I Should’ve Slept Instead

В картинге всё было просто. Юношеская влюбленность пахла дешевым гелем для душа, бензином, и каким-то невероятным чудом цвела в адреналине на раздолбанном треке для картинга. Ландо, на пару лет старше и опытнее, но все же компактно складывался в яркую картину, состоящую из смеха, непослушных кудряшек и улыбок. А еще он удобно укладывался на плечо Оскара, который ценил эти короткие минуты уединения и всегда улыбался, слушая тихий бубнеж Ландо об их совместном будущем.       — Мы будем гонять в одной команде, Оск. Обязательно. И никто нам не запретит быть вместе, — горячо обещал Ландо, утыкаясь носом в плечо Пиастри. Оскар тогда верил. Он засыпал, разглядывая пиксельный экран телефона, лишь бы дождаться сообщения от Ландо после очередных тестов. В три часа ночи экран вспыхнул, заливая тесную комнату недорогого итальянского отеля резким белым светом. Пиастри вздрогнул. На следующее утро — точнее, уже через четыре часа — у него была важнейшая неофициальная практика перед финалом европейского чемпионата по картингу. На трассу должны были приехать скауты молодежных программ. Будильник стоял на 6:30. Каждый нейрон его тела умолял выключить мобильный и провалиться в сон. Но на экране светилось: ты спишь? пожалуйста, скажи, что нет Оскар вздохнул, чувствуя, как сердце привычно ухает куда-то вниз. Ландо гонял на другом треке, за сотни километров отсюда, и у него, судя по всему, снова сдавали нервы. Норрис всегда был эмоциональным штормом, Оскар же всегда старался оставаться спокойным. Он перевернулся на живот и набрал:

не сплю. что случилось?

Ответ пришел мгновенно. Ландо строчил огромные куски текста, путая буквы от волнения. «Отец недоволен временами... Механики говорят, что я слишком агрессивно прохожу повороты... Оск, мне кажется, я всё завалю... Если я не выиграю эту гонку, меня не возьмут в старшие формулы...» Оскар читал, чувствуя, как слипаются глаза. Ему было пятнадцать. Он безумно устал. Ему самому нужна была поддержка, потому что завтрашний день решал его собственную судьбу. Но Ландо паниковал. Ландо нуждался в нем.

эй...послушай меня

ты лучший на этой трассе

помнишь, как ты проходил третий поворот в Валенсии?

