я заботился о доме, о жене, о сыне, о братьях. Я никогда не чувствовал такой злобы, ненависти. Такой всепожирающей ревности, которая сжирает меня изнутри, которая заставляет меня видеть врага в собственной крови. Это он, Дейрон. Он сделал это со мной, отравил мой разум, поселился в моей голове, в моем сердце, в моем теле, и теперь я не могу отличить свои мысли от его козней. Это его безумие, его драконья кровь, проклятая природа перелилась в меня через каждое прикосновение, через каждый поцелуй, через каждую ночь, проведенную вместе. Это он — белокурый демон. Тот, кто принял облик ангела, чтобы соблазнить меня и погубить мой дом, он хочет не меня — он хочет разрушений. Он хочет посеять раздор между мной и моим наследником, столкнуть нас лбами, чтобы мы уничтожили друг друга, а он стоял бы в стороне и смеялся. Поднимаю глаза к Семерым. — Я не хотел этого, — шепчу я. — Я не хотел чувствовать эту ненависть, не хотел ненавидеть собственного сына. Это все он, демон, которого вы послали мне для испытания. Шепчу снова, громче, настойчивее: — Это он, проклятый Таргариен. Драконье отродье. Он сделал меня таким. И я верю в это. Я поднимаюсь с колен и смотрю в окно. Солнце уже поднялось выше, и я вижу далеко в небе силуэт дракона — Тессарион. Они вместе, в небе. Там, где я не могу достать. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пока они кружили в небесах, пока мой сын касался того, что принадлежит мне, пока демон смеялся и запрокидывал голову, наслаждаясь свободой, которую я ему дал — я стоял у окна и составлял план. Когда он вернется, он пойдет искать меня. Он всегда говорит, как скучает, когда не рядом со мной. Как его сердце тоскует по моему голосу, как ему не спится без моего тепла. Теперь я понимаю: он все время врал мне. Каждое слово, вздох, ласка — все это была ложь. Он просто играл со мной, как кошка играет с мышью. Знал, как меня обвести вокруг пальца, что я поведусь на его невинные глазки и сладкие речи. И я повелся. Я, лорд Хайтауэр, мужчина, переживший войны и заговоры, пал перед этим мальчишкой, как глупый юнец. Но больше этого не будет. Я пошел в септу, где боги точно меня услышат. Не в мою спальню, где стены запомнили наши стоны, нет. Я пришел в главную септу Хайтауэра — туда, где сотни лет молились мои предки, где камни пропитаны благочестием и святостью, вот там все и закончится. — Оставьте меня, — сказал я, и голос мой звучал ровно. — Я буду молиться весь день. Септоны переглянулись, они знали меня — набожного, благочестивого Ормунда Хайтауэра, который никогда не пропускает вечерней молитвы. Они поклонились и ушли, их сандалии зашаркали по каменному полу, и дверь за ними закрылась с глухим стуком. Я остался один. Здесь было сумрачно, как в пещере, свет давали только сотни свечей, что горели у подножия статуй, и разноцветные лучи, проникавшие через витражи. Они падали на пол цветными пятнами — красными, синими, золотыми — и дрожали в неподвижном воздухе. Алтарь я освободил от всех свечей и подношений, убрал цветы, что обычно возлагали верующие. Я сдвинул в сторону золотые чаши и серебряные подсвечники, остался только голый камень, готовый принять то, что я должен ему отдать. Я встал на колени перед алтарем и стал ждать. Тишина давила, я слышал, как бьется мое сердце — как колокол. Я слышал, как дышит септа — старыми камнями, воском, ладаном. Я смотрел на лик Отца, суровый и неподвижный, и шептал: — Услышь меня, избавь меня от этого безумия. Дверь скрипнула. Легкие шаги — мягкие, почти неслышные. Я не обернулся сразу, дал ему время войти. Я медленно обернулся и увидел его. Дейрон стоял возле двери, и луч солнца из витража падал прямо на него. На его серебряные волосы был надет венок из полевых