Заря

Правило №56: длительность рабочего дня здесь может быть хоть четырнадцать, хоть двадцать часов в сутки, и никого не волнует, что ты валишься с ног от усталости, пока твой сосед по цеху умирает от туберкулёза. Правило №84: работа есть святая обязанность абсолютно каждого жителя Северного района, только благодаря работе есть шанс прожить хотя бы... до завтра. — Я скоро окочурюсь тут к чёртовой матери. Наперекор словам громыхнул тяжёлый, металлический звук. Несколько огромных кувалд, тягаемых здоровенными, откормленными лучшим паем молотобойцев, разом под счёт упали на пока ещё бесформенные куски металла, проковывая из них болванки осей и валов. Как только звук стих, а кувалды приподнялись над изделиями под крик "Раз, два..!" смотрящего за процессом прораба, чтобы через несколько секунд с новой силой рухнуть, Кару продолжил: — Этот завод из меня как будто жизнь пьёт. Бам! — кувалды снова отбили бесформенные железки со специфически громким и неприятным звуком, которого, однако, Кару уже давно не пугался. — Вот умру я, и что ты будешь без меня здесь делать, а? Вместе с громыхнувшим ударом на шею Кару прилетела затрещина. Он картинно зашипел от боли, потёр ушиб, размазав по и без того грязной коже что-то чёрное и маслянистое со своих перчаток, и показал Руслану средний палец. — Сам нахуй иди. Руслан, не отвлекаясь от работы, скривил такое лицо, что стало тошно. Выверенными до автомата движениями он вырезал по лекалам детали из металлических листов. Рычажные ножницы, собранные им самим же, здоровенными заточенными зубами откусывали нужную форму, чтобы затем из-под них можно было достать пластины, что так и норовили необработанными краями порезать загрубевшие руки. Тупая работа. Только толкай листы да тяни рычаг — и вроде бы ничего сложного, если не знать, что до этого Руслан отпахал без малого шестнадцать часов, за которые сменил уже четыре производства, по четыре часа на смену каждого, что в глазах у него рябит, а тело стремится к скорой отключке. Северный машиностроительный завод с народным названием "Металл-Север" устанавливал расписание исключительно мерзкое и тяжёлое: новая смена из рабочих, до этого проспавших всего четыре часа, заступала сначала на те процессы, которые требовали сил крепких и энергичных мужчин, коими, естественно, полуголодные и больные рабочие назваться никак не могли; через четыре часа они переходили на процессы, которые считались менее выматывающими, но считались они таковыми исключительно по мнению начальства. За двадцать часов один рабочий, заступающий на смену квалифицированным кадром, проходил пять процессов, последний из которых оказывался полнейшей дрянью, не требующей никакого ума — смазывание механизмов маслами или, что было совсем худо, глиномешение, то самое, когда отёкшими ногами в огромном чане нужно было переминать комки ледяной глины, пока она не становилась однородной хлюпающей массой. Спустя двадцать часов, во время которых средний рабочий получал два приёма пищи — в отличие от молотобойцев, которых кормили и получше, и почаще — он возвращался в пристроенные к заводу бараки, называвшиеся громким словом "Общежитие №...", где падал на прохудившиеся шконки и отрубался, не снимая грязной робы, чтобы через четыре часа вновь открыть глаза, возненавидеть свою жизнь ещё больше, получить завтрак и вернуться к своим станкам. Руслан выглядел плохо, как и все остальные рабочие завода "Металл-Север". Тело его было тощим и серым, глаза уже навсегда потеряли некогда яркий зелёный цвет, а рыжие волосы сыпались, стоило только провести по ним ладонью или снять с головы затёртую до дыр кепку. Он работал на "Металл-Севере" всего лишь пару месяцев, а уже напоминал ходячий трупешник, из-за чего Кару всерьёз задумывался о том, что скоро его вынесут из цеха вперёд ногами, как это частенько бывало в их холодных кирпичных стенах. Сам Кару, работая меньше месяца — его перевели на завод как раз заместо того высокого блаженного парнишки, у которого остановилось сердце прямо в литейном цеху — выглядел чутка живее и энергичнее, но Руслан, осматривая его своими красными от лопнувших сосудов