сделай то же самое здесь

твой отец просто переживает

ты справишься, Ландо. я верю в тебя

Оскар печатал медленно, бережно и аккуратно подбирая слова. Они переписывались до пяти утра. Оскар буквально по крупицам собирал уверенность Ландо, отдавая взамен свои собственные силы. Когда Норрис наконец написал: «Спасибо, Оск. Ты мой спаситель. Теперь я могу уснуть. Люблю тебя», у Оскара оставалось всего полтора часа до подъема. Он закрыл глаза, но сон уже не шел. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом. В восемь утра на треке в Лонато стоял оглушительный гул моторов и резкий запах касторового масла. Оскар сидел в своем карте, тупо уставившись на руль. Под глазами залегли серые тени, а реакция казалась пугающе медленной.       — Пиастри! На выезд! Живее! — крикнул главный инженер команды, недовольно глядя на часы. Оскар с трудом натянул шлем. Визор опустился, отсекая лишние звуки, но туман в голове никуда не делся. Первые три круга были катастрофой. Оскар промахивался мимо апексов, слишком поздно тормозил, а на выходе из шпильки его карт едва не развернуло — подвела секундная потеря концентрации. Скауты на пит-лейн хмурились, делая пометки в своих планшетах. После окончания сессии, стоило Оскару едва заглушить мотор и снять шлем, к нему быстрыми шагами подошел взбешенный отец и руководитель команды.       — Что это было, Оскар?! — рявкнул мужчина, скрестив руки на груди. — Ты ехал как сонная муха! Ты опаздывал на каждое торможение на полсекунды! Мы ради этого везли тебя в Италию? Чтобы ты позорился перед менеджерами?       — Извините, — тихо сказал Оскар, разглядывая свои гоночные ботинки. Горло сдавило от обиды и дикой усталости. Ему хотелось провалиться сквозь землю.       — Твои глаза стеклянные, Оскар. Ты вообще спал сегодня? — строго спросил отец, внимательно вглядываясь в лицо сына. — Если ты думаешь, что в больших гонках можно полночи играть в приставку или сидеть в телефоне, а потом выигрывать, то ты ошибаешься. Твоя карьера закончится, так и не начавшись. Ты безответственный. Оскар промолчал. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что спасал психику Ландо Норриса. Он просто кивнул, принимая на себя весь удар, всю вину и всю злость. В этот момент телефон в кармане его куртки завибрировал. Оскар незаметно достал его. оск! я взял поул!! представляешь?! папа улыбается, механики в восторге! я самый счастливый на свете! Оскар посмотрел на сообщения, затем на рассерженного инженера, который продолжал отчитывать его за проваленную тренировку. Пиастри заблокировал экран. Было больно, глаза все еще щипало от недосыпа и несправедливости, успокаивала лишь одна мысль: «Ландо счастлив. Наверное, это того стоило». Но чем выше они поднимались по карьерной лестнице — через Формулу-4 и Формулу-3 — тем сильнее менялся воздух вокруг. В Формуле-3 Ландо уже вовсю обрабатывали менеджеры. Ему создавали образ «золотого мальчика», веселого стримера, новой надежды Британии. Оскар, который только начал пробиваться наверх, наблюдал за этим из угла моторхоума. Между ними всё чаще вставали чужие люди. Ландо теперь редко оставался один. Тайные встречи превратились в быстрые, вороватые поцелуи в пустых боксах между сессиями, если им вообще удавалось быть в одной стране, а не рассекать воздух на противоположных сторонах земного шара.       — Мы не можем рисковать, Оск, — шептал Ландо, оглядываясь на дверь, пока его пальцы судорожно сжимали запястье Пиастри. — Если пресса узнает...ты же понимаешь. Мой контракт с McLaren на кону. Мне нужно быть идеальным.       — Я понимаю, — тихо отвечал Оскар. Он всегда всё понимал. А потом случился окончательный переход Ландо в Формулу-1. Телефон Оскара замолчал. Сначала на дни, потом на недели. Ландо выбрал карьеру, медийность и статус главного холостяка паддока. Оскар остался в младших сериях один — собирать себя по кускам. Но вместо того, чтобы сломаться, он разозлился. Своё разбитое сердце он переплавил в ледяное, пугающее хладнокровие на трассе. Он взял титул Ф3, затем с ходу титул Ф2. Он знал, что заставит мир говорить о себе. Но злость — плохое топливо для долгосрочных поездок. Она выжигает изнутри. И Оскар, с его поразительной внутренней мудростью, вовремя это понял. Постепенно, с каждой новой победой, с каждым идеальным кругом, лед внутри него начал таять, уступая место чему-то совершенно другому. Обида на Ландо, которая раньше колола под ребрами при виде неоновых вывесок Формулы-1 с чужим именем, со временем просто испарилась, растаяла под теплым австралийским солнцем. Оскар вдруг осознал, что гоняет не ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Не ради мести. Он гоняет, потому что любит этот спорт. Его хладнокровие перестало быть пугающим — оно стало его суперсилой, его внутренним штилем. На смену глухому раздражению пришла абсолютная, звенящая уверенность в себе. Оскар научился дышать полной грудью. Он начал искренне смеяться со своей новой командой, ценить утреннее солнце над трассой и получать чистый, детский восторг от того, как машина слушается каждого микродвижения его пальцев. Он больше не был сломанным мальчиком, который прячется за маской равнодушия. Он нашел свое собственное, независимое ни от кого счастье — в шлеме, на подиуме и внутри себя. И когда он наконец шагнул в паддок Формулы-1, он уже не был луной, которая просто отражала чужой свет, он сам стал солнцем - прекрасным, теплым и недосягаемым.