цветов. Ромашки, колокольчики, васильки — переплетенные тонкими стеблями, они лежали на его голове, как корона. И в этом свете, с этим венком, он казался небожителем, невинным ангелом, сошедшим с небес. Но я знал правду. Он сделал это намеренно, знал, что я буду смотреть на него. Он знал, что этот венок заставит меня вспомнить о его молодости, о его кажущейся чистоте, что это оружие против меня — сделать так, чтобы я пожалел его. Чтобы я увидел в нем дитя, а не ту тварь, что за моей спиной трахается с моим сыном. Но меня не провести больше. — Дядя, — позвал он тихо. Голос его был мягок, почти робок. — Я искал тебя. Он сделал шаг вперед, и его туника колыхнулась. Я заметил, что на его плече — след, тот, что я оставил прошлой ночью. Свежий, еще багровый, он не пытался скрыть его, хотел, чтобы я видел, чтобы я вспомнил, что он мой. — Что ты делал? — спросил я, голос мой звучал глухо в каменных стенах септы. Он улыбнулся — той своей дьявольской улыбкой, от которой у меня всегда темнело в глазах. — Ты же знаешь, я катался с Лионелем. Он так радовался, дядя! Он даже кричал, когда мы взлетали... — Замолчи, — сказал я, и мой голос ударил о камни, как бич. Дейрон замер, его улыбка дрогнула, но не исчезла полностью, смотрел на меня с удивлением — или притворялся, что удивлен. — Дядя? Что случилось? Я поднялся с колен и выпрямился во весь рост, моя тень упала на него — огромная, темная, закрывающая собой разноцветные пятна света. — Ты думал, я не узнаю? — сказал я тихо. — Ты думал, я настолько слеп, что не вижу твоих игр? Он моргнул, губы приоткрылись, и я видел, как он лихорадочно соображает, какую ложь сказать сейчас. Какую новую уловку придумать, чтобы обвести меня вокруг пальца. Я не дал ему ответить, мои руки схватили его за ворот рубашки, и я рванул ткань в стороны. Тонкий лен затрещал и разошелся по шву, открывая его тело — бледное, беззащитное в полумраке септы. Дейрон вскрикнул, звонко, испуганно. Звук ударился о каменные своды и заметался между статуями Семерых. Я смотрел на его грудь, на его живот, на ключицы — и искал. Искал следы чужого прикосновения. Их не было. Только мои отметины, багровые пятна на ребрах, синяк на плече, следы моих пальцев на талии. Все, что я оставил прошлой ночью, все, что я выжег на его коже своим желанием. Но это ничего не значило. Он мог быть осторожным, мог скрывать, приказать Лионелю не оставлять следов. Драконья кровь учит их лжи и хитрости с пеленок. — Пожалуйста, дядя... — голос его дрожал. Дейрон смотрел на меня снизу вверх, прикрывая руками обнаженную грудь, и в его глазах блестели слезы. — Что ты делаешь? Это только испытывало меня, он хотел, чтобы я сжалился, увидел в нем ребенка и отпустил. Знал, что я всегда поддаюсь на его слезы. Но я должен быть сильным, дал слово Семерым, что сегодня все закончится. Я схватил его за руку — тонкую, хрупкую, с торчащими косточками запястья — и дернул к алтарю. Он споткнулся, но я не дал ему упасть, потащил его вперед, и его босые ноги зашаркали по холодному камню. — Дядя, мне больно! — крикнул он, но я не слушал. Он не вырывался, знал, что не победит в силе. Он был мальчишкой — стройным, легким, как перо, я мог сломать его одним движением. — Я ничего плохого не сделал, — сказал он, когда я толкнул его к алтарю, голос его был тихим, умоляющим. — Только катался с Лионелем, только это. Соврал. Я начал сдергивать с него остатки одежды — штаны, которые держались на бедрах лишь чудом. Он не сопротивлялся, только смотрел на меня, широко раскрытыми фиалковыми глазами, и слезы текли по его щекам. Я оторвал его от земли, он был легким — пушинка, драконье отродье, которое даже не весит ничего, усадил его на алтарь, на голый камень. Он попытался сесть, но я толкнул его на спину, голова