глазами, уже видел, что ещё немного, и Кару начнёт угасать, как и все в этом проклятом месте. Они были соседями по бараку, спали в метре друг от друга, деля несчастные восемь квадратов пространства и две скрипучие железные койки с воняющими сыростью матрацами. Кару был раздражающим, по большей части из-за его вечной болтовни и как будто не иссякающего жизнелюбия, и Руслан действительно бесился от его компании, хотя в глубине души даже был рад иметь кого-то, кто ощущался ярким пятном в этом аду. — Вот если бы можно было уехать куда-нибудь далеко-далеко... — мечтательно вздохнул Кару. Руслан перебил его. — Не трави душу. Я уже достаточно наслушался твоего нытья. Кару фыркнул и закатил глаза. Хотел огрызнуться, но в голову ничего не приходило, да и Руслан разговаривать, видимо, был не в настроении. Он всегда воспринимал в штыки мечты Кару о том, чтобы бросить этот осточертевший Север и смотаться куда-нибудь, где не нужно упахиваться до обморока ради продовольственной карточки с дрянным суточным паем. — Я и не ною, я рассуждаю, — всё равно продолжал гнуть свою линию Кару, — Вот помнишь, мужики с Угольного рассказывали про то, что на западе есть люди с кучей оружия? Им-то точно работать, как мы, не надо... Или вот Восток. Помнишь слухи про Восток? Говорят, что там... — Говорят, в цеху кур доят. Замолчи нахуй, прошу тебя. И тон Руслана на этот раз звучал иначе. Кару вгляделся в лицо товарища: Руслану становилось откровенно хреново. Выражение его было натянуто, как будто Руслан хотел прокашляться, зрачки его тревожно забегали и сам он покосился, вцепившись в рычаг, чтобы не упасть. Механизм, подчиняющийся рычагу, сработал не вовремя, сомкнув резаки на листе металла слишком рано, от чего вырезанная деталь получилась не по лекалу, а значит — бракованной. Кару встревоженно попытался придержать Руслана за плечи, но решив — и решив верно — что спрятать брак от глаз надсмотрщика будет поважнее, опустился к полу и ловко поддел деталь. И он смог бы быстренько припрятать её за полы своей рабочей куртки, чтобы затем отнести в общую кучу отходов, которые перерабатывались по второму кругу, но не успел — на кисть наступила чужая нога в кожаном берце, придавив руку к полу. Кару поднял глаза и почувствовал, как язык прикипел к нёбу. — Какого хера ты делаешь?! Басистый голос надсмотрщика, здоровенного, злого, как некормленная собака, прогромыхал сверху вниз. Кару вжал голову в плечи — ему казалось, что голос этот полутонным валуном опускается ему на шею. Надсмотрщик убирать ногу не спешил, напротив, в силу своей мерзотности надавил на руку сильнее, силясь вызвать у Кару страдальческое выражение на лице. — Я ещё раз спрашиваю — какого хера?! Кару покосился на Руслана, но выцепил взглядом только его полусогнутые колени. — Я другу помогал, — ответил он, надеясь, что его пронесёт, что надсмотрщик хотя бы сегодня не окажется конченой мразью, и что хотя бы на миг судьба над ними смилостивится и оградит от надвигающегося шторма. Пальцы под подошвой начинали ныть, стёршиеся суставы пронзила острая боль. Кару даже не пытался ими пошевелить. Надсмотрщик сам достал испорченную пластину, недобро осмотрел её, Кару, лекальные ножницы, а затем молча и резко замахнулся. Он со всей своей звериной дури швырнул кусок металла прямо в лицо Руслана, а тот, не сумев выцепить мутным взглядом замах вовремя, прикрыл лицо слишком поздно. Раскрутившийся в полёте лист вскользь прошёлся по рукаву робы, порезав ткань и руку, но острый конец детали всё равно коснулся лица и рассёк бровь и кожу на виске. — Ты что, блять, делаешь!? — рявкнул Кару и попытался таки выдернуть свою руку, но чужая лапа сгребла его отросшие лохмы быстрее и потянула вверх, заставляя встать. Кару зашипел, но не повиноваться не смог. Он уже видел, как покрасневшее от ярости лицо надсмотрщика приближается к нему, чтобы окатить ором, брызгами слюны и запахом кариозной вони, как вдруг из-за его плеча выглянул другой человек, до этого на заводе не мелькавший, и окликнул его безэмоциональным: — Эй. Надсмотрщик покосился на него, и тут же его страшная, как сгнивший кочан капусты, рожа