***

Ландо шел по стеклянному коридору технологического центра, привычно листая телефон. Он знал, что команда подписала нового напарника вместо Риккардо. Знал, что это Пиастри. Но внутри Норриса не было тревоги, в нем жила глупая, эгоистичная уверенность: Оскар возвращается ко мне. Он столько лет шел за мной, он не мог разлюбить. Ландо толкнул дверь брифинг-рума, готовый улыбнуться своей фирменной широкой улыбкой, обнять Оскара, сказать что-то вроде: «Эй, как в старые добрые?». Слова застряли у него в горле. Оскар сидел за столом. Но это был не тот мягкий, уступчивый мальчик из картинга. Перед Ландо сидел взрослый, широкоплечий мужчина в командном поло. Его взгляд — прямой, спокойный и абсолютно равнодушный — скользнул по Ландо, как по элементу интерьера.       — Привет, Ландо, — ровным голосом произнес Оскар и протянул руку для сухого рукопожатия. Никаких объятий. Никакой искры в глазах. Ландо застыл, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного предчувствия. Напряжение в комнате мгновенно подскочило до максимума.       — Рад работать вместе, — добавил Оскар, возвращаясь к изучению телеметрии на планшете. Ландо сел напротив, и весь брифинг он не мог избавиться от ощущения, что задыхается. Оскар общался с инженерами четко, уверенно, шутил с механиками, улыбался пиарщикам. Он был по-настоящему счастлив, доволен своей жизнью и своим успехом. Но стоило Ландо попытаться вклиниться в разговор или поймать его взгляд, как Оскар мгновенно включал «профессиональный режим». Отрезан, изолирован, недоступен. Ландо привык, что все крутятся вокруг него. А Оскар... Оскар просто вычеркнул его из системы координат. И это сводило Норриса с ума на протяжении месяцев. Ландо правда казалось, что он теряет рассудок. Если бы Оскар злился, кричал или хотя бы бросал на него яростные взгляды в моторхоуме, Норрису было бы легче. К чужой злости можно подобрать ключ. Прощение за обиду можно вымолить. Но Пиастри выбрал самую страшную тактику — абсолютную, безупречную вежливость. Они провели вместе уже несколько гоночных уикендов, и Оскар вел себя как идеальный напарник. Он вовремя приходил на брифинги, спокойно делился телеметрией, кивал, когда Ландо предлагал стратегию на гонку, и даже ровно улыбался, когда медиа-служба McLaren заставляла их снимать глупые ролики для ТикТока. Но стоило камере выключиться, а инженерам закрыть ноутбуки, как Оскар исчезал. Между ними не было вражды — между ними была стеклянная стена толщиной в световой год. Оскар отвечал на вопросы Ландо четко и по делу, но никогда не задавал встречных. Никакого «Как дела?», никакого «Помнишь, как в картинге…». Оскар общался с ним точно так же, как с логистами команды или сотрудниками шинного центра. Вежливо. Профессионально. Пусто. И, что злило Ландо больше всего, Оскар не был замкнутым, безвкусным сухарем. Он изменился. В нем появилась та самая глубокая, теплая уверенность, которая манила людей как магнит. Пиастри постоянно был окружен вниманием. Механики его обожали, журналисты ловили каждое слово, а другие пилоты всё чаще задерживались у боксов McLaren, чтобы просто перекинуться с австралийцем парой фраз. Оскар светился этим внутренним, спокойным счастьем, к которому Ландо больше не имел никакого отношения. Хуже всего стало в Майами, на второй день уикенда. После парада пилотов Ландо стоял у входа в прохладную зону паддока, лениво потягивая воду из бутылки и краем глаза наблюдая за Оскаром. Пиастри стоял чуть поодаль, облокотившись на барьер, в своем полурасстегнутом гоночном комбинезоне, подставив лицо флоридскому солнцу. Он выглядел до невозможного хорошо. Вдруг к нему подошел Макс Ферстаппен. Ландо замер, сделав вид, что увлечен своим телефоном, но внутренне весь обратился в слух и зрение. Макс обычно не тратил время на пустую болтовню с новичками — он держался особняком, холодный и сосредоточенный на своих титулах. Но рядом с Оскаром трехкратный чемпион мира выглядел на удивление расслабленным. Макс подошел почти вплотную, нарушая все границы личного пространства, и что-то тихо сказал, отчего Оскар негромко, искренне рассмеялся — тем самым мягким смехом, который Ландо не слышал уже много лет. Ландо сжал пластиковую бутылку так, что она жалобно хрустнула. Из своего угла он отчетливо видел, как взгляд Макса скользнул по губам Оскара, а затем Ферстаппен протянул руку и как бы невзначай, слишком медленным движением, поправил завернувшийся воротник нательного белья Пиастри. Его пальцы на секунду задержались у шеи Оскара, открыто, не таясь, флиртуя прямо посреди шумного паддока. Макс что-то добавил, хитро прищурившись, и Оскар снова улыбнулся, качнув головой, но руку Ферстаппена не убрал. Они выглядели... органично. Два уверенных в себе гонщика, которые прекрасно понимают правила игры. Внутри Ландо поднялась удушливая, ядовитая волна ревности. Ему хотелось подойти, оттолкнуть Макса, закричать, что Оскар — его, что это его звонков ждал Оскар по ночам, что это его… Но Оскар больше не был его. Оскар вообще не смотрел в сторону Ландо. Когда Ферстаппен, напоследок хлопнув Пиастри по плечу, наконец ушел, Оскар повернулся, чтобы пойти в моторхоум. Его взгляд на долю секунды скользнул по застывшему, нетипично бледному Ландо. На мгновение Норрису показалось, что сейчас Оскар смутится или разозлится. Но Пиастри лишь едва заметно, чисто из вежливости, кивнул напарнику и прошел мимо, оставив после себя легкий шлейф дорогого парфюма и абсолютное, выжигающее осознание: Ландо здесь лишний. На Оскара претендует весь мир, а сам Оскар наконец-то счастлив — и в этом счастье для Ландо Норриса просто не осталось места.