ударилась о камень, и он вскрикнул. Я видел, как его грудь вздымается — быстро, прерывисто, как слезы стекают по вискам к серебряным волосам. Нужно было делать все быстро, он очень хитер. Мог заговорить меня, улыбнуться, сказать что-то, что разрушит мою решимость. А я — я милостив, слишком милостив. Поэтому я должен был сделать это сейчас, пока еще мог. Я достал нож. Маленький, острый, с костяной рукояткой. Тот самый, которым я вырезал для него игрушки. Глаза мальчика расширились. Он увидел нож и задрожал. Мелкая дрожь пробежала по его телу — от плеч до пальцев ног, губы побелели, и он открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. А потом он заплакал, по-настоящему. Не так, как плачут, когда хотят разжалобить, а так, когда видят смерть. — Пожалуйста, дядя, — заскулил он. Голос его срывался, захлебывался слезами. — Мне страшно, пожалуйста, не надо. Я не хочу умирать, мне так страшно... Слезы текли по его лицу, заливая глаза, нос, щеки. Он смотрел на меня с таким ужасом, что у меня сжалось сердце. Смотрел так, как смотрел в детстве, когда ему снились кошмары, как смотрит доверчивый ребенок на того, кого любит больше всех на свете. Я занес нож. Мгновение — и все закончится. Но он поднялся. Он сделал это быстро — резко, как змея, но не для того, чтобы напасть. Он просто поднялся, бросился ко мне, и его руки обхватили меня за шею, прижался ко мне всем телом — голым, холодным, мокрым от слез, вцепился в меня, как утопающий в спасительную ветку. — Дядя, не надо, — всхлипывал он, уткнувшись носом в мою грудь. — Я люблю тебя, я не хочу умирать. Прошу, я больше не буду... я не буду... я все сделаю, что скажешь, только не надо... Он обливал меня слезами, его тело дрожало, и я чувствовал, как бьется его сердце — бешено, испуганно, как у пойманного зверька. Он был так беспомощен, так по-детски беззащитен. Прямо как тот мальчик из прошлого. Я помню, как он впервые пришел в мою башню — маленький, напуганный, потерянный, плакал по матери, так же, как сейчас, и я прижимал его к себе и шептал, что все будет хорошо. Он не изменился, все тот же мальчик. Моя рука с ножом опустилась, как будто кто-то невидимый взял меня за запястье и отвел в сторону. — Я не буду, — прошептал я. Голос мой звучал чужо, надломленно. — Не плачь, я не сделаю тебе больно. Он всхлипнул громче, еще крепче прижимаясь ко мне. Я целовал его заплаканное лицо. Слезы были солеными на моих губах, но я пил их, как драгоценное вино, мои поцелуи ложились на его влажные щеки, на дрожащие веки, на кончик носа, на уголки губ, которые все еще подрагивали от рыданий. Может, я и испугал его, довел его до этого ужаса, до этих слез. Но ведь в моих силах и исправить это, разве не в этом суть милосердия — согрешить и покаяться, ударить и исцелить? Гладил его по волосам — серебряным, спутанным, с вплетенными в них полевыми цветами. Ромашки и васильки осыпались на мои пальцы, пахли летом и свободой. Я гладил его по спине — по тонкой, хрупкой спине, где под кожей проступали позвонки, как четки, водил ладонью по его лопаткам, по позвоночнику, по пояснице, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из его тела. — Тихо, дитя, — шептал я, касаясь губами его виска. Его руки все еще цеплялись за меня. Пальцы сжимали ткань так сильно, что костяшки побелели. Он прижимался ко мне, ища защиты у того, кто только что хотел его убить. И это странное доверие — или отчаяние — разрывало мне сердце. И тогда меня озарило. Именно здесь, на этом самом алтаре, перед ликами Семерых, в этом священном месте, где я готовился принести жертву, — все тени отступили. Сомнения рассеялись, как туман под лучами утреннего солнца, я понял с ясностью, которая не оставляла места для вопросов. Это не грех. Это