разгладилась, а с щёк начал сходить нездоровый румянец. Он выпустил волосы Кару и выпрямился, словно ребёнок перед тем, как родитель начнёт его отчитывать. — О, здравствуйте. Вы уже пожаловали? Не заметил, извините, я... Он залепетал неуверенной, сбивчивой скороговоркой, сложив за спиной лапы. Кару и Руслан переглянулись между собой и молча пожалели о том, что никак не могут запечатлеть эту картину: надсмотрщик впервые с кем-то лебезил, плохо скрывая свой страх перед... Перед ними стояли несколько. Группка людей, по виду и одежде которых сразу можно было смекнуть — элита. В их лицах — всё правление Севером, от бараков Подземки до шахт Угольного, и знать это обязан был каждый ребёнок и старик, топтавший их землю. — Пиздец, — прошептал одними губами Кару, однако каким-то образом его речь дошла до ушей того, что был ниже всех ростом — человек, выглядящий чересчур чисто для их обсмоленного цеха, улыбнулся ему странной, как будто бы журящей улыбкой и еле заметно покачал головой. Кару стало не по себе. Он отступил пару шагов назад, к Руслану, положил руку ему на спину, поддерживая грозящее вот-вот упасть тело, и они оба принялись наблюдать во все глаза. — Ваши оправдания ни к чему, — мягкий, обманчивый голос остановил поток оправданий надсмотрщика, — Мы здесь только для того, чтобы проверить техническое обеспечение цехов и условия жизни рабочих. Без ваших комментариев. Маленького роста человек выставил ладонь, без слов приказывая заткнуться. И Руслан, и Кару, и надсмотрщик, и каждая собака в этой проклятой дыре знали Тумова Матвея Борисовича — человека, который один из немногих успел пожить ещё в Старом мире, пережить Катастрофу и не сдохнуть в последующие года три от новых болезней или от рук взбесновавшегося населения. Человека, который ещё помнил, зачем людям нужны были отчества, политика и деньги. Никто не знал точно, как так вышло, что мелкий, некрепкий человечек вдруг оказался за рулём огромной неуправляемой машины, что стала называться Севером лишь несколько лет назад. Он в какой-то суматохе, разразившейся между тогдашней бесталанной верхушкой, смог выгрызть себе тёплое место, чтобы затем утвердить на нём свою единоличную задницу и закрутить их районом так, как было нужно ему. При Борисовиче Север начал отстраиваться, расти, привлекать на свою территорию людей голодных и потерянных, развиваться так быстро, как не развивался ни один другой Район на десять тысяч километров вокруг, но за всем этим стояло новообразовавшееся рабство на заводах и полях, система питания по карточкам, за которые обезумевшие от усталости работяги шли на грабежи и убийства таких же несчастных, и наказания за тунеядство. То самое тунеядство — слово, будто бы вживлённое в головы — было наистрашнейшим грехом, на который шли только редкие отчаявшиеся, да и те не доводили дело до конца. За всем этим стоял Матвей Борисович и его тесный круг управленцев, которые сидели себе спокойненько в возвышающейся неофициальной столицей над всем Севером Научке, жрали столько, сколько хотели, и в хуй не ставили жизни обыкновенных отбросов, по факту рождения обязанных пахать на благо... кого-то. А сейчас этот Бог Севера, спустившийся со своих небес, стоял среди них — грязных, тощих, больных — и мило улыбался, подсчитывая в своей хитровыебанной башке, сколько тонн металлической рухляди выплюнет завод за месяц. Стоял и тёплым взглядом скользил по лязгающим, скрипящим, хрипящим механизмам, абсолютно не замечая пресмыкания надсмотрщика и вперившиеся в него глаза рабочих. — Условия жизни рабочих вы хотите проверить? Серьёзно, блять? Вся компания в миг обернулась на Руслана. Тот, скинув с себя Кару, который молящим шёпотом просил его замолчать, сделал шаг вперёд — не без усилий, естественно. Надсмотрщик было хотел рыпнуться к нему, но не посмел: при таких шишках, что стояли у него за спиной, вести себя нужно было хорошо. Руслан продолжил: — Вы реально не знаете, что ваши рабочие дохнут, как мухи, потому что хуярят сутками? Что живут, как последние твари? Что друг друга за карточки убивают? — Рус, пожалуйста... — Кару, зашкеренно переводя взгляд с