***

И вот теперь — Монако. Тесная, душная раздевалка моторхоума после квалификации, где Оскар разгромил Ландо на его любимой трассе. Напряжение, копившееся годами, наконец рвануло. Ландо запер дверь, тяжело дыша, чувствуя себя униженным и брошенным.       — Ты ведешь себя так, будто меня не существует, Оскар! Хватит строить из себя робота. Мы же знаем, что было между нами. Оскар даже не вздрогнул. Он спокойно расстегивал комбинезон, методично складывая вещи.       — Было, Ландо. Ключевое слово — «было». Сейчас мы напарники.       — Да брось ты! — Ландо сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, отчаянно пытаясь поймать чужой взгляд, заглянуть в эту глубину, которая раньше прятала его в своих тихих водах от взрослого и шумного мира. — Ты можешь обманывать журналистов, можешь обманывать себя, но не меня! Пожалуйста, просто признайся, что все ещё любишь меня!! Оскар наконец остановился. Он повернулся к Ландо. В его темно-карих глазах не было ни злости, ни обиды. Только бесконечная, уставшая пустота человека, который переболел и вылечился.       — Знаешь, я помню, как жертвовал своим сном, чтобы пообщаться с тобой... — тихо, почти ностальгически произнес Оскар. Ландо на секунду замер. Надежда диким, болезненным огоньком вспыхнула в его груди. Ему показалось, что он победил. Он сделал еще шаг, протягивая руку, готовый коснуться плеча Оскара:       — Вот именно, Оск, просто вспомни.. Оскар слегка наклонил голову набок, и на его губах появилась едва заметная усмешка, после он продолжил:       — ...так вот, лучше бы я тогда спал. Оскар обошел застывшего Ландо, мягко толкнул дверь и вышел в яркий, шумный паддок, оставляя Норриса одного в темной раздевалке — наедине с его славой, его выбором и его абсолютным, оглушающим одиночеством.