не падение, не проклятие. Это моя награда. Я поднял глаза к статуям. К Отцу, к Матери, к Воину, к Деве. Они смотрели на меня, и в их каменных лицах я не видел больше укора. Только одобрение. Только понимание. Они знали. Они всегда знали. Это подарок от богов, за то, что я благочестивый, мою веру, молитвы, за мои ночные бдения на коленях перед алтарем. За то, что я нес свой крест, управлял домом, защищал своих людей, любил свою жену и воспитывал сына. Боги видели мои страдания и мою праведность, они решили вознаградить меня. Разве может грех или наказание выглядеть вот так? Я посмотрел на мальчика в своих руках, на его заплаканные глаза, на его дрожащие губы, на его обнаженное тело, прижатое к моему, на его серебряные волосы, пахнущие ветром и цветами, на его руки, которые вцепились в меня, как в единственное спасение. Конечно нет, если бы боги хотели наказать меня, они послали бы болезнь, смерть, позор, разрушение моего дома. Но не это, не этого сладко пахнущего мальчика, который дрожит в моих объятиях и шепчет мое имя. Это благословение. Я хотел засмеяться от своей дурости. Как я мог не видеть этого раньше? Как я мог мучить себя сомнениями, когда ответ был так прост? Все эти ночи на коленях, все эти просьбы о прощении, все эти молитвы — и все это время Семеро смотрели на меня и улыбались. Они ждали, когда я пойму. Я не грешник. Я избранный. Я отвел его лицо от своей груди, он поднял на меня глаза — красные, опухшие от слез, но уже не такие испуганные, смотрел на меня с той смесью страха и надежды, которая всегда сводила меня с ума. — Прости меня, — сказал я, и голос мой был мягок, как шелк. — Я был глупцом, чуть не лишился самого дорогого, что у меня есть. Я наклонился к нему и поцеловал его в губы, так, как целуют святыню. Он замер на мгновение, а потом его губы ответили — робко, неуверенно, но ответили. Руки поднялись к моей шее, и он притянул меня ближе, и я почувствовал, как его слезы смешиваются с нашим поцелуем, как его тело расслабляется, доверяясь мне. Я оторвался от его губ и посмотрел в глаза. — Ты — моя награда, — сказал я. — Ты слышишь меня, Дейрон? Семеро послали тебя мне. Они хотят, чтобы я любил тебя. Чтобы я заботился о тебе и никогда не отпускал. Он моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то — непонимание? сомнение? — но он быстро спрятал это за улыбкой. — Я рад, дядя, — прошептал он. — Я так рад... Прижал его к себе и почувствовал, как его сердце бьется рядом с моим, его дыхание согревает мою шею, а пальцы перебирают мои волосы. Я стоял на коленях перед алтарем, держа в объятиях обнаженного мальчика, и смотрел на лики Семерых. И я улыбался. Потому что теперь знал правду, я — тот, кого боги благословили своим величайшим даром. И я буду любить этот дар, буду хранить его, буду защищать его от всего мира — даже от него самого. Даже от моего сына. Особенно от моего сына. Я уложил его обратно на алтарь. Голый камень был холоден под его спиной, и он вздрогнул, когда кожа коснулась твердой поверхности. Я видел, как по его телу пробежала дрожь, но он не пытался сбежать, смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах уже не было страха — только доверие. Мои колени упирались в священный камень, тот самый, на котором сотни лет возлагали дары мои предки. Теперь вместо золота и благовоний на алтаре лежал он — обнаженный, трепещущий, мой. Я склонился над ним и поцеловал его грудь, впадину между ключиц, каждый дюйм его тела, что открывался моим губам, был моим. Касался его кожи, вдыхал запах — смесь слез и полевых цветов из венка, что все еще лежал у изголовья алтаря. — Ты мой, — прошептал я, касаясь губами его бедра. — Ты слышишь? Никто не посмеет даже взглянуть на тебя. Потому что ты принадлежишь