Руслана на компашку Матвея Борисовича, тянул его за порванный рукав. Руслан не обращал на него внимания. — Этот, — он махнул рукой на надсмотрщика, — меня сейчас чуть металлическим листом не перерезал, и вы хотите сказать, что не заметили этого? Вы не знаете, как над нами издеваются такие мрази, как он?! От собственного голоса Руслан не заметил, как постепенно цех притих, а рабочие вжались в свои станки, безропотные, как самый настоящий скот. Они смотрели на взбесившегося парня, уже мысленно похоронив его, и молчали, даже не перекидывались друг с другом. Тут к Руслану подошёл какой-то тип с по-детски здоровым личиком — до этого он крутился вокруг Борисовича, что-то записывая себе в бумажонки. Длинный, как шпала, он комично затмевал собой их низкорослого Божка. — Я попрошу вас успокоиться. Если вы хотите подать жалобу... — Да нахуй иди со своей жалобой! Малец замолчал, поражённый грубостью, однако не выразил никакого удивления. Руслан смотрел прямо ему в глаза: синие, чистые, без тени усталости или нужды, и чувствовал себя паршивее некуда. Этот золотой ребёнок никогда в жизни не будет стоять на подкашивающихся ногах, с рассечённым лицом и прилипшим к позвоночнику желудком, и орать о том, как несправедлив к нему мир. Руслан не знал его, но ненавидел так, что руки сами тянулись его удушить. И Руслан, и пацан открыли одновременно рты, чтобы сказать обязательно что-нибудь грубое, гвоздистое, но вкрадчивый голос оказался быстрее: — Вы так эмоциональны, молодой человек. Матвей Борисович легко отодвинул того пацана и сам приблизился к Руслану вплотную. Потянулся к его ране, но тот одёрнулся, словно догадываясь, что сейчас отхватит по полной. Матвей Борисович на этот жест лишь улыбнулся. Только сейчас Руслан заметил, что он опирался на трость: красивая лакированная палка сверкала причудливым наболдажником в виде головы какого-то невиданного зверя. Почему-то сразу пришло в голову, насколько этой бандурой больно получать по спине. На слова Матвея Борисовича Руслан не ответил — он задохнулся от возмущения. Эмоциональный? Он? Старый ублюдок даже не догадывался о том, что все его эмоции давным-давно были выжжены смрадом бараков, химией из цеха обработки и переодическими встрясками надсмотрщиков. Мелкая мразь жила припеваюче и не грызлась за каждый прожитый день, но смела учить его — сына помойки и ранней, никем не замеченной смерти. — Знаете, — на распев продолжал Матвей Борисович, заботливо поправляя на груди Руслана робу, — Каждый человек ответственен за себя сам. Если вы хотите себе лучшей жизни, в которой вас не будут бить, а будут кормить сытнее, то, думаю, вам необходимо начать хотя бы чуточку лучше работать для этого, а не устраивать перед нами шоу. Вы согласны? Горло Руслана обдало кипятком. Он не мог поверить ушам: ему и правда не послышалось? Этот Божок сейчас действительно посоветовал ему... работать? Руслан тупо вперился в улыбающееся лицо Матвея Борисовича и не произнёс ни слова. Земля начала уходить из-под его ног, и он осел прямо в руки Бога, облачённые в перчатки. Тот удерживал его легко и не мог не догадаться, что вес Руслана был критически низким, но, может быть, он не обратил на это суждение ни капли внимания, потому что тут же перехвативший тело Кару оттащил Руслана подальше, параллельно извиняясь. Матвей Борисович сказал что-то ещё, но что и кому — Руслан уже не слышал. Шум в ушах и полнейший вакуум в голове. Он опустился коленями на пол, не думая о том, что ему сейчас может прилететь под дых триклятый берец. Но никакого удара не было. Он видел, как несколько пар ног протопали мимо него, дальше по цеху, а рядом остался только без конца бормочащий Кару, который растирал Руслану уши и тряс за плечи. Голова разболелась, но Руслан начал приходить в себя: чёрная пелена перед глазами спáла, и теперь он видел эти тошнотные затравленные лица, что поглядывали на него, неуверенно возвращаясь к работе. Подняться сил не было, хотелось упасть на пол окончательно, растянуться и уснуть прямо здесь, но вместо этого Руслан лишь тяжело развернулся к беспокойному Кару и спросил: — Так что ты там говорил про Восток?