Разбитая рамка

Ссоры никогда не давались Йеджи легко. Она любила — так сильно, что порой это губило её саму. Её громкий говор и открытый характер всегда делали их с Рюджин ссоры по-настоящему шумными и не всегда с особым смыслом. Просто Йеджи не умела иначе. Не умела говорить тихо, когда внутри всё кипело. Не умела прятать страх за спокойствием. — Меня достали твои выходки, Хван, — крикнула наконец Рюджин, которой было совершенно не свойственно повышать тон во время ссор. Голос сорвался, и она сама удивилась этому. Будто только что прорвало плотину, которую она так долго держала. — Ты вообще помнишь, почему мы начали ругаться? Йеджи замерла лишь на секунду, но выглядело это так, будто она готовится к ещё более громкому говору. Так оно и оказалось. — Какая нахуй разница, — рявкнула Йеджи в ответ, с грохотом вбивая кулак в стол. Чашка на нем подпрыгнула, и чай расплескался по деревянной поверхности, оставляя за собой темную дорожку. — Главное, что ты опять виновата, Рюджин! В голосе проскользнула тихая, незаметная нотка обиды, которую Йеджи так хорошо скрывает. В этот день Рюджин снова ушла из дома, не предупредив, не сказав ни слова, и вернулась буквально час назад. Она не вдавалась в подробности произошедшего. Просто вышла, без телефона и связи, заставляя Йеджи переживать снова. — Я ушла в магазин, — тихо прошептала Рюджин. — Ты спала, я не хотела тебя будить. Я вернулась через двадцать минут. — Ты вернулась через час! — снова крикнула Йеджи. — Телефон был разряжен, я не стала его брать, — Рюджин кивнула на пакет у своих ног, где лежал хлеб и йогурт, который так любила Йеджи. Обычный йогурт, с персиком. Всё, что она могла сделать, чтобы показать: я думала о тебе, правда.  Йеджи закрыла рот, потом нахмурилась. Ей не нравилось, что Рюджин всегда так спокойно с ней общается. Что Рюджин никогда ей не врёт. И вся эта дурацкая прямота и честность. Йеджи хотелось кричать с каждым разом всё громче и громче. Что на каждый её удар Рюджин никогда не тронет её в ответ. И от этого становилось только больнее. — Ты... ты могла бы оставить записку, — выдохнула Йеджи, проводя ладонями по влажной коже лица — Хоть что-то, чтобы я не волновалась! Я встаю, тебя нет, бог знает, что с тобой случилось! — Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь. — Нет, не знаю! — снова крикнула Йеджи, теряя весь свой самоконтроль. — Ты могла упасть, тебя могла сбить машина... ты могла уйти и не вернуться, потому что я слишком громкая, слишком требовательная... опять. Она снова замолчала, просто не в силах что-либо говорить. Потому что сейчас их разговор был совсем не про магазин. Никогда не был. Рюджин сделала шаг. Тихий, медленный, будто к раненому зверьку. — Йеджи... — Не подходи! Йеджи развернулась, метнулась в сторону дивана, стоящего в самом углу гостиной. Её шаги были уверенными, хоть и дрожали. Широкие, размашистые, будто она пыталась убежать от самой себя. С каждым движением она задевала всё больше предметов, которые стояли неровно — пульт, кружка, старая книга, все летело на белоснежный ковер. И одним из таких предметов оказалась рамка. Обычная деревянная рамка со стеклом, где за ним красиво таилась их фотография. Йеджи задела её рукой, и та с пронзительным треском полетела на пол лицом вниз. Маленькие осколки разлетелись по полу, сверкая в свете лампы, а фотография медленно выпала из рамки прямо на стеклянную крошку. Йеджи замерла, опуская взгляд на битое воспоминание. В глазах металась паника, будто треснуло не стекло — нет. Будто треснуло что-то внутри, разливаясь в грудной клетке колющей болью. — Я уберу, — Рюджин подошла ближе, садясь на корточки и собирая стеклянную крошку с пола. Она делала это аккуратно, бережно, будто каждая деталь имела значение. — Не надо, ты... ты порежешься, — голос Йеджи теперь был не настолько громким. Он стал тихим, будто она нашкодивший ребёнок. — Я сейчас всё уберу. Йеджи металась по комнате, ища веник и совок, пока Рюджин медленно собирала осколки в ладонь. Фотография на полу была всё такой же яркой, живой. Воспоминания в ней плескались красками, которые сохранили свою насыщенность под стеклом. На фотографии они с Рюджин стояли счастливые на берегу моря. Там, где ветер небрежно раскидывал волосы, где солёная вода щипала губы, пока они целовались на пирсе. Йеджи помнила тот день до мельчайших подробностей: песок, который забивался в обувь, запах водорослей, смех Рюджин. Тогда всё было просто. Тогда не нужно было искать слова. Йеджи наконец нашла веник. Вернулась, остановилась в проёме, глядя на Рюджин, которая всё ещё сидела на корточках и собирала осколки.  — Ты порезалась, — прошептала Йеджи. Рюджин посмотрела на свою руку, на кровь, которая медленно собиралась в каплю, потом перевела взгляд на Йеджи. — Ерунда. Она подняла фотографию, стряхнула с неё стеклянную пыль и протянула Йеджи. Снимок был целым, ни царапины, ни скола. Стекло разбилось, но оно защитило то, что было действительно важно. — Я не хотела, — голос сорвался. — Я не хотела разбивать. Это... Йеджи подняла на неё глаза. В них стояли слёзы, она ненавидела плакать, но сейчас не могла сдержаться. Они текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я просто... я так боюсь, — выдавила она. — Что однажды ты не вернёшься. Что я скажу что-то не то, слишком громко, слишком резко, и ты устанешь. И всё. Рюджин смотрела на неё долго. Мягко, устало, тепло. Потом протянула руку и стёрла пальцем слезу с её щеки. — Я не устану.