мне. Боги отдали тебя мне. Я перевернул его на живот не спрашивая разрешения. Он подчинился — легко, податливо, и это подчинение, добровольное и даже радостное, разжигало во мне огонь. Мальчик лежал на священном камне лицом вниз, его серебряные волосы разметались по алтарю, смешиваясь с лепестками цветов, что я смахнул в сторону. Я смотрел на него, на изгиб его позвоночника, на ямочки в нижней части спины, на мягкую линию его бедер. Он был прекрасен. Как жертвенный агнец, дар, который боги возложили на алтарь для меня. Я наклонился ниже и коснулся губами его поясницы. Он вздрогнул, пальцы, сжавшие край алтаря, побелели от напряжения, выдохнул — тихо, протяжно, и этот звук отразился от каменных сводов септы, ударился о статуи Семерых и вернулся ко мне эхом. — Дядя... — прошептал он, и в этом шепоте слышалось уже не напряжение, не испуг. Только предвкушение. Я продолжал, медленно кушая каждый его вздох, каждую дрожь, пробегающую по его телу, касался его кожи губами, языком, я слышал, как его дыхание сбивается, как он кусает губу, пытаясь сдержать стоны, и это подстегивало меня сильнее всякого вина. — Так хорошо, — выдохнул он, и голос его сорвался на стон. Я видел, как его спина выгибается дугой, как он подается назад, навстречу мне, как его бедра приподнимаются, ища большего. Его руки скользили по холодному камню алтаря, пальцы царапали поверхность, и он что-то шептал — мое имя, молитвы, бессвязные слова. Я продолжал, пока он не начал извиваться подо мной, пока его дыхание не стало прерывистым, пока его тело не начало бить мелкая дрожь. — Дядя, пожалуйста... — застонал он. — Я не могу... Я опустил голову ниже, и мое дыхание коснулось его входа. Он замер, и я чувствовал, как его тело напряглось в ожидании. Я провел языком по его сокровенному месту — медленно, едва касаясь, пробуя его на вкус. Он был солоноватым, терпким, и этот вкус пьянил меня. — Ах... — выдохнул он, и его голос сорвался на стон. Я повторил движение, на этот раз чуть сильнее, чувствуя, как он подается назад, навстречу моему языку, обхватил его бедра руками, притягивая его ближе, и начал водить языком по кругу, медленно, лениво, наслаждаясь тем, как он дрожит, как его дыхание становится все более прерывистым. — Дядя, пожалуйста... — прошептал он, и его пальцы сжали мои волосы. — Пожалуйста... Я провел языком по его входу, проникая внутрь, и он вскрикнул — громко, звонко, и этот звук разнесся по септе, отражаясь от стен, смешиваясь с шепотом свечей и запахом ладана. — Да... — выдохнул он, и его тело выгнулось дугой, подаваясь навстречу мне. — Да, дядя... Проникал языком глубже, чувствуя, как он раскрывается передо мной, как его мышцы расслабляются, принимая меня. Я слышал его стоны, чувствовал, как его пальцы вплетаются в мои волосы, как его бедра двигаются в такт с моими движениями. — Ты такой сладкий, — прошептал я, отрываясь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он застонал в ответ, и я снова приник к нему, на этот раз вводя язык глубже, чувствуя, как он подается назад, как его тело становится все более податливым, как его стоны становятся все громче. Я добавил палец, вводя его вместе с языком, чувствуя, как он вздрагивает от неожиданности, как его мышцы сжимаются вокруг меня. Я двигал пальцем медленно, ощущая его изнутри, чувствуя, как он горячий и влажный, как его тело отвечает на каждое мое движение. — Еще... — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным. Двигал пальцами внутри него, растягивая его, подготавливая для себя, чувствуя, как он становится все более влажным, как его тело принимает меня все легче и легче. Я добавлял третий палец, и он застонал, его голос сорвался на крик, и я чувствовал, как он сжимается вокруг меня. — Я готов, — прошептал он, и в его голосе слышалась мольба. — Дядя, я готов. Пожалуйста, возьми меня. Я поднялся, чувствуя, как кровь пульсирует в моих жилах, как желание затапливает каждую клетку моего тела, стал позади него, и мои руки легли на его бедра, разводя их шире, открывая его для меня. Моя ладонь скользнула по его спине, чувствуя, как под пальцами дрожит каждая мышца, провел большим пальцем по его позвоночнику, считая позвонки, и он выгнулся под моей рукой, словно кошка, ищущая ласки. — Посмотри на них, — прошептал я, касаясь губами его уха, и моя рука легла на его затылок, поворачивая его голову к статуям Семерых. — Смотри, как они смотрят на нас. Они знают, что ты создан для меня. Он подчинился, его глаза встретились с каменными ликами, и я видел, как он вздрогнул, как его дыхание стало глубже. Я провел пальцами по его внутренней стороне бедра, и он раздвинул ноги шире, открывая себя, доверяясь мне полностью. Взял свой член в руку и провел головкой по его влажному входу, чувствуя, как он пульсирует, ожидая меня. Я касался его, дразня, входя лишь на самую малость и тут же отстраняясь, и каждый раз он вздыхал, подаваясь мне навстречу, его бедра двигались в такт с моими движениями. — Ты хочешь этого? — спросил я, и мой голос был низким, хриплым от желания. — Ты хочешь чувствовать меня внутри? — Да, — выдохнул он, и его голос сорвался на стон. — Дядя, пожалуйста... Я хочу чувствовать тебя... Я хочу, чтобы ты наполнил меня... Я вошел в него медленно, чувствуя, как его тело раскрывается передо мной, как горячая плоть обхватывает меня, принимая с каждой секундой все глубже. Он замер на мгновение, и я чувствовал, как он напряжен, как его дыхание задерживается в груди, когда я погружаюсь в него до самого основания. Его пальцы вцепились в край алтаря, костяшки побелели, и я слышал, как он выдохнул — долго, протяжно, почти беззвучно. Я замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его мышцы пульсируют вокруг меня, как он медленно расслабляется, принимая мой размер. Я гладил его спину, касаясь губами его позвоночника, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. — Тихо, маленький, — прошептал я. — Я здесь, с тобой. Он кивнул, и я почувствовал, как его тело становится мягче, как он начинает двигаться — едва заметно, почти неуловимо, но я чувствовал каждое его движение, каждое сокращение его мышц. Я начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя каждое движение, каждое сокращение его мышц вокруг меня. Я слышал его стоны, чувствовал, как он подается навстречу мне, как его тело становится все более влажным, как его дыхание становится все более прерывистым. Я ускорился, вбиваясь в него снова и снова, чувствуя, как он дрожит подо мной, как его крики становятся все громче, как его пальцы вцепляются в мои волосы, притягивая меня ближе. — Да... — стонал он, и его голос был хриплым, сорванным. — Да, дядя... еще... Я сжал его бедра, вбиваясь в него сильнее, быстрее, чувствуя, как его тело становится влажным от пота, как капли стекают по его позвоночнику, смешиваясь с моей слюной и смазкой. Я видел, как его член наливается кровью, как он начинает двигаться в такт с моими толчками, не в силах сдержаться. — Дядя... — застонал он, и его голос сорвался на крик, когда я ударил особенно глубоко. — Я сейчас... я... Почувствовал, как он содрогается, как его тело выгибается дугой, как он кричит, изливаясь в мою руку горячей жидкостью, его внутренности сжимаются вокруг меня, и это ощущение толкает меня за грань. Я вошел в него глубоко, чувствуя, как мое тело взрывается, как я наполняю его собой. — Ты мой, — прошептал я, касаясь губами его волос. — Навсегда. — Твой, — повторил он, и в его голосе была тихая, полная покорность.